Исповедь

Дверь поддается с трудом, словно ее кто-то удерживает сзади, с крежетом несвойственным, надрывным, что зубы сводит от отвращения, а внутри все скручивает до боли. Прихожая встречает тишиной давящей, вездесущей такой, что закладывает уши, а сердцебиение и собственное дыхание становится непозволительно громким на фоне всего этого. Мир за стенами дома: машины, крики детей, возвращающихся с продленки, лай собак, — все это остается там, за дверью, оставляя лишь воспоминания, иллюзию того, что ты еще способен ощущать. Взгляд цепляется за полы, в разводах, пыли и грязи от вчерашнего пребывания на задании. Мокрые, сырые подтеки, оставленные со вчера, складываются в причудливые страшные картинки, разбавляемые крошками земли, разбросанными по углам. — Нужно вызвать клининг, — бормоча себе под нос, произносит парень. Обувь ложится на полку, а ноги двигаются на кухню. Желудок скручивает от голода, но ком, вставший посреди горла, давит, становится еще более тошно, так что чувство аппетита пропадает мгновенно. Голова болит, в висках чувствуется тяжесть, отвратительная, мерзкая, до изнеможения, такая, словно находишься меж двух наковален, придавленный их весом, а глаза тяжелые: пришлось отпахать сутки без перерывов, и только сейчас, под самый вечер, освободившись, вернуться сюда, в место, не ощущающееся как дом, — скорее как обитель, временное место для ночлега. — Зато здесь безопасно, — отмахиваясь от собственных мыслей, произносит мужчина, проходя в гостиную, бросив затею с ужином, и останавливается посреди нее как вкопанный. Сверху, со второго этажа, доносится тихий скрежет половиц, такой незаметный, но в полнейшей тишине он врезается в голову настолько сильно, что этот звук нельзя перепутать ни с чем. Дыхание перехватило, сердце, некогда спокойное, забилось быстрее, отдаваясь в самые виски, ладони, секунду назад ледяные, вспотели от волнения и налились теплом перед предстоящей потасовкой. Каждый шаг по лестнице был мучительным от непонимания происходящего: кто может находиться наверху? Снова одержимый фанатик, наемник или просто домушник? Кто на этот раз? Дыхание стало тяжелым, ком в горле сделался тяжелее, не давая вздохнуть лишний раз и сглотнуть вязкую слюну, все еще отдающую железом. Ладонь выставлена вперед, запахло сладостью, обманчивой, успокаивающей, но показавшиеся искры успокаивали, даровали на какое-то время чувство защищенности. Пальцы потряхивало, ноги, ступающие по коридору, казались ледяными до самых костей, а пот, стекающий по спине, казался холодным от волнения. — Кто здесь?! — но ответом была тишина. Пред глазами коридор, кажущийся с данного ракурса еще длиннее, двери спален, открытые нараспашку, напоминали голодные, глубокие пасти хищников, желающих откусить от тебя кусок пожирнее. Голос дрожал от страха? Он сам не понимал, почему сейчас так сильно боялся. Поджилки тряслись, а сердце готово было выпрыгнуть от дикого, животного ужаса. Дыхание перехватило, когда проходил мимо некогда спальни родителей, пустующей. Только окно, задернутое шторами, вселяло чувство, что раньше здесь было уютно, и воспоминания не подводят. — Я считаю до трех, уродец! — хриплый, надрывный рык хозяина квартиры развеял тишину, но ничего не последовало. Занавеска колыхнулась от открытого окна, детские крики, полные веселья, донеслись с улицы, и на контрасте с тишиной этого места хотелось оглохнуть, закрыть глаза и никогда больше не видеть ничего, свернуться калачиком у матери на коленях, почувствовав себя снова школьником, обычным мальчиком, разбившим коленку, а не уставшим от геройской жизни мужчиной, повидавшим такое дерьмо, что крыша едет от осознания того, какими жестокими и грязными могут быть люди. В каждом из дверных проемов ему чудилось движение: колышется ли это занавеска или незваный гость вторгся на его территорию? Ему хотелось надеяться, что от усталости мерещилось всякое, и побыстрее списать это на недосып. — Я схожу с ума, надо завязывать с работой и взять отпуск, — его смех был надрывным, хриплым и прокуренным до боли в горле. Хотелось рыдать, слезы подступали к горлу, в носу защипало, но, пересилив себя, он замолк, стараясь совладать с эмоциями. В горле пересохло, словно он наглотался сухого песка, хотя в сложившейся ситуации хотелось довольствоваться и этим. Время словно растянулось: его собственный хриплый смех замолк, и из него родился другой — потусторонний, не имеющий источника этого звука. Ноги подкосились, становясь ватными, дыхание остановилось, во рту появился странный, горький, желчный привкус, а ладони, ледяные, но мокрые от страха, трещали, выпуская огненные искры. Побледневшим лицом блондин повернулся к источнику звука — надрывному, озорному детскому смеху, но в конце потемневшего коридора никого не было. Только тело чувствовало голодный, полный отвращения взгляд, желающий впиться в самую грудную клетку, вырвав оттуда источник надрывного биения. Тошнота, не дававшая о себе знать всё это время, накрыла с головой. Колени припали к полу, желудок скрутило, и ком, образовавшийся внутри, вырвался из тела. Рвота омерзительной массой скапливалась у его ног. В висках стучало желание бежать — отвратительное, позорное, — но его словно приковало к этому месту. Ночью того дня ничего более не происходило источника смеха найти не удалось. Мужчина списал это на галлюцинации и стресс: ведь всё возможно от истощения и недосыпа. Ему просто стоит отдохнуть. Даже Киришима, которому он рассказал об этом, поддержал затею с отпуском.