Я умею тебя успокаивать

Бояться — это нормально: дрожать от одной лишь мысли про свой страх и впадать в сильную панику, когда встречаешься с ним лицом к лицу. Да, конечно, это нормально для маленького мальчика, лет пяти, но когда тебе уже двадцать пять — это просто глупость. Особенно когда ты Георгий Джексон — начинающий предприниматель, криптоинвестор, автор книг и просто успешный (в ближайшем будущем) человек! Вообще, в жизни Жоры было много чего глупого, вся его жизнь была одной большой глупостью, по его мнению. А ещё — по мнению его отца. Да и матери тоже. Глупый, глупый, глупый. Маленький Жора привык просыпаться от кошмаров в кромешной темноте, тихо плакать и засыпать, закрыв глаза подушкой, потому что если бы родители увидели включённый свет из-под щели двери, точно бы наругали. Всё-таки свет не бесплатный. Жора всегда нервничал, когда оставался один в темноте. Его пугала эта тьма, то, что там находится. Да, глупость несусветная, но маленький мальчик всегда надеялся, что с возрастом это пройдёт, он перерастёт свой страх и забудет об этом как об очередном воспоминании из далёкого детства. Но вот он здесь — Георгий Джексон — лежит в своей кровати, в кромешной темноте, и чувствует этот страх. Глупо, глупо, глупо. Жора чувствует себя глупо, и сильнее этого чувства только животный страх, который пожирает его изнутри. Кардашьян всё лежит, а мозг всё думает и думает, и надежды на спокойный сон уже нет. Вернее, она есть — лежит в соседней комнате, ещё не спит. Жора слышит, что телик приглушённо работает, а хозяин телика периодически копошится в своей комнате. Этот шум хоть немного успокаивает, но всепоглощающая темнота вокруг него всё равно не отступает, а мозг начинает рисовать страшные картины того, что может быть в этой тьме. Жора пытается заснуть сам: закрывает глаза, ложится на живот, лицом утыкается в подушку, но буквально через секунду поворачивается обратно, слыша стук веток дерева об окно. Не спи на спине — будет сонный паралич. Не спи на боку, повернувшись к стене — сзади кто-то точно будет стоять. Не спи на боку лицом к двери — в неё обязательно постучат с недобрыми намерениями. А Жоре так же страшно. Страшно, страшно, страшно. Он закрывает глаза, пытается сдерживать слёзы, тело само лихорадочно трясется, а мозг  безуспешно старается уснуть, но тут что-то падает на пол. И он уже стоит напротив комнаты Платона. И его рука находится на ручке двери. Он думает о том, как же это глупо: тебе двадцать пять лет, а ты идёшь к своему лучшему другу, к которому ты точно ничего не чувствуешь, чтобы он успокоил тебя, потому что у тебя самый глупый и детский страх темноты. Самое ужасное, что Платон обо всём знает и сам позволяет Жоре приходить к нему в такие моменты, а утром молчит так, будто бы ничего не произошло. Черноволосый обдумывает правильность этого решения — открывать дверь или нет. Но тут за спиной что-то шуршит, и рука машинально открывает дверь, тело забегает в комнату и закрывает за собой дверь, прислоняясь к ней. — Платон, я тут… — Ложись, Жооора! Комната Платона увешена плакатами, искусственные лианы переплетаются с настоящими и зависли под потолком рядом со всякими лампочками и гирляндами, так что темно в ней не бывает — всегда что-то да горит. Некий уголок безопасности в кромешной темноте квартиры. Прямо сейчас основной свет был выключен, но старый пузатый телик освещал комнату, показывая какой-то мультик с Картун Нетворк. Пахло благовониями, и Жора видел, как одно из них догорает; тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх.  Жора вдохнул этот запах — и немного отпустило. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы пальцы перестали дрожать, но в груди всё ещё колотилось где-то под горлом. Платон лежал в кровати в домашних штанах — тех, которые Жора сам не раз надевал, — и в майке. Которую, конечно же, Жора тоже надевал, но только если её хозяина не было дома.  Против ли Платон? Нет, он даже за. Жора так и застыл в проёме двери, рассматривая комнату и думая, что ещё не поздно отступить. Можно сказать, что зашёл к нему, чтобы попросить сделать потише. Да! Но потом придётся возвращаться в свою тёмную комнату, уже без приглушённого звука телевизора в соседней комнате, а так было бы ещё хуже. Да Платон и не поверит в то, что Жора зашёл к нему просто чтобы попросить сделать телик потише. Распахнутые глаза, трясущиеся руки, неровное дыхание — всё указывало на то, что Жора пришёл к Платону с одной только просьбой. — Жор, перестань думать, иди сюда, — Платон наконец-то отодвигает пушистое одеяло и хлопает по свободной части кровати, зовя Жору к себе. И Жора идёт. Без слов, потому что если он скажет сейчас хоть что-то, то это будет похоже скорее на жалкие попытки выдавить из себя оправдания, нежели чем на слова, а Кузнецову слов и не надо.  Жора ложится рядом, как можно аккуратнее, лишний раз стараясь не задеть Платона, не потревожить его, случайно не залезть в его внутренний мир, а Платон резко подхватывает его рукой и бесцеремонно усаживает к себе на колени, даже не спрашивая его мнения.  Замечательно, блин, Платон. Так ещё хуже. Теперь Жора чувствует каждую точку соприкосновения: Платоновы ноги под своими бёдрами, Платонову грудь за своей спиной, Платоново дыхание где-то у виска. Сердце, кажется, сейчас проломит рёбра и выпрыгнет наружу. А Платон, который не умеет читать мысли, лишь укутывает Жору в одеяло, загибает его со всех сторон, превращая Жору в человеческий бутерброд, и не оставляет ни малейшего шанса выбраться. Кузнецов начинает гладить того по голове, не отрываясь от мультика. Пальцы путаются в волосах, массируют затылок, иногда соскальзывают на шею — и от каждого такого прикосновения по позвоночнику бегут мурашки, не имеющие ничего общего со страхом. Платон, ты самый странный человек, которого я встречал, но ты — это единственное, что меня успокаивает, когда мне страшно. — Я знаю, Жор. — А? — Я знаю, что это единственное, что тебя успокаивает, поэтому я так и делаю. — Замечательно, блин. Платон лишь улыбается и продолжает гладить Жору по голове, ныряя пальцами в волосы, ритмично гладя затылок. И тревожность постепенно уходит, а с ней и мысли о собственной ничтожности. — Платон, я когда-нибудь перерасту это? — Страх темноты? — Ну типа.— Жора жмурится, не знает как сформулировать, боится, что не поймут. А Платон всегда понимает,— Мне двадцать пять, а я трясусь как дурак, когда оказываюсь один. Мне тяжело справляться со своим страхом самостоятельно. Жора приподнимает голову, смотря на реакцию Платона — тот по-прежнему не отрывается от телевизора, но в свете гирлянд видно, как дрогнули уголки губ. Жора хмурится, пытается поймать его взгляд, но Платон упорно смотрит в экран, где какие-то разноцветные фигурки бегают по экрану. — А почему ты должен справляться с ним самостоятельно? Штаны же мы делим на двоих — пусть и страх будет общий. — Но ты же не боишься темноты. — Жор, я боюсь, что однажды ты не придёшь. — Дурак. — Жора, уймись уже, хватит ворочаться. Но Жора не может уняться. Он ёрзает на Платоновых коленях, как непоседливый ребёнок, которому всё время что-то мешает. То ногу подожмёт, то вытянет, то голову повернёт в одну сторону, через минуту — в другую. Платоновы пальцы всё ещё гладят его по голове, но Жора не чувствует — или чувствует, но это не помогает, потому что внутри всё дрожит, колотится, не находит места. Он снова поворачивается, пытаясь зарыться лицом в Платонову шею, — но шея слишком высоко, не дотянуться. Тогда он тыкается носом в ключицу — и тут же отдёргивается, потому что щекотно. Нога затекла — Жора дёргает ей, меняет положение, задевает Платона коленом. Замирает, ждёт, что скажут. Не говорят. Он выдыхает и снова начинает ёрзать, потому что остановиться не может — страх гонит, заставляет двигаться, искать спасения в этих бессмысленных движениях. Смотрит на гирлянды — они мерцают, успокаивают, но ненадолго. Через минуту взгляд снова упирается в дверной проём — и сердце срывается в галоп. Он дёргается, хочет встать, проверить, закрыта ли дверь, — но Платонова рука на пояснице давит вниз, удерживает, не пускает. — У меня мысли думаются, а из-за них в голове шумит,— Не выдерживает Жора и объясняет причину своих беспокойных ног. Платон даже не вздрагивает от этих бесконечных движений. Только рука на пояснице чуть крепче прижимает Жору к себе, фиксирует, но не жёстко и не принудительно, а добровольно.  — Ну и пусть шумит. — Голос Платона звучит прямо под ухом,— Ты просто слушай мой голос. — А если я опять проснусь от кошмара? — Тогда я скажу тебе: «Спокойно, это сон», — и ты опять уснёшь. — Платон, у тебя вечно так — всё слишком просто. Ну почему ты такой… Он не договаривает, не потому, что не знает, какой. А потому, что слов не хватает. Потому что «такой» — это слишком мало для того, что он чувствует сейчас. — Я просто ленивый, ты же знаешь, — усмехается Платон. — Зачем тратить время на страхи, когда можешь спать? Наверное, маленький Жора бы скакал от счастья, если бы увидел эту картину сейчас: наконец-то появился тот, кто может успокоить его во время всех кошмаров, уберечь его от всех монстров в темноте и убрать из головы все тревожные мысли. Вернее, он всегда был — просто понадобилось 20 лет для того, чтобы понять, что Платон именно тот человек, который нужен Жоре. Конечно, Жора всегда это понимал, но вот принять это было трудно. Сколько же подростковых слёз было выплакано, сколько неудачных свиданий с девчонками было испорчено, сколько нервов потрачено в студенчестве, чтобы заглушить свои чувства к лучшему другу. А сейчас что? Молодец, Жора: лежишь на коленях у своего друга в его постели и дрожишь от кошмаров. Если бы твой отец тебя увидел, он бы задрожал от стыда. — Думай о чём-нибудь хорошем, чтобы уснуть… — О чём? Позитивных графиках? Или о крипте, которая вот-вот взлетит? — Не о работе, Жор.— Он поправляет одеяло, обнимает чуть крепче, хотя казалось бы, куда крепче,— Представь лучше, что ты уже заработал свой триллион и можешь покупать мне всё, что захочу. — То есть, по-твоему, «хорошее» для меня — это когда я обеспечиваю тебя деньгами, а ты просто лежишь и улыбаешься? — Не просто улыбаюсь, — Платон лениво провёл пальцами по его плечу. — Я ещё умею тебя успокаивать. И Жора плывёт, в буквальном смысле. Платон пахнет деревом и сандалом, домашней одеждой и в принципе ощущается как дом. Тело постепенно расслабляется, плечи опускаются, и Жора вдруг осознаёт, насколько сильно был напряжён последние — сколько? часы? Казалось, что годы. Маленький Жора, тот, что рыдал в подушку, боясь включить свет, теперь может спокойно выдохнуть и уснуть без слёз, потому что наконец-то нашёлся тот, кого он так отчаянно искал в темноте.