Односторонняя реверсивность

Приторная сладость бьёт в мозг и отдаёт пульсацией в грудине и низу живота, затмевая сознание алым туманом. Тихие стоны, срывающиеся с чужих губ, дурманят и одновременно с тем немыслимо бесят, отчего пальцы сжимаются на рёбрах сами собой, сдавливая тонкие кости до боли в собственных суставах. Тело под ним жесткое и грубое, и одновременно с тем невыносимо податливое и текучее, льнущее к груди и жмущееся лицом к глотке с нежными, рваными стонами и всхлипами, от которых плоть хочется стиснуть в стальной хватке до боли, выдавливая из неё каждый скулящий звук до последнего. Коротко стриженные волосы щекочут кожу, и Мун Су злит, что за них толком не схватится. Берется вместо этого за шею, обволакивая ладонью со стороны выпирающих позвонков, и тянет назад, впиваясь зубами в пульсирующую под тонким слоем эпидермиса жилу, сдавливая сквозь него челюсти, и захлебываясь тошнотворной, адской смесью приторной сладости и кровавой стали. — Г-генерал...пожалуйста... Из под собственного горла протяжно хнычут и обдают волной этого отвратительного запаха, за который Вон Суля, такого жалкого и нуждающегося, хочется сгрызть насмерть, пока все соки фруктового мёда не вытекут на язык без остатка, дав в них задохнуться. Ощущение напрягающихся и перекатывающихся под кончиками пальцев нитей мышц совсем не мешает командиру хваранов чувствоваться бесформенной и нежной массой плоти и вони, въедающейся на подкорку, сливающейся с воздухом, которым он наполняет пропитанные по его вине сахаром лёгкие. За то, как Вон Суль вливается в его тело физически и фантомно, Мун Су ненавидит его всей душой, и хочет раздавить в липкую мякоть, в которую погружает пальцы до костяшек, сразу сгибая под жалобный стон. Горячий воздух жжёт ухо, и он кусает глубже, пока нежная, мерзко-сладкая кожа не рвётся под клыками, заполняя глотку металлом и... — Товарищ генерал...еб вашу мать, — перед лицом резко взмахивают пистолетом, и креплённый к нему отвратительный, розовый брелок с сыпавшимся во все стороны глиттером, едва не врезается ему в глаз. Мун Су морщится от громкого крика, вырвавшего из пучины воспоминаний, и отступает на шаг. На него смотрят два разноцветных глаза из под синих волос с явным недовольством, и позади слышится негромкий смешок, от которого позвоночник прошибает холодом и жаром одновременно. Последний спускается к низу живота, и Мун Су почти злобно одёргивает края плаща. — Вы слышали, что товарищ террорист говорил? Надо сегодня собрать хотя бы десяток демонов похоти! — перед ним машут пистолетом ещё убедительнее, и звон злосчастного брелка режет уши. Мун Су отстранённо думает о том, какая это, всё таки, жуткая безвкусица, и ещё отстраненнее ловит себя на невесомой мысли – Аджитэ бы, наверное, оценил. Если бы сам Мун Су стрельнул в него из розового пистолета, украшенного этими наклейками с крупными стразами, демон бы на месте со смеху и помер. На это и расчёт? Хрен поймешь. — Зачем нам...демоны похоти, — последнее слово он выдыхает сквозь стиснутые челюсти, и старается не смотреть через правое плечо, игнорируя жжение, проходящее волной от правой стороны лица по всей половине тела. А обернуться хотелось страшно, потому что запах – тот самый, что мучил его в кошмарах, будивших его по ночам собственным, хриплым стоном, и влагой в натянутой ткани нижнего белья, – с той самой стороны, справа и чуть поодаль спины, шпарил с такой силой, что Мун Су гадал уже несколько минут – он блеванет или обкончается? Сук Хи закатывает глаза, и Мун Су уже хочет содрать этот чертов брелок, что звенел не прекращая от каждого дёрганного движения. — Чтобы победить вашего старого друга, конечно! Вы что, товарища Чжон У совсем не слушаете? Мун Су хочет честно сказать, что никого из этой компании он слушать абсолютно не желает, потому как смысла ни в одном из их действий не видит и понять не может, и командовать он ими в принципе не стремится – хотя стоило бы, конечно, потому как ни беловолосый фрик с электроперчатками, ни богатая выскочка, до рвоты курящая электронки, Аджитэ свергнуть не смогут ни при каких обстоятельствах, как ему самому смутно хотелось надеяться, – но сзади слышится тихий, мягкий и почти снисходительный голос, и весь пыл разом глохнет. — Вилоджиа заряжается энергией от демонов, а похотливых, — Ё Хан негромко смеётся, шурша плащом и проходя ближе, — достать проще всего. Хотя, мы уже половину острова зачистили, так что я не думаю, что найдем достаточно много. Спрашивать о том, что такое Вилоджиа, Мун Су не собирается, да и в целом включать мозг, чтобы обработать хоть слово, сказанное экзорцистом. Волосы у Ё Хана длиннее, чем у Вон Суля, и блестят мягкостью под рябью тонких солнечных лучей так трепетно и маняще, что ему приходится сжать сведённые судорогой желания пальцы в кулак, вонзаясь короткими ногтями в кожу. Мысли о том, как красиво прогибалась бы тонкая шея от натяжения прядей на затылке, заботят его куда больше, чем демоны похоти и даже Аджитэ, и Мун Су кажется, что он умрет или от отвращения к самому себе и глубине своего падения, или от невозможности прямо сейчас впиться пальцами в аккуратно уложенные волосы Ё Хана. Причина отсутствия этой самой возможности, помимо остатков какой то силы воли и понимания важности соблюдения хоть чего то, напоминавшего субординацию, с глухим урчанием, больше напоминавшим утробный рык, тёрлась лбом о плечо священника, пятная кровью с морды черную ткань сутаны. Мун Су косится на Вана, и отворачивается с ещё большим омерзением, чем до этого, когда видит, как тот с тихим фырканьем тычется в шею Ё Хана, подхватывая кожу клыками. — Я убил пятерых, — на это он ласково гладит того по затылку, и Мун Су корёжит от смеси персикового, приторного аромата, давно въевшегося в стенки лёгких, и той смеси трав и благовоний, что всегда исходила от Вана. Как такого альфу, как Ё Хан, запах собственного омеги никогда не смущал, для Мун Су оставалось загадкой. Ван, кажется, ещё хуже, чем был Вон Суль – а представить что то ещё более жалкое и требующее внимания и унизительной опеки, было раньше для него сложнее, чем закрыть потребности этого самого Вон Суля. Но у Мун Су желудок скручивало спазмом даже от приятной сладости чужого запаха, и как трахать что-то, пахнущее церковными благовониями, он понять искренне не мог. Да и не хотел, по большому счету, и одного взгляда на тонкую фигуру Ё Хана хватало, чтобы об этих мыслях и вовсе позабыть. Такой как он альфой рождаться был не должен. Ё Хан ещё нежнее, чем Вон Суль, по форме, и его движения плавные и мягкие настолько, что Мун Су за наблюдением за ним начинает засыпать. Под черным одеянием не видно силы и углов, с которыми всегда перемещался командир хваранов, и бережное плавание Ё Хана в пространстве доводит Мун Су до больного сумасшествия от разрывающих на куски противоречий и дикого, как Ван, диссонанса. — Мой чертёнок самый лучший, — ласково тянет Ё Хан, гладя мурлыкающего экзорциста по голове, — только в следующий раз не распускай их на лоскуточки, хорошо? Нужно принести какую нибудь...запчасть. Рога, или что то в этом роде...справишься? Ван фыркает с пренебрежением, и вжимается макушкой в чужую ладонь. Мун Су глубоко вдыхает через прижатую к носу перчатку, и усилием воли вынуждает себя отвернуться. Потому что если продолжит смотреть, инстинкты и физическая, мышечная память, рано или поздно заставят вдавить хрупкое тело в ствол ближайшего дерева, и если собственное достоинство и гордость восстановить ещё с трудом удастся, то отрубленную разом руку вместе с доброй половиной корпуса и органов уже пришить, наверное, не получится. Ходить на все эти чёртовы задания с Ё Ханом сущая пытка, и Мун Су не сильно заботит присутствие остальных. Формально – он командир, на уровне злосчастного террориста, гоняющего по своим неизвестным, судя по всему, только Мун Су, делам, и просиживающей платья в своих офисах Ми Хо. На деле он ощущает себя хуже, чем на должности амхэн осы, ведь там он видимости бурной деятельности создавать ни для кого не пытался. И там перед глазами не мельтешил Вон Суль, выводящий из себя независимостью и несгибаемым контролем. Вон Сулю быть таким попросту не положено, и куда сильнее Мун Су хочется, чтобы тот бесил его этой собачьей привязанностью, с которой он ходил за ним хвостом, заглядывая в глаза и ловя каждое слово, а по ночам и в периоды накала собственного организма – его грубость, вбивавшуюся в нутро. Ё Хану это, по видимому, не нужно от слова совсем, и проверять, предлагая это, Мун Су не собирается. Вон Сулю, будучи сильным, опасным и резко-смертоносным воином, роль хнычущего на его груди от дурманящего возбуждения и нужды омеги, подходила, а Ё Хану, с этими его тонкими запястьями, мягким взглядом из под пушистых ресниц и узкой талией быть альфой не идёт абсолютно. Первое противоречие бесило, второе сводит с ума, и Мун Су каждое утро просыпается с чувством, что куски его личности раскидали по разным частям помещения, и с новым днём крошат в пыль новый осколок. В прошлом, когда Вон Суль приходил к порогам его покоев, трясущимися руками цепляясь за раму, падая лицом ему в шею, и почти рыдал, охваченный пламенем своего гормонального бессилия, Мун Су тошнило от того, насколько тот в нем нуждался. Он был груб абсолютно всегда – выкручивал запястья за болезненно выгнутой спиной до хруста натянутых сухожилий, сжимал до синяков разведённые и закинутые к потолку бедра, вбивался в горячее естество с такой силой, что наутро кровь застывала тонким слоем на краю стола, об острое ребро которого рвалась кожа на чужих тазовых костях. Каждый раз, когда Вон Суль отравлял воздух Мун Су своей зависимостью, ему хотелось выдавить из него до последней капли этот приторный аромат, проглотить все, захлебываясь комками застывшего сахара, и выбросить пустую оболочку со знанием того, что больше она к нему мертвым грузом не увяжется. Мун Су бы предпочел видеть солдата, сильного, независимого, отвечающего своему статусу, и мерзко было даже думать о том, что ничтожное, скулящее и почти по детски плачущее под ним существо дышало им самим, нуждаясь в его жестоких руках, как он в пропитанном сладким ядом кислороде. Он тогда наивно полагал, что когда Вон Суль от него наконец отцепится и станет нормальным человеком, дышать он сможет полной грудью нормальным воздухом. Ё Хан к нему никогда и не цеплялся, и почему то от этого Мун Су задыхается ещё сильнее. Возможно, потому что здесь, в новом мире, контроль над чем то, над чем всегда он был, кажется последней надеждой. А может, потому что смотреть на то, как то, что само ползло к твоим ногам, теперь смотрит на тебя со снисхождением, с каким разглядывают несмышленых детей, попросту неприятно. Или запах, не разбавленный кровавой сталью, слишком глубоко проникает в поры, заполняя то, что успело развеяться за годы. Мун Су не хочет думать о причинах. В его ситуации бы сохранить остатки себя, при этом не сорвавшись, и что то анализировать он не спешит. Убеждает себя, что не хочется заткнуть что-то рассказывающего Сук Хи Ё Хана своей ладонью, втискивая между челюстей два пальца. Вон Суль на такое всегда послушно пальцы лизал, закатывая глаза и пропуская передние фаланги до самой глотки, и Мун Су, представив то же выражение на лице Ё Хана, спешно отворачивается. Крутит в руках пистолет, и почти завидует Сук Хи – будь у него на курке брелок, отвлечься получилось бы проще. — Пошли уже, — резко обрывает их взмахом руки, подцепившим край плаща, и хрустит опавшими ветками под подошвой, уходя вглубь леса, — демоны так демоны. Добудем их вам. Когда они делятся, дышать становится проще, и жажду застилает гнев на себя и на Ё Хана. Тот ощущается почти преступником за рождение блядским альфой, и Мун Су от этого хочется ещё сильнее смешать ткань его мешающейся сутаны с влажной землёй. Чужое рождение независимым морально и физически бьёт ножом личного предательства и ущемления самого себя, и он сводит фокус внимания на эту жгучую обиду. Так легче игнорировать не менее сильный ожог, распространяющийся под мышцами пресса, отвлекшись на который, он едва не лишается головы. Когти свистят перед лицом, а Мун Су запоздало ловит взглядом траекторию падения отрубленной демонической лапы. Конечность со шлепком валится на траву, и ей вторит дикий визг, с которым тварь обрушивается на бок, забрызгивая его горячей слизью. Ё Хан мягко шуршит кроссовками о траву, пока приземляется рядом, позволяя Мун Су заторможенно поглядеть на исчезающий в голубой вспышке божественный меч. Почти как сарухёндо, только наоборот, как то совсем отупело думает он. Ё Хан сам по себе весь в принципе почти, но наоборот, и это Мун Су доводит до много. Ночными кошмарами до вымученного оргазма, дневными совместными боями до бешенства, растущего от чужой отстранённости. Всем в целом – до крайней степени дурной, унизительной одержимости, от которой Мун Су тошнит сутками. А может, от запаха, который у Ё Хана ещё слаще. Не положено альфам такие иметь, и уж тем более Вон Сулю, который под ним всю жизнь стонал отборной куртизанкой. — Аккуратнее, генерал. Вы не пострадали? Чужие нежные руки издевательски бережно отряхивают ворот его плаща, пока Мун Су героически борется с выкручивающим наружу кишки желанием впиться пальцами в тонкое запястье, сдавив в нем пульс. Дёрнуть на себя, заставляя упасть лицом на собственную грудь, вжать знакомым, отточенным до профессионализма движением в свое горло, затапливая своей аурой и запахом, чтобы потом... — Нормально всё. И сам справился бы. А Вон Суль вот без него не справлялся. И Ё Хану не положено, ведь оболочка оболочкой, а душа все равно одна, и принадлежать должна была ему. И тело это, такое красивое, изящное, до отвращения притягательно-хрупкое, тоже. Интересно, если так сейчас и сказать, Ё Хан обидится? Экзорцист тихо вздыхает, и от снисхождения в ласковой улыбке Мун Су сам готов выть и скулить в голос. — Не обижусь. Но лучше не надо.