кроп-топ и оверсайз.

В общежитии факультета было негласное правило: если в коридоре пахнет парфюмом и слышен смех Хайбары — значит, будет вечеринка. Годжо стоял перед зеркалом, как всегда слишком довольный собой. Кроп-топ с открытыми плечами, светлые джинсы с низкой посадкой - он выглядел так, будто собирался не на студенческую тусовку, а на подиум. Ему нравилось, когда на него смотрят. Нравилось провоцировать. Нравилось, что это раздражает Гето. Гето, в свою очередь, выглядел так, словно собирался на лекцию по философии, а не на шумную вечеринку: широкие тёмные брюки, оверсайз рубашка, рукава закатаны небрежно, но аккуратно. Он никогда не оголялся. Никогда не подчёркивал фигуру. И именно это почему-то бесило Годжо сильнее всего. Но шумный смех Сёко, что любила подтрунивать над парнями, а так же азартный характер Сатору, приправленный долей алкоголя — делают свое дело. В пластиковых стаканах красного цвета разливался алкоголь, Нанами, как один из самых ответственных в этой компании, решил, что за импровизированной барной стойкой сегодня будет он сам, а не кто-то другой. Игры в стиле «правды или действия» быстро приедались, так как студенты знают друг друга уже не первый год, а потому в какой-то момент остались лишь задания, но даже тут Сатору не упустил своей возможности подтрунивать над Сугуру. — Слабо поменяться? — бросил Годжо, оттягивая край своего топа. Гето усмехнулся. — Слабо тебе выдержать мой стиль хотя бы вечер? Это должно было быть шуткой. Лёгким вызовом. Но почему-то между ними повисла пауза. Через час всё выглядело неправильно. Годжо в мешковатой одежде чувствовал себя… скрытым. Ткань прятала его силуэт, сглаживала привычные линии. Он то и дело пытался одёрнуть рукава, словно боялся потеряться в чужом образе. А вот Гето… Облегающая футболка подчёркивала его плечи и талию. Джинсы сидели по фигуре — слишком хорошо, чтобы это можно было игнорировать. Он выглядел не так, как обычно: не закрытым, не отстранённым, а живым, осязаемым. И Годжо это заметил. Вечеринка у Хайбары шумела, Нанами привычно стоял в стороне с бокалом, Секо смеялась где-то на кухне, но для Годжо всё будто приглушилось. Он смотрел. И впервые понял, что дело было не в стиле. Не в кроп-топах. Не в оверсайзе. Дело было в том, что он никогда раньше не позволял себе так внимательно разглядывать Гето. — Тебе идёт, — сказал он почти лениво, но голос выдал его с потрохами. Гето замер на долю секунды. — Правда? Вопрос прозвучал тише, чем ожидалось. Годжо вдруг понял, что на Гето смотрят и другие. Слишком внимательно. И это почему-то раздражало. — Не зазнавайся, — фыркнул Годжо, делая глоток. — Просто удивлен, что ты все время прятал такое...  Он осёкся. Потому что «такое» звучало слишком откровенно.  — Не понимаю о чем ты.. Гето не отвел взгляда и в этом было что-то новое, не привычная отсраненность или легкая насмешка, а спокойная почти тихая уверенность. — Ты серьезно не замечал? — Годжо попытался вернуть контроль и выглядеть как обычно дерзко, но в столь больших вещах словно и уверенность пряталась где-то в карманах брюк. — Весь вечер на тебя пялятся. И словно в подтверждение Сёко и Мэй-Мэй, проходя мимо, лениво бросили :  — Сугуру, тебе стоит почаще носить что-то своего размера, оказывается, мы многое упускали.  — Сатору, может одолжишь ему что-то из своего гардероба снова? Смех. Легкий и безобидный. Но хруст стакана от давления пальцев рук Годжо был слышен не менее отчетливо. Сатору не привык делить внимание. Тем более, не хотел делить того, кому оно предназначалось. Гето чуть повернул голову, отвечая девушкам, благодарно кивнул кому-то еще. И каждое такое движение — будто слишком отчетливо, сликшом заметно. Футболка приятно контрастировала со смуглой кожей, облегала мышцы спины, демонстрируя ямочки на пояснице, и Сатору впервые поймал себя на том, что следит. Не за словами, а за взглядами, что направлены не на него. — Тебя это раздражает? — голос раздался где-то над ухом, отчего по шее блондина пошли мурашки, что скрывала темная ткань рубашки. — С чего бы? — Годжо попытался скрыть свое лицо за пластиковым стаканом. Гето стоял ближе, чем нужно и не отступал.  Музыка гремела, Хайбара что-то кричал с другого конца комнаты, Нанами отчитывал кого-то за пролитый алкоголь — а между ними будто образовался собственный вакуум, словно Сатору воспользовался бесконечностью. — Я могу переодеться обратно. — спокойно произносит Гето. — Если тебе некомфортно. — Не смей. — Слова были быстрее разума, погка небесно-голубые глаза искали чужого взгляда. — Мне нравится. Пауза. На губах Гето сияет улыбка и он снова наклоняется чуточку ближе. — Что именно? — почти шепотом. Годжо смотрел на него. По-настоящему. Без привычной маски. — Что я первый это увидел. И в этом не было шутки, но тихая собственническая ревность, которую Сатору испытал впервые. Сугуру замечает это не сразу. Сначала — только деталь: Сатору слишком часто одёргивает рукава. Потом — взгляд. Не тот уверенный, лениво-снисходительный, к которому все привыкли, а быстрый, цепляющийся, будто он проверяет — здесь ли ещё Сугуру. В мешковатой рубашке Гето Сатору выглядит иначе. Не ярко. Не вызывающе. Ткань скрывает его талию, прячет кожу, глушит привычную демонстративность. И вдруг становится понятно: кроп-топы были не про эпатаж. Они были бронёй. Сугуру задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно. Сатору это чувствует - и отворачивается первым. Он уязвим, — неожиданно ясно думает Сугуру. Не потому что одет иначе. А потому что впервые не контролирует, как на него смотрят. Сугуру отступает на шаг. — Я возьму что-нибудь выпить, — бросает он, и это почти побег. Музыка гремит. Хайбара уже смеётся наперебой с Мэй. Сёко спорит с Нанами о крепости коктейля. Сугуру оказывается в кругу однокурсников, разговоры цепляются один за другой, кто-то делает комплимент — слишком прямой, слишком очевидный. — Ты всегда так выглядел под всеми этими слоями? — Нам надо было раньше уговорить тебя переодеться. Чья-то рука касается его плеча. Чужой смех слишком близко. Сугуру улыбается вежливо. Спокойно. Но краем глаза видит, как Сатору замирает через всю комнату. Стакан в его руке опускается медленно. Когда чья-то ладонь задерживается на талии Сугуру дольше допустимого, Сатору оказывается рядом быстрее, чем это можно объяснить логикой. — О, простите, — произносит он слишком сладко. — Я его одолжил на вечер. Тишина на секунду. Сатору кладёт руку на спину Сугуру — чуть выше поясницы. Не грубо. Но уверенно. — Нам надо поговорить, — добавляет он уже тише. Это не просьба. Балкон встречает их холодным воздухом. Шум вечеринки глохнет за стеклом, остаётся только приглушённая музыка и дыхание. Сугуру поворачивается к нему. — Что это было? Сатору отводит взгляд к огням города. — Ничего. — Ты ревнуешь? Он усмехается, но это выходит криво. — С чего бы? Пауза. Сугуру делает шаг ближе. Теперь он видит: Сатору дрожит не от холода. — Тебе неудобно в моей одежде, — тихо говорит он. — Ты словно… без кожи. Сатору смотрит на него резко. — И тебе это нравится? — Мне нравится, что ты настоящий. Слова повисают между ними, слишком честные для шутки. Из комнаты доносится очередной взрыв смеха. Кто-то открывает дверь, но не выходит. Сатору делает шаг ближе — почти инстинктивно. — Мне не нравится, когда тебя трогают. — Почему? И вот это — главный вопрос. Сатору не отвечает сразу. Он смотрит на Сугуру так, будто впервые не знает, какую маску выбрать. Чувство щемящее где-то под ребрами оседает внутри комком недосказанности. — Потому что… — он замолкает, сглатывает. — Потому что это должен быть кто-то, кто понимает, что делает. Сугуру чувствует, как внутри медленно, осторожно, начинает что-то распускаться. — И кто это? — игриво спрашивает Сугуру, словно давая Годжо возможность просто отшутиться, как он это обычно делает. Сатору усмехается, но взгляд остаётся серьёзным. — Не зазнавайся. Он собирается отступить. Привычно превратить всё в шутку. Спрятаться обратно за лёгкостью. Но Сугуру не позволяет. Он делает шаг вперёд. Балкон и так узкий, а теперь между ними почти не остаётся воздуха. Холодный вечер цепляется за кожу, но тепло от Сатору ощущается слишком отчётливо — даже сквозь ткань его собственной рубашки. Сугуру впервые видит его так близко в этой одежде. Мешковатая ткань сползла чуть ниже плеча, открывая ключицу. Сатору не выглядит дерзким. Не выглядит неприкосновенным. Он выглядит настоящим. — Ты плохо врёшь, когда ревнуешь, — тихо говорит Сугуру. Сатору фыркает. — Я не ревную. — Тогда почему ты злишься? В ответ — молчание. Сатору смотрит куда-то мимо, на огни города. Его челюсть напряжена. — Потому что они смотрят, — наконец произносит он. — Как будто только сейчас заметили. Сугуру чувствует, как что-то внутри мягко щёлкает. — А ты заметил раньше? Сатору переводит взгляд на него. И в этот раз не отводит. — Я всегда замечал. Тишина становится плотной. Сугуру сокращает расстояние ещё на полшага — теперь их ботинки почти касаются. Он чувствует, как Сатору замирает, но не отступает. — Тогда почему тебе так важно, кто ещё смотрит? — спрашивает он мягче. Потому что если Сатору скажет это вслух, пути назад уже не будет. Сатору медленно выдыхает. — Потому что я не люблю делиться. Это не звучит как шутка. Это звучит как признание, замаскированное под характер. Сугуру опускает взгляд на его руки — пальцы всё ещё сжаты, будто он держится за что-то невидимое. И осторожно, почти невесомо, касается их. Не переплетает. Просто касается. Сатору вздрагивает сильнее, чем от холода. — Ты правда думаешь, что я позволю кому-то… — Сугуру не заканчивает фразу. — Если не захочу? В комнате за стеклом снова всплеск шума голосов. Кто-то включает музыку громче. Но здесь — только дыхание. Сатору поднимает глаза. И в них больше нет привычной игры. — Тогда скажи, что не захочешь, — тихо. И вот теперь выбор за Сугуру. — Не захочу, если.. — пальцы Гето мягко расслабляют ладонь Годжо, укладывая ту на открытый участок собственной талии. — Если они не ты — не захочу. Сатору чувствует жар под своими прохладными кончиками пальцев, как кожа под ними покрывается табуном мурашек и Сугуру, не смотря на всю решимость в голосе, все равно вздрагивае от прикосновения, которое сам же инициировал.  — Сатору, мне не важно сколько людей на меня смотрело сегодня, потому что я замечал только твой взгляд. Сугуру медленно тянется к губам блондина, как дверь балкона распахивается и оба парня, словно нашкодившие подростки остраняются друг от друга, смотря на Сёко, что достает сигарету и закуривает. — Не помешала? — ехидно добавляет она, явно понимая, что должно было произойти. — Нет. — твердо говорит Сатору и, взяв Гето за руку, тянет того в комнату. — Мы все равно собирались зайти, да, Сугуру? Но, не дожидаясь ответа на вопрос, Годжо тянет брюнета за собой, сквозь толпу, все сильнее сжимая ладонь в своей, не обращая внимания на возгласы одногруппников. Сатору и Сугуру шли сквозь комнату словно в собственной тишине. Ладони сжаты, дыхание синхронно, а сердца стучат громче, чем любой бас из динамиков. В спальне они наконец остановились. Дверь в комнату приятно щелкает замком, отрезая их обоих от внешнего мира. Годжо опирается спиной о дверь, слегка смеясь: — Ну что, наконец-то мы вдвоём, а не на виду у всех… — он махнул рукой на шумную комнату. Сугуру кивает, и глаза блестят мягким светом. — Я больше не хочу прятаться. Ни от себя, ни от тебя, — тихо говорит он, и это уже не игра. Гето улыбается, делает шаг ближе, почти касаясь лбом лба Сатору. Тёплая пауза. В комнате всё спокойно, и шум вечеринки кажется далёким эхом. — Значит, мы вместе? — тихо спрашивает Сугуру, оставаясь близко, так что пальцы Сатору касаются его ладони. — Вместе, — отвечает Сатору, его голос ровный, но мягкий. Он делает шаг вперёд, касаясь лбом лба Сугуру. На мгновение они замерли, глядя друг другу в глаза. Мир вокруг будто исчез. Только музыка с вечеринки звучит далёким эхом. Сугуру наклоняется первым, медленно, осторожно. Сатору не отстраняется. Их губы встречаются — лёгкий, почти робкий поцелуй, в котором нет спешки, нет давления. Есть только долгожданное признание, доверие и тепло, которое они всю ночь старались скрывать. Поцелуй продолжается всего несколько секунд, но кажется вечностью. Когда они отстраняются, глаза Сатору мягко блестят. Гето улыбается, не прерывая взгляда. — Теперь всё правильно, — шепчет он, и Сугуру слегка кивает, прижимаясь чуть ближе. Они сидят на краю кровати, руки переплетены, а за окном мерцают огни города. Всё, что было до этого вечера — взгляды, шутки, мелкая ревность — растворяется в этом моменте. Здесь есть только они двое, и это чувство почти осязаемо, как дыхание, как тепло ладони, сжатой в ответ. Музыка за дверью продолжает играть, но им уже не нужно слушать её. Вечеринка закончилась для них ещё до того, как кто-то понял это. Они нашли свой маленький остров тишины, где нет глаз, нет шума — только взаимность и тихое понимание. Вот так одно глупое задание помогло двоим людям осознать свои чувства и, наконец, признаться. Теперь в их спальне гардероб больше не делится на две части и Сугуру иногда позволяет себе одеваться открыто, как и Сатору, что больше не гонится за чьим-либо вниманием, кроме того, кто смотрит на него одинаково влюбленно, что бы тот ни надел.