Ночи с учителем

Ночная тишина в учительском общежитии была совсем не такой, как в стеденческом. Здесь она давила. Изуку это чувствовал каждой клеточкой, когда украдкой наблюдал за спиной Айзавы-сенсея. Учитель сидел за столом, и его длинные волосы, обычно собранные в хвост, сейчас рассыпались по плечам, слегка завивающиеся на концах. Это было завораживающе красиво, но взгляд Мидории притягивало другое — то, как опущены его плечи. Обычно Айзава-сенсей казался несгибаемым, сотканным из стали, но сейчас он выглядел просто смертельно уставшим человеком. Изуку судорожно сглотнул. В горле пересохло от волнения. — Может... может, я могу помочь? — его голос прозвучал до неприличия громко в этой ватной тишине. Ответом ему была лишь тишина, которая длилась целую вечность. Изуку уже мысленно проклинал свою навязчивость, чувствуя себя нашкодившим щенком, который пристаёт к уставшему хозяину. Он уже хотел забиться обратно в угол кровати, как вдруг учитель медленно, словно в замедленной съёмке, обернулся. Взгляд тёмных глаз, обычно сонных и равнодушных, сейчас был острым, но не злым. Он изучал его. — Если кому-то исправишь ответы или, не дай Бог, повысишь балл, — голос Айзавы был хриплым с налётом усталой насмешки, — весь месяц будешь драить не только ваше, но и учительское общежитие. Шваброй и зубной щёткой. — Он протянул ему листок, исписанный аккуратным почерком, и красную ручку. — Учти. Только между нами. Ни одна живая душа не должна узнать, что я спихнул на ребёнка свою работу. Он не стал добавлять, что прекрасно знает: Мидория — могила. Зеленоглазый и так бы никому ничего не рассказал, но повторение и строгость всегда имеют свои плоды. Изуку с таким энтузиазмом набросился на стопку тестов, словно это была не рутинная проверка, а спасение человечества. Он выводил галочки с каллиграфической точностью, стараясь подражать почерку учителя. Это оказалось неожиданно увлекательно. Тест Каминари напоминал комикс: среди пустых клеток, где парень явно не придумал ответ, прятались крошечные рожицы, нарисованные тонким карандашом, — уставшие, смеющиеся, умоляющие. «Пощади, Айзава-сенсей!» — словно кричали они. Видимо, не помогло. Увлечённый этой тайной миссией, Изуку не сразу расслышал шум воды в ванной. А когда расслышал, его сердце сжалось. Айзава-сенсей даже душ принимал не для удовольствия, а как необходимость, чтобы просто не рухнуть от усталости. От этой мысли внутри разлилась тягучая, горькая жалость, которую Изуку поспешил заглушить работой. В ванной Айзава стоял под ледяными струями, которые не столько бодрили, сколько добивали. Голова гудела, перед глазами плыли радужные круги. Перекладывать работу на ученика было отвратительно, но сил не оставалось совершенно. Ещё немного — и он бы просто отключился, уткнувшись носом в клавиатуру. А этот крольчонок... Этот крольчонок с его наивным предложением помощи стал неожиданным спасением. Шота не любил признаваться в слабости даже себе, но присутствие этого тихого, восторженного мальчишки в его комнате было... успокаивающим. Айзава, при всей своей внешней суровости, всегда остро нуждался в тихом, доверительном тепле. Работа героя и учителя не оставляла на это времени, превращая его в одиночку. Но сейчас, когда за стеной шуршал бумагами Мидория, чувство ледяной пустоты внутри немного отступило. Может, боязнь ученика спать одному, не такая уж и плохая? Выйдя из душа в простой футболке и мягких домашних штанах, Айзава замер в дверях. Картина стоила того. Изуку, склонившийся над последним тестом, высунул кончик языка. Он двигал им в такт движениям ручки, и это было настолько по-детски искренне, что уголки губ Айзавы дрогнули в намёке на улыбку. Забавный. Милый. Совсем ещё ребенок. — Язык не прикуси, — его голос прозвучал непривычно мягко, с хрипотцой. Изуку вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным, и резко обернулся. Его большие зелёные глаза распахнулись ещё шире, встречаясь с тёмными, бездонными глазами учителя. На щеках вспыхнул румянец. — Я... я почти закончил! — выпалил он, суетливо поправляя стопку. — Быстро, — Айзава приблизился и, положив прохладную после душа ладонь на плечо парня, склонился над тестами. Почерк был скопирован идеально. До дрожи идеально. Смышлёный. Это подкупало. Пока Айзава расправлял сбившееся одеяло и приоткрывал окно, впуская прохладный ночной воздух, Изуку юркнул под одеяло, надеясь, что темнота скроет его предательский румянец. Но когда учитель лёг сзади, тепло его тела, едва уловимый запах геля для душа и близость оказались настолько ошеломляющими, что Мидория превратился в каменное изваяние с бешено колотящимся сердцем. Вчера он отключился раньше учителя, но сегодня... сегодня он осознавал КАЖДЫЙ миллиметр расстояния между ними. — Ты сам напросился, — тихий, чуть насмешливый голос раздался прямо над ухом. — Чего краснеешь, как младшеклассница, которую хулиган за косичку дёрнул? — Шота чувствовал, как мальчишка зажат, и это вызывало не раздражение, а странное умиление. — Расслабься. Я не кусаюсь. И запомни, — его голос стал чуть серьёзнее, — в нашей будущей работе в тесных убежищах и на заданиях будет и не такое. Считай это тренировкой личного пространства. Легко сказать «расслабься», когда твой пульс, кажется, слышен во всём районе. Айзава, словно прочитав его мысли, просто положил руку ему на грудь. Прямо туда, где под рёбрами бесновалось сердце. — Ну надо же, — беззлобно хмыкнул он. — Целый оркестр. Изуку готов был сквозь землю провалиться. Но рука учителя была такой тёплой, а его голос — убаюкивающе спокойным. — Всё хорошо, Изуку. Представь, что рядом мама, или просто кто-то с кем тебе комфортно. Закрой глаза и выдохни. Айзава не умел подбирать правильные слова, он просто говорил то, что чувствовал. И эта искренность, лишённая фальшивой бодрости, подействовала лучше любых утешений. В сочетании с мыслью, что он своим дурацким смущением мешает уставшему учителю спать, это возымело эффект. Минута, другая, и дыхание Изуку стало ровнее, тело обмякло, а хватка на одеяле ослабла. Он уснул, уткнувшись носом в подушку, всё ещё чуть нахмуренный, но уже безмятежный. Айзава не спал. Он смотрел, как лунный свет путается в зелёных волосах, как разглаживаются мелкие морщинки на лбу, как вздрагивают ресницы. Осторожно, почти невесомо, он убрал прядь волос с его щеки. Таким беззащитным и доверчивым его ученик бывал только во сне. Забавный крольчонок. Шота прикрыл глаза, прислушиваясь к чужому ровному сердцебиению под своей ладонью и к тому, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. Засыпая, он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не все равно, кто будет рядом, когда он откроет глаза утром.