Возраст Самозванца

В примерочной пахнет пластиком и чужим, впитавшимся в изнанку шторы потом. Кондиционер гудит где-то далеко, сюда долетает только вибрация. Я стою в костюме. Пиджак сидит так, будто его шили с меня. Плечи - впору, рукав - закрывает запястье, талия - нигде не жмёт и не болтается. За брезентовым занавесом щебетал продавец, молодой франт с безупречным пробором: «Классический крой, чистая шерсть - посмотрите, как выгодно оттенок вас подчёркивает». Оттенок лёг. Светло-серый, мышиный, взрослый. Я смотрю в зеркало. Оттуда смотрит мужчина. Не мальчик, не парень, не «молодой человек» в том смысле, когда это «подающий надежды». А именно мужчина. Двадцать пять лет. Костюм за двадцатник. Работа, где такие костюмы - униформа. Я поднимаю руку - мужчина в зеркале поднимает руку. Поправляю галстук - он поправляет. Всё синхронно. Всё правильно. И только одно «но». Это не я. Помню, как в детстве с дедом ходили в баню. Его тело - огромное, испещрённое шрамами, с венозными узлами на ногах. Он раздевался не стесняясь, намыливался жёсткой мочалкой, кряхтел. Однажды я спросил: «Дед, а ты себя внутри чувствуешь старым?». Он засмеялся, хлопнул себя по животу: «Чувствую себя пацаном, который в футбол гонял. А это, - кивнул на тело, - так, оболочка. Износилась просто». Тогда я не понял. Сейчас понимаю: оболочка износилась. Моя собственная оболочка вдруг стала чужой. Я всё тот же мальчишка, который вчера, кажется, бежал по школьному коридору, задевая плечом стены, и думал: скорей бы вырасти. А сегодня стою в примерочной и думаю: ты вырос. Не тот я, который внутри. Тот, внутренний, до сих пор не постиг премудростей налогов и не понял, зачем менять шины дважды в год. Он ждёт, что взрослые придут и укажут путь. А взрослые не приходят. Потому что взрослый теперь - это я. Из-за шторы просовывается рука продавца с ещё одним пиджаком, тёмно-синим. - Воды принести? - проговорил он. - Вы пока тут осмотритесь, при дневном свете. Я киваю. Он не видит. Киваю себе в зеркале. На пиджаке, на левом рукаве, качается пластиковая бирка с ценником и крошечная белая этикетка на нитке. На этикетке - состав, страна производитель, штрих-код. Я смотрю на неё и вдруг застываю. Бродил по магазину, примерял, смотрелся в большие зеркала, слушал щебет продавца - и ходил с этой нелепой биркой, как ребёнок, который забыл снять наклейку с новой куртки. Аккуратно отрываю её. Пластиковый ярлык остаётся на нитке, которая белым хвостиком торчит из рукава. Выхожу из примерочной. Продавец протягивает стакан воды. - Беру. - говорю. - Отлично. Будете в нём ходить или в сложить в коробку? - В нём. Он улыбается, достаёт ножницы, чтобы срезать лишние бирки. Я останавливаю его руку: - Оставьте. Я сам. Он смотрит с недоумением, но пожимает плечами. Пробивает чек. Оплачиваю картой - с неё списываются «взрослые деньги», заработанные на «взрослой работе», чтобы купить «взрослую одежду». Всё сходится. Выхожу на улицу. Солнце заливает стеклянные витрины. Я иду по тротуару в новом костюме, и в каждой витрине ловлю своё отражение. Серый силуэт. Куда-то спешит. По делам. Только на левом рукаве, если присмотреться, всё ещё торчит белая нитка с пластиковым хвостиком. Как напоминание. Как печать того пацана, который всё ещё живёт внутри. Вечером я возвращаюсь не домой. Я возвращаюсь в съёмную однушку на окраине, которую снимаю уже третий год. Ремонт - привет из советского прошлого, плита старая, окна выходят на помойку. Хозяин - нервный мужик с золотым зубом - приходит за деньгами первого числа и каждый раз обещает сделать косметический ремонт. Никогда не делает. Но здесь есть кошка. Маруся. Рыжая, исхудавшая, с белым пятном на шее. Подобранная котёнком пять лет назад - кто-то оставил в коробке у мусорного бака. Она встречает меня у порога, трётся о ноги, орёт своим противным голосом, требуя еды. Я захожу в спальню, вешаю пиджак на плечики, долго стою, глядя на него. Затем снимаю с себя всё. Рубашку, брюки, носки. Иду на кухню, наливаю воды из фильтра. Пью, глядя в окно. Маруся трётся о ноги, наливаю и ей - в её миску. Возвращаюсь в спальню. Достаю пиджак с плечиков. Надеваю. Ткань прохладная, чуть колючая. Стою перед зеркалом в спальне. Серый пиджак на голое тело, белая нитка на рукаве. Смешно. Страшно. Честно. Ложусь в кровать. В пиджаке. Смотрю в потолок. Рыжая запрыгивает рядом, топчется на груди, устраивается. Трёт мордой подбородок, мурчит. Засыпаю. Утром просыпаюсь - пиджак измялся, съехал набок, одна пола подо мной, другая сверху. Я встаю, иду в ванную, смотрю на себя помятого, сонного, в этом нелепом костюме. И улыбаюсь.

***

Бар выбрал не я. Друзья сказали: «Надо отметить, двадцать восемь всё-таки». Я предложил посидеть дома, пицца, настолки, как раньше. Но «как раньше» уже не формат. «Как раньше» - это для студентов. А мы взрослые люди. Нам нужен «нормальный бар с нормальной кухней». Я согласился. Потому что спорить - значит сразу включить режим «скучного взрослого», а я как раз доказываю всем, что я ещё ого-го. Сам не знаю, кому больше - им или себе. В баре шумно. Диван кожаный, скользкий. На стенах лампы с приглушённым светом, чтоб морщин не видно. Собрались человек десять - те, кто ещё не разъехался, не пропал в семьях, не утонул в работе. Игорь пришёл с новой девушкой, четвёртой за два года, все друг другу киваем, делаем вид, что помним имена. Ленка похудела ещё на пять килограмм и теперь похожа на грустную цаплю. Санек, как всегда, громче всех, но уже не так весело - просто громко. Я смотрю на них и вижу нас десятилетней давности. Мы сидели в сквере на лавочках, пили дешёвое пиво из горла, орали песни, кого-то ждали, куда-то бежали. А теперь сидим в баре, пьём дорогое пиво из бокалов, говорим об ипотеке и отпусках. И никто никуда не бежит. Потому что завтра на работу. И послезавтра. И через год. - За именинника! - Санёк поднимает бокал. Все тянутся ко мне чокаться. Я улыбаюсь, киваю, чокаюсь. Губы растянуты, внутри - тишина. В туалете рассматриваю себя при холодном свете. Лампы здесь без безжалостны - всё видно. Тени под глазами глубже, чем помню. У рта складки, которых не было. Или были? Подхожу ближе, касаюсь переносицы. Когда я успел стать таким? Когда лицо перестало быть моим и стало лицом моего отца? Заходит какой-то парень. Молодой. Лет двадцать, не больше. Мельком бросает взгляд, встаёт к писсуару, делает своё, моет руки, уходит. Даже не взглянул второй раз. Для него я - просто дядька в зеркале. Один из тех, кого он не замечает в очереди в супермаркете. Фоновый шум. Я смотрю ему вслед. Когда-то я был им. Тем, кто не смотрит на взрослых. Возвращаюсь за стол. Ленка что-то рассказывает про своего нового, который «не готов к отношениям», а ей уже не двадцать, часики тикают. Игорь вполголоса объясняет девушке, кто есть кто за столом. Санёк заказывает ещё водки. Я сажусь и вдруг ловлю себя на мысли: а чего хочу я? Не вообще. Не глобально. А прямо сейчас. В эту секунду. Хочу встать и уйти. Не потому что плохо. А потому что хочется побыть одному. Посидеть на лавочке где-нибудь, где тихо. Посмотреть на небо, если звёзды видно. Подышать. Но нельзя. Именинник не уходит с собственного дня рождения. Это неправильно. Это обидит людей. Люди старались, пришли, подарки купили. Я остаюсь. Пью. Улыбаюсь. Киваю. Взрослый. Потом будет торт. Официанты несут его с фейерверком в виде свечей, все хлопают, Санёк снимает на телефон. Три свечи. Цифра «28» пластиковая, воткнута в крем, горит синим. - Загадывай! - орёт компания. Я закрываю глаза. И понимаю, что не знаю, чего загадать. Раньше всегда знал. В шесть - пожарную машину. В десять - щенка. В шестнадцать - чтобы она посмотрела. В двадцать - чтобы поступить. В двадцать пять - чтобы повысили. А сейчас? В голове пусто. Не потому что всего хватает. А потому что желания перестали помещаться в формат «загадай и сбудется». Или потому что привык не хотеть. Или потому что мне почти тридцать - это возраст, когда желания уже не сбываются просто так. Их надо исполнять самому. А я не научился. Открываю глаза. Задуваю свечи. Все хлопают. Я улыбаюсь. Загадал, чтобы никто не спросил, что загадал. После бара часть компании едет к кому-то на квартиру. Я говорю, что завтра рано вставать, дела. Меня не уговаривают - понимают. Взрослые люди, свои дела. Я иду пешком. Холодно, но терпимо. Прохожу мимо круглосуточного магазина, захожу. Беру маленькое мороженое - пломбир в вафельном стаканчике, самое дешёвое, с шоколадной крошкой. Продавщица смотрит странно: мужик в приличной куртке, ночью, жуёт мороженое. Выхожу, сажусь на лавочку у подъезда. Лижу мороженое. Холодно зубам. Вкусно. Глупо. Мимо проходит та самая компания из бара? Нет, другие. Лет по двадцать. Девушка смеётся, парень что-то рассказывает, размахивая руками. Проходят, даже не взглянув. Я доедаю мороженое, вытираю руки салфеткой, иду домой. Лифт. Коридор. Ключ в замке. Прихожая. Темно. Двадцать восемь лет. Внутри - всё тот же пацан, который хочет мороженого ночью и чтобы никто не ругал. Снаружи - мужчина, у которого завтра «дела». А между ними - кошка, которой плевать на мою взрослость. Для неё я просто тот, кто даёт еду и у кого колени тёплые . И только во рту ещё чувствуется шоколадная крошка.

***

Телефон зазвонил в час сорок семь. Я не спал. Лежал, смотрел в потолок, думал о своём: о том, что завтра сдавать отчёт и о том, что хозяин квартиры опять поднял цену. Сказал: «Рынок, сам понимаешь». Обычные мысли. Ночные. - Приезжай, - голос матери скрипел. - С отцом плохо. Я не спрашивал «что именно» и «насколько». Тело уже работало само - я вставал, натягивал джинсы, искал ключи от машины. Внутри было пусто и очень тихо. В родительской квартире пахло лекарствами и ещё чем-то неуловимым, чем пахнут только старые вещи и больные люди. Отец сидел на диване, бледный, мелко дрожал, прижимал руку к груди. Мать суетилась рядом, комкала платок, говорила что-то бессвязное. - Давно? - спросил я. - С час, - мать всхлипнула. - Думала, пройдёт. А ему хуже. Я посмотрел на отца. Он никогда не был маленьким. Всю жизнь он был большим, шумным, громким. Учил меня забивать гвозди, ругал за двойки, орал на футбол по телевизору. А сейчас сидел, ссутулившись, и смотрел на меня снизу вверх. Ждал, что я скажу. Ждал, что я решу. Внутри всё отморозилось. - Вызывай скорую, - сказал матери. - Я пока соберу вещи, документы. - Я уже вызывала, - мать показала телефон. - Сказали, едут. Я кивнул. Подошёл к отцу, сел рядом на корточки. - Пап, - сказал тихо. - Сейчас приедут. Всё будет хорошо. Он кивнул. Молча. И я увидел в его глазах то, чего никогда не видел. Страх. Не за жизнь даже. А за то, что он не справится. Что он слабый. Что он не тот большой и громкий, кого я боялся в детстве. Я взял его за руку. Ладонь сухая, горячая, кости под кожей тонкие, птичьи. В тридцать лет я впервые держал отца за руку. Скорая приехала быстро. Два парня, уставшие. Быстро опросили, померили давление, воткнули капельницу, уложили на носилки. Я помогал нести - втроём, по узкой лестнице, чертыхаясь на поворотах. Мать осталась дома. Я поехал с отцом. В машине скорой тесно, громко тарахтит движок, пахнет бензином и спиртом. Фельдшер, молодой парень, что-то записывал в планшет. Отец лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело, но ровно. Я смотрел на его лицо при синем свете ламп - жёлтое, осунувшееся, чужое. И думал: когда он успел постареть? Когда я перестал его замечать? Когда он из фигуры, которая занимала полжизни, превратился в фон? Больница. Приёмный покой. Запах хлорки и тоски. Бумажки. Очередь. Врач за стеклом, уставшая женщина лет пятидесяти, заполняет бланки, не глядя. - Ваш кто? - Отец. - Подождите в коридоре, позовём. Я остаюсь в коридоре. Сажусь на жёсткий стул у стены. Рядом мужик в спортивных штанах дремлет, положив голову на рюкзак. Напротив бабка с перевязанной рукой смотрит в одну точку. Где-то плачет ребёнок. Я смотрю на автомат с кофе. Красный, потрёпанный, с надписью «BONKA» кривыми буквами. В детстве я думал: взрослые пьют кофе, потому что им нравится. Такой взрослый, горький вкус. Они привыкли, им кайфово. Я вырасту - тоже буду пить кофе и кайфовать. Я встаю, подхожу к автомату, кидаю монеты. Стаканчик падает, машина плюхает бурду. Я беру, отхожу, сажусь обратно. Пробую. Горячо. Горько. И никакого кайфа. Я пью, потому что надо не спать. Надо быть здесь. Надо быть взрослым. Надо держать лицо. Ровно так, как они. Как все взрослые до меня. Через два часа выходит врач. - Стабилен. Инфаркт. Мелкоочаговый. Будет лежать. Зайдите в ординаторскую, подпишите бумаги. Я подписываю бумаги. Страховка, согласие на госпитализацию, ещё что-то. Врач что-то объясняет про лечение, про режим, про диету. Я киваю, запоминаю, переспрашиваю. Потом иду к отцу. Палата на четверых, но соседи спят. Отец лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок. Я сажусь на край койки. - Пап. - Сынок. Он берёт меня за руку. Опять. Второй раз за ночь. Раньше, кажется, за всю жизнь было меньше. - Иди домой, - говорит тихо. - Мать там одна. Испугалась. - А ты? - Я тут. Под присмотром. Я киваю. Молчим. - Ты держись, - говорит вдруг отец. - Ты теперь за главного. Я смотрю на него. Он улыбается слабо, уголками губ. - Ты всегда был за главного - говорю. Он не отвечает. Отворачивается к стене. Я ещё сижу минуту, потом встаю, иду к двери. На пороге оборачиваюсь: - Пап, я завтра приду. Он не отвечает. Но я знаю - слышал. Выхожу из больницы под утро. Небо светлеет, фонари гаснут, воздух холодный, чистый. Сажусь в машину, включаю двигатель, прогреваю. Сижу, смотрю на двери приёмного покоя. Потом включаю радио. Ловлю какую-то волну. Играет старая песня, которую мы слушали, когда мне было лет десять. Отец крутил её в машине, когда возил меня на рыбалку. Я тогда закатывал глаза: «Пап, ну это же старьё». А он смеялся и делал громче. Я делаю громче. И вдруг чувствую, как что-то подкатывает к горлу. Твёрдое, горячее, невыносимое. Я плачу. Не красиво, не мужественно, не «как взрослый». А по-детски - размазывая слёзы по лицу, шмыгая носом, трясясь плечами. Несколько минут. Может, пять. Может, десять. Песня заканчивается. Начинается реклама шин. Я вытираю лицо рукавом куртки. Смотрю в зеркало заднего вида. Глаза красные, нос распух. Дурак дураком. Переключаю передачу. Выезжаю с парковки. Надо заехать к матери. Сказать, что с отцом всё в порядке. Собрать ему вещи в больницу. Зарядить телефон, купить воды без газа, узнать, что можно передавать из еды. А потом вернуться в свою съёмную квартиру, где ждёт Маруся, которая не понимает, почему меня так долго нет, и обязательно выскажет всё своим противным голосом. Взрослые дела. Я справлюсь. У меня теперь нет выбора. *** Между тридцатью и тридцатью тремя что-то сломалось. Не сразу, не вдруг. По кусочкам. Сначала отец. Второй инфаркт - летальный. Мать звонила и молчала в трубку минуту, прежде чем сказать. Я хоронил его в дождь, стоял с лицом, которое не выражало ничего, потому что если дать ему волю - оно развалится. Мать держалась, не плакала. Только когда гроб опускали, схватила меня за руку и прошептала: «Ты теперь старший». Потом работа. Не уволили, нет. Просто стало понятно: потолок. Можно ещё десять лет сидеть в этом кресле, писать эти отчёты, получать эти деньги. И ничего не изменится. Никто не придёт и не скажет: «А теперь - повышение». Надо самому. А как - непонятно. Потом Маруся. Она болела месяца три. Сначала я не замечал - ну, меньше ест, ну, больше спит. Кошке двенадцать лет, возраст. А потом она перестала выходить встречать. Лежала на своём лежаке у батареи, смотрела на меня огромными глазами и дышала тяжело, с хрипом. Ветеринар сказал: «Опухоль. Метастазы. Усыплять или сами?» Я вёз её домой в коробке, и она молчала. Впервые в жизни молчала. Не орала, не возмущалась. Просто лежала и смотрела. Дома я достал её, положил на лежак. Сел рядом на пол. Гладил. Говорил что-то глупое: «Ты чего, старая, ты давай, не раскисай». А она смотрела. Утром не дышала. Я заворачивал её в полотенце, нёс во двор, копал яму под берёзой. Плакал. Опять плакал. Взрослый мужик, тридцать два года, плачет над кошкой. Хорошо, никто не видел. Два месяца после этого я не мог зайти в квартиру спокойно. Потому что знал: дверь открою - а встречать некому. Потом хозяин съёмной квартиры сказал, что продаёт жильё. Нашлись покупатели. Мне дали месяц. Я собирал коробки и натыкался на Марусины вещи. Миска, которую забыл выкинуть. Игрушечная мышь под батареей. Шерсть на старом пледе. Сидел на полу среди коробок и думал: тридцать три года, своей квартиры нет, кошки нет, отца нет, работа - тупик. И это называется «жизнь удалась». Тогда я и решил: ипотека. Потому что если не сейчас - то никогда. Если не за что зацепиться - так и будешь плыть, пока не утонешь. Я сижу в кресле напротив менеджера - молодой девушки, у которой на лице написано, что она уже оформила сегодня пять таких сделок и хочет домой. Она улыбается профессионально, поправляет очки в тонкой оправе, водит мышкой по коврику с логотипом банка. - Осталось только подписать, - говорит она. - Я сейчас распечатаю, и вы везде ставите подпись вот здесь, здесь и здесь. И здесь тоже. И на каждой странице - инициалы. Я киваю. Принтер за её спиной жужжит, выплёвывает листы. Толстая стопка. Тридцать три года жизни, упакованные в гербовую бумагу. - Кофе? - спрашивает девушка. - Можно. Она исчезает куда-то в подсобку. Я остаюсь один с этой стопкой. Беру верхний лист, читаю. Сумма. Проценты. Срок. Графа «Заёмщик» - моя фамилия, мои инициалы, мои паспортные данные. Всё правильно. Всё по-взрослому. Я кладу лист обратно. Смотрю в окно. Там, за стеклом, обычная городская жизнь. Люди идут по своим делам. Кто-то с собакой. Кто-та с коляской. Кто-то просто так, никуда не торопится. Я завидую всем им. Потому что они могут сейчас встать и уехать. Купить билет на поезд, на самолёт, просто сесть в машину и погнать куда глаза глядят. А я - нет. Я через полчаса подпишу бумаги, и у меня появится якорь. Квартира. Стены. Обязательства. Свобода закончится ровно в тот момент, когда высохнут чернила. Возвращается девушка с кофе в пластиковом стаканчике. Ставит передо мной, садится, поправляет очки. - Итак, - говорит она бодро. - Давайте проверим все страницы. Мы проверяем. Страница первая - мои данные. Страница вторая - данные квартиры. Страница третья - график платежей. Я смотрю на цифры и пытаюсь представить себя через десять лет. Через двадцать. Через двадцать девять лет и одиннадцать месяцев. Каким я буду? Буду ли вообще? Девушка тычет пальцем в пустые клеточки. Я ставлю подпись. Инициалы. Подпись. Инициалы. Рука движется сама, как будто не моя. Как будто я смотрю на себя со стороны - мужчина тридцати трёх лет в приличной рубашке подписывает документы, берёт на себя ответственность, становится взрослым. Внутри - тишина. И где-то далеко, на самом дне, маленький пацан шепчет: «А можно ещё погулять? Я не хочу домой». Я ставлю последнюю подпись. - Поздравляю с покупкой! - девушка улыбается. Она протягивает мне синюю ручку, которой я подписывал договор. Обычная, дешёвая, с логотипом банка. - Можете оставить себе на память. Я беру ручку. Смотрю на неё. Тёплая ещё, от пальцев. - Спасибо, - говорю. Кладу ручку в карман пиджака. Выхожу из банка. На улице солнце. Обычный день. Обычные люди. Я иду по тротуару и чувствую, что иду не так, как раньше. Тяжелее, что ли. Как будто за спиной рюкзак с кирпичами. Тридцать лет платить. Тридцать лет - это почти вся моя сознательная жизнь, если считать от нуля. А если считать от сейчас - это почти всё, что осталось. Я сажусь на лавочку у остановки. Рядом голуби ковыряются в асфальте, ищут крошки. Я смотрю на них и думаю: вот же дураки. Летают, где хотят, жрут, что нашли, спят на деревьях. И никакой ипотеки. Никакого «тридцать лет платить». Никакой ответственности. Вспоминаю Марусю. Она тоже не знала, что такое ипотека. И что такое - не иметь своего угла. Для неё дом был там, где я. Даже в той старой съёмной однушке с ободранными обоями. А теперь у меня будет свой угол. Только она об этом не узнает. Мимо проходит женщина с ребёнком. Ребёнок в смешной шапке с помпоном, тянет маму за руку: «Мам, мам, смотри, дядька сидит!». Женщина шикает на него, тащит дальше. Я смотрю им вслед. Когда-то я был таким ребёнком. Думал, что взрослые - это другие люди. Они всё знают, всё умеют, у них всё под контролем. Они не боятся. Они всегда знают, что делать дальше. А теперь я этот «дядька на лавочке». И я ничего не знаю. Просто сижу и смотрю на голубей, потому что не могу встать и пойти дальше. Потому что только что подписал себе приговор на тридцать лет. И не знаю - правильно сделал или нет. Дома жена уже ждёт. Она светится, крутится вокруг, рассказывает, где что будет стоять, какую стену покрасим, какую мебель купим. Я киваю, улыбаюсь, участвую. Потом она уходит на кухню готовить ужин. Я остаюсь один в комнате. Сажусь за стол. Достаю из кармана ту самую синюю ручку. Кручу в пальцах, рассматриваю. Потом открываю ноутбук. Захожу на сайт с объявлениями о продаже квартир. Начинаю листать. Дорогие, дешёвые, в центре, на окраине, с ремонтом, без ремонта. Листаю, листаю, листаю. Жена заходит через полчаса, видит монитор. - Ты чего? - удивляется. - Мы же уже купили. - Я знаю, - говорю. - Просто смотрю. Она пожимает плечами, уходит обратно. А я продолжаю листать. Не потому что хочу другую. А потому что могу помечтать. Как в детстве, когда листал каталог игрушек и выбирал, что попрошу на Новый год. Зная, что не попрошу никогда. Зная, что игрушки - это просто картинки. Зная, что Дед Мороз не существует. Просто листаю. Смотрю на чужие квартиры, чужие жизни, чужие возможности. И в этом есть что-то детское. Что-то, что пока ещё живо внутри. Пока ещё. Ночью не спится. Лежу, смотрю в потолок. Жена дышит ровно, спит. За окном редкие машины проезжают, фары скользят по стене. Я думаю о цифрах. О процентах. О сроках. Потом вспоминаю, как в детстве мы играли в «войнушку» во дворе. У нас была база - старый сарай за гаражами. Мы могли сидеть там часами, строить планы, делить территорию. И главное - мы могли в любой момент встать и уйти. Просто потому что надоело. Просто потому что мама позвала ужинать. Сейчас у меня тоже база. Только уйти нельзя. Тридцать лет нельзя. И ужинать никто не позовёт. Мамы больше нет - она не выдержала без отца, ушла через год. Теперь я сам себе «мама», «папа» и «взрослый». Я поворачиваюсь на бок. Закрываю глаза. Перед внутренним взором всплывает та самая синяя ручка. Она лежит на столе в темноте. Обычная ручка. Тысячи таких. Но эта - моя. Я взял её сам. Никто не заставлял. Никто не подсовывал. Сам пришёл. Сам выбрал. Сам подписал. Это называется «взрослость». А по-моему, просто - «выбора нет». Потому что если есть выбор - зачем тогда тридцать лет платить? Можно ведь иначе. Но иначе - страшно. Иначе - ненадёжно. Иначе - не как у людей. Поэтому - ипотека. Поэтому - тридцать лет с грузом на шее. Я засыпаю под тихий звук работающего холодильника. Завтра позвонят из банка, подтвердят сделку. Послезавтра поедем смотреть квартиру уже как свою. Хотя какая уже «своя»? Банк будет ждать свои деньги тридцать лет. Это его квартира. Мы просто квартиранты на очень долгий срок. Жизнь продолжается. Взрослая. Моя. Утром просыпаюсь раньше будильника. Лежу, слушаю тишину. Потом встаю, иду на кухню, варю кофе. Сажусь с кружкой у окна. Смотрю на город, который просыпается. На подоконнике лежит синяя ручка. Я взял её с собой, сам не заметил как. Беру в руки, кручу. Потом открываю ящик стола, кидаю туда. Зачем - не знаю. Просто пусть лежит. Вещественное доказательство. Что я решил сам. Что я теперь взрослый.