Тогда отдай его мне
5 марта 2026 г., 11:33
Не щупай пальцами свои глазницы —
На месте их ты не найдешь глаза.
Их нанизал пергамент на свои страницы.
Земного рокота божественные голоса
Уносят в небо мертвые синицы.
10.02.1996 Джеки подарила новый дневник. Я приклеила к нему картонные звезды, но быстро поняла, что идея жалкая, и они отправились в мусорку. Мама помогла подстричь волосы и челку. Джеки сказала, что я могу сойти за гребанную Анну Франк. Торт оказался слишком приторным, но Джеки понравился. Миссис Стольгко отправила мое эссе в программу для подающих надежды молодых писателей. «Уважаемая Шона Шипман, с радостью готовы сообщить, что ваше эссе «На утро после грозы» было принято на конкурс…» Трудно в это поверить. Футбол занял большую часть расписания. — У тебя талант, Шона: ты формируешь из слов утонченные, смысловые полотна, — прожужжала Миссис Столькго с кусочком брокколи, застрявшем между передними зубами, и предложила к концу года написать эссе на конкурс в Браун. Я пообещала, что подумаю. С днем рождения меня. 14.02.1996 Джеки все время говорит о Джеффе. Уши сворачиваются в трубочку. На литературе снова набрала десять баллов. Всегда есть предчувствие, когда тексты писались кровью. Эмили Бронте — кровь моей души. Кэтрин не принадлежала Мызе Скворцов, пусть Линтон и приносил ей утешение. Как быть, если росла зубастым, диким, голодным волчонком среди вересковых пустошей? Прятать клыки и сдерживать рык, когда мужчины в кожаных сапогах и женщины в лакированных туфельках с мраморной кожей гладят по холке. И, глядишь, повезет, да перепадет кусок пожирнее. Кэтрин предала душу, Хитклифф — тело. «Я только хотела сказать тебе, что рай, казалось, не был моим домом; и у меня разрывалось сердце — так мне хотелось заплакать. Я попросилась обратно на землю; и ангелы рассердились и сбросили меня прямо в заросли вереска на Грозовом Перевале; и там я проснулась, рыдая от радости.» 21.02.1996 Отец звонил. Отказалась с ним говорить. Мама сказала, что они развелись из-за моего характера. И что вместо сердца у меня сухая кочерыжка. 01.03.1996 Джеки уже распланировала всю мою жизнь наперед, и Браун туда не вписывается. Все равно ничего из этого не выйдет. 04.03.1996 Мы обошли все команды в этом сезоне. Джеки кидается мне на шею, когда удается забить очередной гол, и я приподнимаю ее над землей. Ее цветочные духи смешиваются с запахом дезодоранта и пота, от них кружится голова. Тема эссе будет известна уже в конце марта. 09.03.1996 Ван и Таиса странно переглядываются на занятиях. Иногда Ван так и замирает с совершенно нежным и глуповатым выражением глаз, уставившись на Таису. У Ван красивые, рыжие волосы, и она небрежно зачесывает их в хвост. Иногда, во время игры, она похлопывает меня по плечам. Ван — лесбиянка? 14.03.1996 Миссис Столькго говорит, что у моих текстов есть свой голос, но слова жужжат, как сонные мухи. В них нужно вдохнуть жизнь. Снег на поле тает, взбалтывает грязь в густое, вязкое пюре. В город вернулись синицы — естественные враги шершней в дикой природе. Синицы разоряют их гнезда, расклевывают яйца, пожирая тех еще в младенчестве. 20.03.1996 Царапины на шее не сходят второй день. (Арника больше годится для синяков и ушибов, но в таких случаях бесполезна.) Лучше водолазки с высоким горлом. Мама больше не заходит ко мне в комнату. Она всегда так делает, до тех пор, пока с моего тела не сойдут следы ее постыдных срывов. Гребаная тварь. 27.03.1996 «Личный опыт, изменивший ваше восприятие мира» — тема эссе в этом году. Миссис Столькго говорит, что я могу воспользоваться своими дневниками. Она думает, что я веду дневник только затем, чтобы какой-то важный мужчина из приемной комиссии прочел его и восхитился моим уникальным жизненным опытом и восприятием реальности. Какая чушь. Бьюсь об заклад, эту старую ведьму давно никто не трахал. Я пишу, потому что боюсь забыть. Нет ничего страшнее девичьих секретов. 01.04.1996 Натали напилась в школьной раздевалке. Когда она пьянеет, то растекается жалкой, болтливой соплей. Она рассказала про своего отца. Про его тяжелые ладони, злые глаза и старомодные методы воспитания. Шершни жалеют ее, но отчего-то поспешно отворачиваются, когда глаза Натали становятся пустыми и влажными и что-то ищут на дне их дрожащих зрачков. Лотти гладит Натали по плечам и водит пальцами по ее ладоням. Джеки считает Натали отбросом. 04.04.1996 Джекки протекла во время игры. Бордовыми руслами по бедрам и икрам стекали капельки крови. Ван хотела прикрыть ее своей курткой, но Джеки отмахнулась, стерла кровь полотенцем, кинула его на землю и вернулась на поле. На испачканное полотенце прилетели бабочки, подрагивая крылышками и подергивая усиками, тоненькими хоботками присосались к ее крови. Джеки потом расплакалась в раздевалке, размазывая тушь о мою футболку, когда мы остались одни. Я долго убеждала ее, что ничего не было видно, не упоминая, что всю оставшуюся игру не могла оторвать взгляд от ее бедер и бордового пятна на внутреннем шве коротких шорт. Сладковато-цветочный запах набухших прокладок у всех девчонок одинаковый. Но сама кровь, как она пахнет? Пахнет ли кровь Джеки также, как и моя? 06.04.1996 Мама дала деньги на новую форму. Сказала, что на мои толстые ляжки будет трудно подобрать что-нибудь стоящее. Я спросила, может это из-за ее широких ляжек ее бросил отец? И выбежала за дверь за секунду до того, как стакан с томатным соком разбился о нее. Я давно разучилась плакать, как Натали. Вместо этого я улыбаюсь. Маму это злит еще сильнее. Иногда она лупит меня всем, что попадается под руку, только чтобы увидеть мои слезы. Почему отец бросил меня с этой обезумевшей стервой? 09.04.1996 Волосы растеклись мягким шелком сквозь подушечки пальцев. Я вела по ним снова и снова, Джеки прикрывала глаза. Локон льнул к локону сложным, позолоченным орнаментом и ложился на веснушчатые лопатки. Теплый ветер пугливо касался льна кожи и с особенной лаской гладил волосы. Те колыхались на солнце полупрозрачным светом. Глаза Джеки огромные, но в них тесно, как в старом, темном мамином секретере, в котором она хранит ирландский фарфор. Даже когда мы были совсем маленькими, мы не могли уместиться в нем вдвоем, и я уступала его ей. Закат в этот вечер проглотил нас и давился кровью. Кожа пылала и плавилась. Колени были стесаны и горели на солнце рыжими маками. Джеки держала меня за волосы, губы сахарные и влажные, язык скользкий, а руки — ее, мои, сжимают и сдавливают. Она вела ими вверх и вниз, я хватала их и прижимала к груди, вдавливая себе в ребра. Смех Джеки разливается костром в сухом поле. — Шипман, ты отлично целуешься. — Хохочет и отталкивает. — Джефф оценит твои уроки. Эмили Бронте писала: «Когда мы были вместе, мы никогда не боялись мертвецов; и, бывало, мы, подзадоривая друг друга, станем среди могил и кличем покойников встать из гроба. А теперь, Хитклиф, когда я тебя на это вызову, достанет у тебя отваги? Если да, ты — мой! Я тогда не буду лежать там одна: пусть меня на двенадцать футов зароют в землю и обрушат церковь на мою могилу, я не успокоюсь, пока ты не будешь со мной. Я не успокоюсь никогда!» 17.04.1996 Мама сказала, что такую, как я никто не полюбит. Что по моей вине отец ушел из семьи и выбрал трахать ту худую блондинистую стерву. Горячая сковорода в ее ладонях дрогнула, и из нее выпал подгоревший блин. Это тоже из-за меня. Она сказала. 26.04.1996 Вчера пришли результаты литературного конкурса. Я попала в десятку сильнейших авторов. Миссис Столькго говорит, что настоящий писатель — это хищник, притаившийся в зарослях. Он всегда голодный, охотится глазами, его кормит злоба, а разум преобразует добытое в истину. У миссис Столькго мраморная кожа и тугой корсет, сдавливающий ее крупную грудь. Когда она говорит, то чуть наклоняется вперед и ее впалые щеки, как две апельсиновые корки, кажутся еще суше. От нее пахнет персидскими коврами и апельсинами. (Ее кожа окажется шершавой и горьковатой, если лизнуть?) Глаза двумя черными пуговицами упираются в зрачки, когда губы быстро двигаются. Я принимаю условия игры и не отвожу глаз. Иногда она, чуть вздрогнув, отводит глаза и тогда по позвоночнику вверх бегут мурашки. — Будь злопамятной, Шона. Ничего не забывай. Преобразуй материю в слова. Приколи ее мертвое тельце к своим страницам. 01.05.1996 Его дыхание сырое и хриплое, а пальцы большие и неуклюжие. Он хватает ими ремень и тянет на себя, пряжка позвякивает, отбрасывая во все стороны серебрянные рефлексы. Свет, должно быть, отразился от фонаря на противоположной стороне улицы, похожего на одноногого, худого калеку, уставившегося одним глазом в небо. В салоне душно и тесно, как в картонной коробке. На стеклах оседают капельки пара. Весь он — из картона. Пахнет дешевыми сигаретами и влажными газетами, которые валяются на крыльце дома, до тех пор, пока не покроются толстым слоем плесени, а по краям их не обгрызут крысы. Губы мокрые. Кожа — толстая и грубая. Я засовываю язык в его широкий рот, и он стонет, хватает одной рукой за бедра, другой за грудь. — Скажи, что любишь меня, — выплевываю ему в рот. Он громко сглатывает, облизывает розовыми языком губы. — Это неправда, — на месте глаз две черные дыры и, если он попросит назвать цвет радужки, я не смогу вспомнить. — Все равно скажи. «Я сказала ему, что его рай — это что-то полуживое; а он сказал, что мой — это что-то пьяное. Я сказала, что я в его раю заснула бы, а он сказал, что в моем он не мог бы дышать...» 02.05.1996 Солнце пульсировало холодным теплом на кончиках пальцев и отражалось от упругих кудряшек Мисти, похожих на овечий мех. От мешанины сладких, цветочных парфюмов, едкого пота и мужских дезодорантов кружилась голова. Голоса звенели и тонули в вакууме клацающих зубами мыслей. Рычали, визжали и выли, рвали внутри что-то живое на клочки. В животе пусто, банка колы издевательски уставилась на меня из приоткрытого рюкзака. Волосы уложены в попыхах и, кажется, если взглянуть на свое отражение, из него выпрыгнет лохматое пугало. Таисса лопнула языком жвачку и принялась спорить о чем-то с извращенцем-сальные-волосы Рэнди. Мари подслеповато пялилась в окно и с тех пор ни разу не моргнула. Никому не было дела до фильма, который тренер Скотч решил продемонстрировать, чтобы уберечь подростков от подростковой беременности. Никому, кроме психопатки Мисти. Ручка царапала тетрадь, и в хитросплетениях чернил рождались пушистые кролики. Джеки всю дорогу до школы болтала о вечеринке накануне, забравшись с ногами на переднее сидение, заглушая злые голоса и липкие воспоминания. Джеки сейчас на французском. Обучается языку любви. На тетрадку приземлился сложенный вдвое листок.От Джеффа. Для Шоны.
«Мне было хорошо вчера ночью. Может, повторим?»
Кожа чесалась от дюжины глаз, впившихся в меня, как колония опарышей в вороний труп. «Ты видела? Джефф передал Шоне записку.» — Голос сучки Ван медным рупором вскрыл голодный гул, привлекая всеобщее внимание. Стул с противным скрежетом отъехал от парты. Швыряю записку на стол Джеффу и не оборачиваясь выплевываю: — Маки. Джеки любит маки. ____________________________________ Мама рылась в моем письменном столе. Наверное, искала дневники. Я давно их там не прячу. Когда я вернулась домой — весь стол был перевернут, а окна распахнуты настежь. Весь день лил дождь, и папку с рукописью залило водой. И впервые со дня ухода отца я разрыдалась. Высушила рукописи феном, но они все равно сильно пострадали. 04.05.1996 За два дня я переписала эссе и успела отправить его с утренней почтой. 24.05.1996 Мы летим на Национальный турнир. Тренер думает, что мы победим. Пришло письмо из университета. Эссе впечатлило судей. Браун принял меня досрочно, с гарантией полной стипендии. 25.05.1996 Джеки сказала, что я самый лучший друг, который у нее когда-либо был. 26.05.1996 — Это все я. Из-за меня упал самолет, — тонкое личико Лора-ли искажается в узоре теней и отблесках костра. Ржавые блики гуляют по блестящим от пота лицам и по серым чешуйкам пихт. Ночь вздрагивает от визгливого, девчачьего хохота, распугавшего все живое, затаившееся в тенях. Мы жмемся к алюминиевому хвосту самолета, как выводок птенцов жмется к мертвой матери. Лора-ли, гребенная святоша — умеет материться, Лотти — воровка, Джеки — мастурбирует на Брюса Уиллеса. Ночь откровений слизывает с напуганных лиц липкий ужас. Сегодня мы похоронили Билла Мартинса и двух пилотов, чьи имена так и остались неизвестны, бортпроводницу Санну и кривоножку Рэйчел. Таисса и Ван голыми руками рыли землю за фузеляжем. Я стараюсь не разглядывать их почерневшие пальцы. — Что насчет тебя, Шипман? — Лицо Джекки, перемазанное в саже, обращается на меня. Одна половина тонет в черной ночи, другую целует мягкий свет от костра. Не голос, а бумажный шелест. — У тебя есть секреты, из-за которых мог рухнуть самолет? Восемнадцать пар глаз вытаращились на меня за секунду до того, как ночь прорезал адский вопль. Вонь паленой плоти долетела до ноздрей. Желудок сжался с жалобным воем. Ах, да… Вскоре после крушения, Мисти Куигли отрубила тренеру ногу. 01.06.1996 Почему за нами до сих пор никто не приехал? Мы ведь не можем быть так далеко в лесной глуши. Мари научила нас собирать лесные ягоды. Мисти — перевязывать раны и экономить ресурсы. Тренер научил Натали держать оружие, и они с Трэвисом отправляются на охоту. Джеки каждый день наносит макияж, стирает одежду и отказывается делиться содержимым чемодана с остальными девчонками. Шершни косятся на нее. Я слышу гул их голосов за ее спинами. Джеки не чувствует перемен. Она их боится. Джеки говорит, что мы переживем это, как пережили гребанную авиакатастрофу. Лето 1996 Добыть проволоку оказалось проще, чем сфальсифицировать собственные гребанные месячные. Расковырять чашки бюстгальтера не составило труда, скрутить проволоку в подобие стальной петли — проще некуда. Нашла укромное место под широкой туей и приготовилась на одеяле из мха расковырять собственное чрево. Таисса появилась из ниоткуда вся в слезах и пообещала, что я не буду проходить через это в одиночку. Когда мерзкая проволока вошла в меня, живот прорезало адским огнем. Я не смогла, как ни пыталась, не смогла. Таисса спит теперь рядом со мной. Ван не злится. Она не злится на нее даже тогда, когда Таисса обнимает меня во сне за плечи. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать.
