Одиночество и шёлк

Это произошло так спонтанно… Почти случайность. Фанмитинг встретил тебя хаосом и кучей камер, зато ты был уверен, что никто из этих людей не знает тебя, и дышал спокойно хотя бы поэтому. Хотя, если бы они понимали, что ты знаешь Фёста, может, кто-то нацелился бы и на тебя. Ты никогда не прятался за своими полотнами; иногда снимал ленивые тиктоки с процессами, где говорил о работах и своих чувствах, связанных с творчеством, но никогда не нашел бы таких поклонников, как у него. Ваша деятельность принципиально отличалась. Тонкхао поддержала тебя, и мама сказала, что тебе стоит встретиться с другом, потому что ты не мог объяснить, кто он тебе. Так и сказал — парень из класса по искусству. Хотел стать актёром. Иногда хвалил твои работы. Всё было так, но и не совсем. Ты вообще не слишком рассчитывал выиграть фансайн, вроде как отдал это воле случая; и, несмотря на то, что тебе никогда не везло в лотереях, сегодня это впервые случилось. Когда пришла твоя очередь, ты встал перед его партнёром. Знал, как его зовут, видел в лакорне, но не более — мужчина выглядел сладко, тебе даже казалось, что ты почувствовал аромат его духов, когда наклонился к его идеальному лицу и произнёс честное: — Я друг Фёста из старшей школы. Но я смотрел с Вами «Не я». Монд улыбнулся без какого-то осуждения, кивнул и повернул голову к Фёсту. Ты тоже повернул её, и он на секунду отвлёкся на вас двоих, потому что Монд указал на тебя. В глазах сразу же мелькнуло узнавание, но он так же кивнул и повернулся обратно — ты понимал, как всё работает, понимал, что он должен дать фанатке внимание. Монд спросил тебя что-то, но ты даже не помнишь, что это был за вопрос и что ты ответил. Вокруг было шумно, ты наконец сдвинулся на полметра влево, и лицо Фёста оказалось перед тобой. Он улыбался тебе; конечно, ты видел его на фото, получается, знал, как он изменился, но видя его мимику, движения, его раздавшиеся плечи и косметику на лице, ты почувствовал себя немного дезориентированно. — Я узнал, что у тебя проходит фансайн, и просто захотел увидеть. — Он кивает, уложенные пряди лезут к уголкам глаз, и улыбается он ещё шире. — Спасибо, что пришёл. — Ты стал актёром, — говоришь ты на выдохе, теряясь в том, как он смотрит, в странной неожиданности момента и в ограниченности вашего времени. Ты видишь, что он счастлив, когда он снова кивает тебе. Как ты спокоен, что он выглядит действительно счастливым. Раздаётся сигнал, и только тогда он говорит: — Не убегай после, я выйду к тебе, хорошо? Он обнял тебя, коротко погладил по спине — объятие было тёплым и чужим. Но он был как лучик солнца из предшкольного утра, когда ты складывал в сумку набор гуаши и кисти, а уже выйдя из дома, бежал обратно за палитрой, которую забыл. Что-то исцеляющее. Он опять улыбался. От фансайна у тебя осталось одно главное ощущение — свет; всё так сильно отражало свет и было как будто ненастоящим. — Одна из твоих картин висит у меня дома, веришь? Ты усмехнулся не совсем искренне, на самом деле не веря. Но тогда он произнёс её название. Нет, правда, он продолжал улыбаться, смотря на тебя, и ты вспомнил, каким он был в тот школьный год со своим парнем — озорным, худеньким, забавным. Взрослость, ты чувствовал, не стёрла ничего с его лица. — Ты знал, что я автор? — Конечно! Я подписан на твои аккаунты. Ты не любил все эти посты и никогда не смотрел, сколько человек их оценило, лишь бы не перестать публиковать вообще. Но одним из вечеров наткнуться на его комментарий тебе бы хотелось. В школе ты думал, что он тёплый и невинный человек, ты ещё мало с чем определился и не подозревал ни в чьих словах лжи или лести. Поэтому его слова из тех времен — тебе всё ещё так казалось, — никак не могли быть неискренними. Его комментарий был бы таким же непосредственным? Таким же простым и хорошим? В какой-то момент вы глупо замолчали, обсудив, что ему правда нравятся твои картины, а ты очень радовался за него, когда увидел, что он всё же стал актёром. Вам было не обсудить общих знакомых, ни семью, ни даже работу — так вы были далеки. Он посерьёзнел, по глазам было видно, что хочет куда-то позвать. Ты как-то считывал это, или он не умел скрывать. Вспомнилось, как тебе чуть ли не впервые захотелось отношений — когда ты увидел его рядом с другим. Одиночество продолжало поглощать тебя всю жизнь, но оно было для тебя самым спокойным чувством. Отношения тоже были хороши, как акварель, текущая по бумаге, но одиночество было надёжным, как плотно кроющий акрил. Ты вспомнил свой последний странный ONS и подумал, какой Фёст в постели. Это казалось неприемлемым, будто ты фанат, думающий не о том, но ведь ты знал его, как человека, пусть блекло, поверхностно, но знал. Он не позвал тебя, будто не решился, хотя ты ждал, молчал и наблюдал за ним. Тебе казалось, он то набирался уверенности, то её терял, это горело в его глазах и потухало в беззвучном выдохе, взгляде вниз и в сторону. И ты был так разочарован. Подумал, как оно у него вообще — отношения и всё прочее — после всего того буллинга. В порядке ли он? — Помнишь Форса? — спросил Фёст вместо всего; ты кивнул. Форс теперь тоже снимался в BL, но выпустившись, ты почти о нём и не думал. — Он сказал мне, что ты говорил с ним в школе. Внутри похолодело, будто он в чём-то тебя обвиняет, хотя это было не так. Ты попытался вспомнить, что ты мог сказать странного, но ты никогда ничего такого не говорил. — Что ты просил не трогать меня. Да. Ты помнил. — В тот год некоторые правда отстали. Я могу спросить… Ты просил об этом только его? — Нет… Я не просил, просто поговорил с некоторыми невзначай. Ты не… — Что, «обижаешься»? — Извини, что я ничего тебе не говорил. Улыбается, мотая головой. Очаровательно добрый человек. Таким казался тебе тогда, остался таким. У него немного мокрые глаза. — Спасибо тебе большое. Немного позже ты сам говоришь о кофе этому мужчине, рисованному тающей масляной пастелью. Впрочем, в итоге вы идёте поесть, но не суть. Глупость, что ты вот так говоришь с ним впервые сейчас. Он разговорчивый и слишком прямолинейный, он дразнит, игриво, но даже едко, и тебе это нравится. Он всегда смотрит на тебя, пока ты говоришь, и внимательно слушает, он перекладывает мясо в твою тарелку и оплачивает ваш счет. Посыл его действий предельно тебе ясен. Ты всего лишь не знаешь, в чём их причина. У него нежные руки, особенно нежно ладонь касается твоей талии. Он фотографирует тебя, фотографируется с тобой — доверчивый, — оставляет тебе все свои контакты, подвозит до дома, а с утра пишет. Проблема в том, что тебе не хочется отвечать. И тут возникает этот вопрос… Стоит ли постараться?.. Ты чувствовал, что тебе понравится. Расчётливо и прагматично думал о его теле, держа палитру с засыхающими красками в руке, и, отложив кисть, вспоминал, как выглядели его рисунки в школе и ничего не мог вспомнить, кроме пары коллажей. Он любил делать коллажи. Тебе пришло в голову прогуглить его, узнать больше о нём и его партнёре, ведь это могло бы стать проблемой и было причиной уже сейчас, в самом начале, обрубить всё. Но меньше всего тебе хотелось высматривать, как твой бывший одноклассник касается какого-то мужчины, которого он должен касаться, и искать в этом повод. Ты оставил ещё пару мазков на холсте, осознал, что вдохновение покинуло тебя окончательно, и в итоге нашёл себя роющимся в коробке от своих таби. Строго говоря, ты хотел бы, чтобы это были таби Maison Margela, но у тебя не было тысячи долларов на обувь, потому что современные художники зарабатывают меньше, чем мужчины, целующие других мужчин на камеру. Ну, по крайней мере, у вторых нет свободного графика. В коробке вместо обуви хранились твои когда-то тщательно отобранные школьные и университетские воспоминания, которые ты ни разу не перебирал, только переложил однажды из старой коробки в эту, побольше. Это будто хранилось для виду, для галочки — ведь тебе точно было не всё равно на тех людей, на друзей и свои достижения, на чек от первой купленной пластинки и лепесток розы, подаренной парнем, с которым ты давно расстался. Это трогало сердце, когда ты пересматривал, но не загляни ты под белую картонную крышку — и ты бы никогда не вернулся в мыслях к моментам, которые вспомнил. И ты всё же считал нужным это хранить. «Красивое сердце создаёт красоту». Ты долго сидел, ни о чём не думая, просто смотря на открытку с коллажем в своих руках. Потом позволил сквозь пелену прорваться воспоминанию, как ездил на скейте по ровному участку тротуара из стороны в сторону в своих оранжевых слипонах от Vans, и как потом прогрохотал мимо Фёста, опустив глаза и отолкнувшись несколько раз изо всех сил, чтобы проехать быстрее и дальше. В итоге оказался на неровном асфальте и со скейта слетел, не упал, но разозлился. Его обнимали, а в твоей голове впервые появились мысли о том, что ты тоже хотел бы прижаться к чьему-то тёплому телу. Ты бы правда поздоровался с ним, но вместо этого ощутил стыд и не захотел отрывать его. Может, в тебе что-то и зарождалось тогда, но обуглилось и прижглось в корне, так, что ты даже не заметил. Посмотрев на этот коллаж, подержав в руках этот фрагмент словно недосказанной в прошлом истории, ты решил попробовать. Он целовал твою татуировку beautiful — люди любили её целовать, и она была создана, чтобы её целовали, а ты думал о его коллаже, на котором слово «красиво» повторялось дважды. Ты даже не помнил, пока не прочитал снова, что там было написано, но то же слово было на твоём теле, вбито в дерму, сколько ни целуй — не сотрёшь то, что ты хотел бы считать правдой, что ты хотел бы, чтобы думали о тебе. Он много спрашивал — во время секса и после. Спросил, хочешь ли ты остаться, любишь ли обниматься и болтать после, может, проголодался. Тебя забавила его озабоченность. Вы остановились на «поболтать», и ты был не против лежать на его плече, потому что тебе нравился запах его тела, нравилось его трогать. Его пальцы не просто обнимали тебя, но бегали по поверхности кожи, беспрестанно что-то на ней рисовали — ты увидел, что ему тоже нравилось прикасаться к тебе, ему очень это нравилось, и он как будто делал это совсем неосознанно. Разговор шёл легче, хотя Фёст перестал казаться тебе чужим уже в начале этого вечера. За едой он прямо спросил тебя, почему ты его игнорировал, а ты прямо сказал ему, что думал, стоит ли. Тебе понравилось, что он не полез куда-то в твои мысли и не стал расспрашивать тогда — он кивнул тебе и как будто задумался, а тебе нравилось, когда люди думают; тебе, если искренне, нравилось, что он сделал какие-то выводы сам. Ты просто не хотел объясняться. Из разговора на шёлковых простынях, совсем не возвышенного, ты узнал, что Фёст не был геем. Это бы значило для тебя очень мало, почти ничего, но на деле это ударило так, что ты застыл. Смотрел на линию его подбородка, на родинку на нём и под глазом и чувствовал во всём своём теле отпечаток несправедливости, потому что, чёрт возьми, он даже не был геем, а ты был. И он всё равно встречался с парнем, целовал его на улице, брал классы по искусству и ходил на кастинги, пока такие же подростки, как он, в его спину кричали «пидорас» и шутили про изнасилование. Ты хотел спросить «почему?» Не «почему ты не стал встречаться с какой-нибудь девушкой?» или «почему ты не попытался объяснить им, что вообще не гей?». Ты хотел понять, почему он всё ещё был таким беззащитным и добрым. Почему подарил тебе тот коллаж, зная, что скажут те, кто это заметит, и что даже ты мог бы посмеяться над ним; почему коснулся руки и попросил остаться после фанмитинга, ничего не опасаясь? Он не должен был быть таким ни в школе, ни в своей индустрии. И ещё ты хотел понять… — Почему в школе ты нормально разговаривал со мной? Ты не боялся того же, что от других? Я ведь крутился в компаниях с теми людьми, которые… — ты облизываешь губы и не продолжаешь. — Нет, я переживал, конечно, — говорит он. Ты вслушиваешься в его голос. — Но ты вёл себя так, будто со мной всё в порядке, поэтому я был рад возможности перекинуться парой слов. Мне казалось, что ты хотел поддержать меня. Я, на самом деле, хотел общаться. Я очень хотел, но я понимал, что нет. Ты думаешь о том времени, о чём сам думал тогда, в восемнадцать лет. «Ведь если пару раз в неделю я буду что-нибудь говорить ему, вряд ли кто-то обратит на это внимание». Тогда ты хотел увидеть Фёста своими глазами, отказаться от вывода, сделанного кем-то, что с ним что-то не так априори. И всё-таки вспоминаешь, как ничего не говорил ему в коридорах, как проехал мимо на улице, когда он был с парнем, опустив глаза в доску. Чего ты, чёрт возьми, боялся? Действительно, что ты думал, когда внутри прожгло от того, что двое парней обнимаются? Что думал, когда слышал, как его оскорбляют, и шёл мимо быстрее? Ты переворачиваешься на живот и, согнув руку в локте на его груди, говоришь мягко, как можешь: — Прости, что не был нормальным другом. Потому что для тебя это были пара фраз, чтобы поддержать парня, которого буллят, а для него эти были, возможно, единственные нормальные слова за всю школьную неделю. Потому что твой максимум был — убедить других, что Фёст неплохой парень, да так, чтобы они не подумали, что вы с ним друзья. Ты сожалеешь глубже, чем звучит это извинение. Он мотает головой, совсем чуть улыбнувшись. — Для меня это нормально, — он нежно гладит твою голову, задевая ухо и щёку пальцами. Позже ты думаешь о нём: вспоминаешь глаза, стараешься найти на себе его запах. Конечно, уже ничего не находишь — кожа пахнет гелем для душа, а лезть за рубашкой в корзину с бельём кажется слишком странным. Ты так удивлён. Даже без его запаха и на собственной прохладной постели без единой ассоциации с его шёлком ты думаешь его словах. «Когда я поступил в университет, я понял, что легко схожусь с людьми, что я общительный, даже болтливый. Я забыл об этом, учась в школе, представляешь? Так глупо». Он был совершенно не злым. В словах ты не видел открытой раны и бесконечной рефлексии о том, почему эти люди так поступили, почему кто-то заставил его забыть, какой он человек. Фёст был рад снова стать собой, и ты почувствовал счастье и благодарность — за то общество, что окружило его в университете, в дальнейшей жизни. И почувствовал что-то скребущее и тупое внутри, мысль о том, что ты его не знал. Никогда не узнаешь того подростка, что подарил тебе коллаж. На его доброту через призму твоего взгляда накладывается боль; её отсутствие — это то, в чём ты его совсем не понимаешь. Тебе хочется винить его в этом, высказать бесконечное «почему?», ведь он должен быть злее, равнодушнее, эгоистичнее, давно должен был стать таким. Вполне логичной дорогой была мотивация «доказать им», добиться зависти, возвыситься над ними, но Фёст был не таким, Фёст был благодарным, неравнодушным, тёплым и нежно-наивным, он не требовал, не злился… Ты думаешь о нём, и его фигура окрашивается сине-фиолетовым цветом несправедливости, ты чувствуешь горечь от того, какой он хороший. Обратить чувства в творчество вдруг становится сложно, ты много к нему испытываешь. Удовольствие преобразуется в плотную удовлетворённость; воспоминания сплетаются с настоящим; Фёст, молчаливо опустивший голову в светлом классе смешивается с Фёстом, улыбающимся фанатам в ярком зале, Фёстом, с выдохом откидывающим голову назад, на скользкую наволочку. С Фёстом, которому можно болтать сколько угодно… Обычно на следующий день, если всё прошло удачно, ты всегда вспоминаешь. И секс, и разговоры, и что цепануло, и как на тебя смотрели, и как вы попрощались друг с другом. Но о Фёсте ты вспоминаешь не только в первый день. И всё же диалог с ним не открываешь. Он звонит тебе через два дня, и ты раздражаешься, увидев пропущенный, но заходишь в iMessage. Конечно, тебе становится стыдно от этих сообщений, не слишком похожих на то, что пишут после секса. Ну да, вы не просто занялись сексом, у вас было свидание, которое закончилось им, а потом вы были вместе ещё несколько часов. Он написал той ночью, спросил, как ты добрался, и вчера тоже — пожелал доброго утра (ты спал ещё часов восемь после) и рассказал о своих планах, о том, что будет занят на работе как минимум три дня. Сегодня он написал, что у него будет время пообедать вместе — хочешь ли ты? Как картины? Пишутся? Это было полдня назад. Он хотел встречаться с тобой. Ты смотрел в экран телефона, даже уже погасший, чёрное зеркало подстёгивало коснуться и разблокировать, что-то ответить, потому что телефон с заблокированным экраном был ничем, даже не бесполезной игрушкой. Но ты не мог ответить Фёсту просто вот так, когда уже загнал себя в глубину мыслей, когда его вопросы стали не просто вопросами, а будто предположением — мы вместе? или хотя бы: мы попробуем быть вместе? — которое ты подтвердил бы своими ответами. Ты глубоко вздохнул и снова подумал, что ты сложный человек. Ты принимал это. Знал, что был сложным, но с приятной аурой; людей к тебе тянуло, но внутри ты не хотел общаться с большинством из них, даже если это получалось у тебя легко. Но от Фёста ты не скучал, от его слов в груди не поднималось раздражение, тебе было приятно смотреть на него, пока он говорил, и он был очень нежным. Ты понимал, что должны будут вскрыться минусы, но пока ты видел их только в себе — что ж, это значило, что ты очаровался. О чём говорить, если вы лежали и смотрели друг на друга, и мягкий блеск постельного оттенял его кожу, он был немного потный и уставший, и у тебя пошли мурашки от молчания и его взгляда. Ты любил себя, но всё знал. В первую очередь, ты был эгоистичным. А ещё боялся сложных, комплексных чувств, которые к нему испытывал: часть — закопанные внутри осколки пубертата, которые ты не разрешил себе обдумать тогда, часть — пришедшее сейчас влечение, смятение, и вытекающее из всего съедающее желание понимать, пусть болезненно распороть его, но понять. Такие чувства вкупе с общими воспоминаниями были знаком, что он мог въесться в твою кожу и мышцы, в сухожилия пальцев на руках, проникнуть в хлопок холстов. Ты тревожно, но медленно и лениво подумал ещё с полчаса, глаза закрывались, но в итоге ты вышел на балкон и позвонил. Комплексные чувства не только пугали, но и насыщали требовательную душу. — Фёст… Алло? — Да? Ты неловко спросил его, упустил ли уже свой шанс, и ты слышал, что его голос был грустным. Завтра с самого утра у него были съёмки, но он всё равно тебе не отказал. Ты не понимал — так понравился ему? Ещё тогда оставил след у него внутри? Или просто он был таким мягким человеком, что не мог ни поссориться, ни отказать? Ты зашёл и купил вам лапши и кофе, хотя ты не был уверен, что он вообще любит, но это хотя бы было жестом извинения. Стоя с пакетами в его прихожей, ты согрел в своей груди желание обнять его. Вы ели на диване, и почти молча, а перед глазами, над телевизором висела твоя картина. Она выражала оттенок одиночества, как и почти все твои работы, но Фёст выбрал краткосрочное одиночество-воспоминание, не тоскливое, а, наоборот, яркое, лишь на долю присыпанное сожалением. — Знаю, я не должен игнорировать. Но я такой. Тебе необязательно это принимать. — Ты будто говоришь не с ним, а с картиной, но ты чувствуешь, что он смотрит на тебя, отвечая. — Хорошо, ладно. — Фёст. Я понимаю, что это как будто двойные сигналы. Поэтому я хочу поговорить. Как ты с этим — тебя такое сильно беспокоит? И спроси меня, если хочешь. Ты разрываешь контакт с картиной и смотришь на него. Он выглядит как пристыженный подросток, хотя ты не понимаешь, почему. — Это из-за меня или ты просто не любишь это? — спрашивает он. — Скорее, второе, конечно. Но и я просто… Будто даю тебе какой-то ответ, не на сообщение, а в целом про нас. А я не хочу. И всё равно на его испуганный и печальный вопрос: «Ты не хочешь продолжать?» ты ответил «Хочу». Ты говорил с ним об одиночестве, о котором ненавидел говорить с другими, снова сидя в шёлковой кровати, и ты уже полюбил эту шёлковую кровать. Вы согласились, что ты можешь не отвечать на сообщения, но тогда он может позвонить, а ты должен взять, если не погружён в работу. Ты сказал, что работы всегда будут для тебя самым важным. Ты пил зелёный чай из плоской кремовой керамической кружки, а он сказал, что сделал её сам. Он целовал тебе спину, а ты не переставал думать о том, что ради этого удовольствия ты отказываешься от огромной доли эмоций для своего творчества, но ты вздрагивал, когда он целовал тебя, ты любил это, тебе уже понравилось, как именно он прикасался к тебе. И он понимал твои слова. Он сказал, что всегда боялся одиночества, но вы оба знали, как остро он испытал его в старшей школе. Ему не надо было растягивать и смаковать это чувство, оно, скорее всего, всегда было где-то внутри в виде вросшего страха. Он сказал, что понимает, как это помогает тебе творить, и что нет ничего ценнее, но просто как человек — он бы не хотел тебе одиночества. «Твоё тело хочет, чтобы я его узнал», — шепнул он, и ты выдохнул, прикрывая глаза и сводя лопатки, что свело тёплой негой. Он был творчеством, он жадно хотел говорить о своих ролях и твоих картинах; его глаза молили об ответной нежности. Он сам был символом одиночества, и он словно говорил «изучи меня». Будто обещал, что ты сможешь это написать.