Без голоса

Лес за пределами поселения викингов. Полдень. Воздух тяжелый, пахнет хвоей и прелой листвой. Ребекка отошла дальше, чем ей позволял отец, привлеченная зарослями дикой малины. На ней простое льняное платье, волосы заплетены в тугую косу, а на поясе висит маленький нож — скорее украшение, чем реальное оружие. Она напевает под нос старую скандинавскую песню, пока её пальцы окрашиваются в алый сок ягод. Вдруг птицы в ветвях замолкают. Ребекка замирает. Из-за густого ельника выходит Торвальд. Он старше её на десять лет, рослый, с грязными светлыми волосами и шрамом на щеке. Он из тех воинов, что засиживаются в медовом зале Майкла дольше всех, обсуждая добычу и женщин. — Торвальд? Ты напугал меня. - Ребекка говорит настороженно, стараясь звучать властно - Что ты здесь делаешь так далеко от кузницы? Торвальд не отвечает сразу. Он медленно обходит поляну по кругу, словно волк, загоняющий оленя. Его взгляд не задерживается на корзинке с ягодами — он прикован к изгибам её тела, которые едва скрывает тонкий лен. — Лес велик, маленькая госпожа. - отвечает Торвальд с низким, хриплым смешком - И в нем водятся звери пострашнее меня. Но ты... ты сегодня ярче любого цветка. Майкл хорошо тебя кормит. Ты созрела, как эта малина. Только и ждешь, чтобы кто-то сорвал. — Следи за языком, воин. Ты говоришь с дочерью своего ярла. - голос девушки дрожит, но она выпрямляет спину - Мои братья вырвут тебе язык, если узнают, что ты позволяешь себе такие речи. Торвальд останавливается всего в двух шагах. Ребекка чувствует едкий запах его немытого тела, пота и дешевого эля. Напряжение в воздухе становится почти осязаемым, густым, как смола. — Твои братья сейчас далеко. Клаус, должно быть, снова рисует свои картинки в грязи, а Элайджа занят мечом. Здесь только ты, я и тишина. Он делает еще полшага, сокращая дистанцию до минимума. Его рука, грубая и мозолистая, медленно тянется к её лицу. Ребекка отшатывается, но упирается спиной в старое дерево. — Ты ведь сама этого хотела, верно? Зачем заходить так далеко, где никто не услышит твой крик? Ты дразнишь нас всех в деревне своим чистым личиком и этим взглядом... - викинг шепчет, обдавая девушку неприятным запахом - Ты думаешь, раз ты Майклсон, то твоя кровь не греет так же, как у рабыни? — Отойди. Я приказываю тебе. - в глазах белокурой девушки вспыхивает гнев, смешанный с первым настоящим ужасом. — Приказы здесь не действуют, девочка. Здесь действует право силы. - глаза Торвальда темнеют - Ты такая хрупкая... Мне всегда было интересно, сломаешься ли ты, если на тебя навалиться всем весом. Или будешь извиваться, как пойманная рыба? - он кладет руку на ствол дерева прямо над её плечом. Он медленно опускает взгляд на её губы, затем ниже, на шнуровку платья. Его рука внезапно ложится ей на талию, грубо сжимая кожу. — Не смей! - Она пытается толкнуть его в грудь, но Торвальд даже не пошевелился. Он лишь сильнее вжимает её в дерево, и его колено оказывается между её ног, лишая возможности двигаться. — Никто не узнает, Ребекка. Ты вернешься домой, скажешь, что заблудилась. А я получу то, что мне причитается за верную службу твоему отцу. Ты — моя награда. Ребекка резко дергается в сторону, пытаясь выскользнуть, её корзинка падает, рассыпая ягоды в пыль. Она бросается бежать к зарослям, но тяжелые шаги Торвальда звучат прямо за спиной. — Куда же ты, лисичка? Бегство только делает меня злее! - рычит викинг, словно зверь. Он хватает её за косу, дергая назад с такой силой, что Ребекка вскрикивает и падает на колени. Он тут же наваливается сверху, вжимая её лицом в прелую листву и грязь. — Пожалуйста... Торвальд, не надо... - Задыхаясь, пытаясь оттолкнуться руками от земли лепечет девушка. Торвальд тяжело дыша ей в затылок, одной рукой заламывает Ребекке руки за спину, а другой грубо задирая подол платья, снова шепчет: — Заткнись. Лежи смирно и кусай землю. Твое имя тебе здесь не поможет. Он наваливается на неё всей своей массой, блокируя любые движения, и Ребекка чувствует, как холодный лесной воздух касается её обнаженной кожи, слышит шорохи его одежды, прежде чем всё превращается в сплошную вспышку боли и позора. Тишина, наступившая после ухода Торвальда, была страшнее его рыка. Она была звенящей, мертвой. Ребекка лежала лицом в грязи, чувствуя щекой сырость земли и раздавленные ягоды малины, которые теперь смешались с её собственной кровью и осколками её души, прямо на этой поляне. Первые минуты она не двигалась. Ей казалось, что если она пошевелится, то окончательно рассыплется на части. В голове пульсировала одна мысль, дикая и абсурдная: «Майкл убьет меня». Не Торвальда, а её. Потому что в мире её отца слабость была преступлением, а оскверненная дочь — позором, который нужно смыть. Ребекка чувствовала жгучую боль внизу живота и липкую сырость, стекающую по бедрам. Её тело больше не казалось ей её собственным. Оно казалось чужим, грязным сосудом. «Я — ничто. Я просто мясо. Он дышал мне в ухо, и я пахла для него страхом. Я — Майклсон, но я лежала в грязи, как рабыня. Если я сейчас не встану, я умру здесь, на этой поляне, даже если мое сердце продолжит биться». Именно в эту секунду, среди унижения, в ней родился первый обет: «Больше никто. Никогда. Я стану такой холодной и такой острой, что любой, кто коснется меня без спроса, захлебнется собственной кровью». Она поднялась, пошатываясь. Ноги дрожали, а каждый шаг отзывался резкой болью. Ребекка не плакала — слезы казались ей роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Она подняла травы разорванное платье, прижимая ткань к телу, и побрела к ручью, звук которого слышала неподалеку. Дойдя до воды, она упала на колени. Ледяная вода обжигала, но она была ей нужна. Ей лихорадочно нужно смывать следы Торвальда. Она трет кожу песком и мелкими камнями до тех пор, пока она не становится пунцовой, пытаясь содрать саму память о его прикосновениях. Она вымывает кровь и семя, глядя, как мутная струйка уносится течением. Ребекка находит место на платье, где лен был порван. У неё нет иголки, но есть нож. Она делает вид, что зацепилась за острый сук — расширяет дыру так, чтобы это выглядело как случайный порез о корягу. Она берет горсть земли и намеренно растирает её по плечам и лицу, чтобы скрыть бледность и синяки под видом обычной грязи от падения. Она шла через лес, и каждое дерево казалось ей врагом. Она выпрямила спину. Она знала: если она войдет в деревню понурой, Элайджа всё поймет по её глазам, а Клаус — по её походке. Она вышла на окраину поселения в сумерках. У костров сидели люди. Сердце Ребекки колотилось о ребра, как пойманная птица, но лицо оставалось неподвижным. Она проходит мимо воинов. Торвальд сидит там, у одного из костров, смеется, пьет эль. Он бросает на неё быстрый, торжествующий взгляд. Ребекка не отводит глаз. Она смотрит на него в упор — не с ненавистью, а с пустотой. Это пугает его больше, чем крик. Он ждал жертву, а увидел живой труп с глазами хищника. Она переступила порог длинного дома. Внутри пахло дымом, жареным мясом и потом. Майкл сидел во главе стола, чистя свой меч. — Ты поздно, Ребекка. Где ты была? И почему ты выглядишь как оборванка? Ребекка замерла в дверях. Клаус поднял голову от своих дощечек, внимательно глядя на сестру. — Я наткнулась на кабана у малинника. Пришлось бежать через колючий кустарник. Я потеряла корзину и едва не лишилась платья. - рассказывала она почти скучающим голосом. Она прошла к очагу, не глядя на отца. Клаус встал и подошел к ней, вглядываясь в её лицо. — Ты дрожишь, сестра. Кабан был таким страшным? — Нет, Никлаус. Кабан был просто животным. Я просто замерзла. Мне нужно переодеться. Она ушла в свою часть дома, за занавеску. Там, в темноте, она наконец позволила себе сесть на пол и обхватить плечи руками. Она не плакала. Она ждала. Ждала, когда придет сила. Она не знала тогда, что очень скоро мать превратит их в монстров. Но когда это случилось, и Ребекка почувствовала вкус первой крови, она поняла: её молитва на поляне была услышана. На следующее утро Ребекка вышла к общему столу так, словно вчерашнего леса не существовало. Это была её первая великая победа — победа над собственной болью ради того, чтобы выжить в доме Майкла. В доме было шумно. Воины смеялись, звенели кубки, пахло кислым молоком и свежим хлебом. Ребекка надела свое лучшее синее платье, тщательно уложила волосы, скрыв любые следы ночной борьбы. Она двигалась плавно, почти неестественно спокойно. Торвальд сидел на скамье вместе с остальными дружинниками Майкла. Он чувствовал себя героем. В его примитивном мире он «сломил» самую недоступную девушку деревни. Он был уверен, что теперь она будет обходить его стороной, прятать глаза или, наоборот, покорно ждать нового зова. Когда Ребекка подошла к столу, чтобы разлить мед, Торвальд специально выставил локоть, преграждая ей путь, и посмотрел на неё с наглой, понимающей ухмылкой. — Как спалось, красавица? Надеюсь, колючки кабана не слишком сильно поцарапали твою нежную кожу? Остальные воины за столом не слышали подтекста, но Клаус, сидевший неподалеку, на мгновение замер, уловив странный тон в голосе Торвальда. — Спалось чудесно, Торвальд. Мне снились вещие сны. О том, как старый пес возомнил себя волком и забыл, что бывает с теми, кто заходит на чужую землю. Она не отвела взгляд. В её глазах не было ни капли той мольбы, которую он видел вчера в грязи. Там была ледяная, бесконечная пустота. Улыбка Торвальда начала медленно сползать с лица. — Ты дерзишь, девчонка. Забыла, как... — Торвальд, ты так плохо заточил свой топор. Отец, посмотри, — она указала на оружие воина, — Торвальд вчера так долго «охотился» в лесу, что, кажется, совсем растерял сноровку. Его руки дрожат. Может, он болен? Или просто трус? В зале наступила тишина. Оскорбление воина в присутствии ярла — это серьезно. Майкл поднял свой тяжелый взгляд на Торвальда. — Это правда, Торвальд? Ты стал слаб рукой? Торвальд покраснел от ярости и стыда. Он не мог сказать правду. Он был загнан в ловушку. Ребекка стояла рядом, и в её руках был тяжелый кувшин с медом. Она наклонилась, якобы наполняя его кубок, и прошептала ему на самое ухо: — Ешь сытно, Торвальд. Это твой последний пир. Ты думал, что взял меня? Нет. Ты просто разбудил во мне то, что сожрет тебя целиком. Она отошла, оставив его бледным и растерянным. Весь день он чувствовал на себе её взгляд. Где бы он ни находился — у кузницы, на тренировочном поле — он оборачивался и видел её. Она не пряталась. Она стояла в тени деревьев или у порога дома и смотрела, как смотрят на приговоренного к казни. Вечером, когда Эстер начала готовить ритуал (о котором дети еще не знали), Ребекка подошла к матери. — Мама, ты говорила, что магия крови дает силу. Если я захочу, чтобы человек перестал дышать одним лишь моим желанием... это возможно? Эстер посмотрела на дочь. Она увидела пятна гнева на её щеках и ту странную чистоту, которая бывает только у тех, кто пережил катастрофу. — Скоро, Ребекка, ты станешь настолько сильной, что мужчины будут молить тебя о смерти как о милости. Ребекка кивнула. Она знала, что первой такой милости удостоится Торвальд. Это была самая длинная и кровавая ночь в истории их семьи. Эстер напоила их вином с кровью Татии, а затем Майкл, с его искаженным понятием о «спасении», вонзил меч в сердце каждого из своих детей. Когда Ребекка открыла глаза, мир перестал быть прежним. Она не просто видела — она видела каждую пылинку в лунном свете. Она не просто слышала — она слышала биение сердец всех спящих в деревне. И среди сотен этих ритмов она мгновенно узнала один. Ритм Торвальда. Тяжелый, уверенный, самодовольный. Её тело пронзила нестерпимая жажда. Но это не был просто голод. Это была раскаленная игла, которая требовала не просто крови, а именно его крови. «Я умерла. Та слабая девочка, которая плакала в ручье, мертва. Я чувствую, как по моим венам течет сила, о которой отец мог только мечтать. Теперь я — не добыча. Я — сама Смерть». Ребекка не стала ждать. Пока братья корчились от боли и осознания, Ребекка бесшумно выскользнула из длинного дома. Она двигалась не как человек, а как тень. Торвальд спал в пристройке для воинов. Запах его пота, несвежего эля и — самое главное — его бьющейся в жилах жизни — ударил ей в ноздри, как дурман. Ребекка почувствовала, как под её глазами вздулись вены, а клыки прорезали десну. Это не было больно. Это было правильно. Она присела на край его ложа. В темноте её глаза светились голодным золотом. Она протянула руку и коснулась его шеи — нежно, почти ласково, имитируя то, как он прикасался к ней в лесу. Торвальд проснулся. Он увидел над собой бледный лик Ребекки и сначала глупо улыбнулся, думая, что она пришла сама. — Пришла за добавкой, госпожа? Вижу, ты не можешь забыть... Он осекся, когда её пальцы сомкнулись на его горле. Это не была хватка девчонки. Это были стальные тиски, которые начали медленно, дюйм за дюймом, раздавливать его кадык. — Помнишь ту поляну, Торвальд? Ты сказал, что мне не поможет мое имя. Ты был прав. Теперь мне помогает моя природа. Она рывком подняла его и вжала в бревенчатую стену. Торвальд пытался ударить её, но его кулак, способный свалить быка, отскочил от её плеча, словно он ударил скалу. Он впервые увидел её лицо — искаженное, хищное, прекрасное в своем ужасе. — Ты хотел взять меня силой? Смотри, какая сила теперь у меня. Ты хотел услышать мой крик? Теперь весь лес будет слушать твой. Она намеренно не убила его сразу. Она укусила его в плечо — грубо, рвано, возвращая ему ту боль, которую он причинил ей. Он закричал, но она прижала ладонь к его рту, наслаждаясь тем, как его ужас вибрирует под её кожей. — Ты — ничто. Ты — еда. И я выпью из тебя всё: твою гордость, твою жизнь и память о том, что ты когда-то касался меня. Она вонзила клыки в его яремную вену. Вкус его крови был горьким, пропитанным страхом, но для неё это был лучший нектар в мире. Она чувствовала, как с каждым глотком та «грязь», которую она ощущала на себе, исчезает. Она забирала его жизнь, превращая его в пустую оболочку. Когда он обмяк, Ребекка не бросила его. Она посмотрела на его мертвое, застывшее в гримасе ужаса лицо и прошептала: — Теперь я чиста. Она вышла из пристройки. На её губах была кровь, а в душе — первый в жизни покой. Она посмотрела на луну и поняла, что эта ночь — не конец её жизни, а начало её вечного царствования. Клаус нашел её через несколько минут. Он и сам только что совершил своё первое убийство, чувствуя, как внутри него просыпается нечто темное и чуждое. Он шел на запах крови — густой, сладкий, манящий запах, который привел его к пристройке для воинов. Клаус замер в дверях. Он ожидал увидеть зверя, но увидел свою сестру. Ребекка стояла посреди комнаты, ее синее платье было забрызгано темными пятнами, а у ног грудой тряпья лежало тело Торвальда. Она не вздрогнула, когда он вошел. Она медленно обернулась, и Клаус увидел на ее лице выражение, которое он никогда не забудет: это была не вина, а торжество, смешанное с глубочайшим облегчением. — Ребекка... Что ты наделала? - тихо, почти благовейно спросил её Клаус. Он подошел ближе, глядя на мертвое лицо Торвальда, застывшее в гримасе запредельного ужаса. Клаус был проницателен. Он увидел разорванную одежду воина, увидел ярость в укусах на его теле и мгновенно сопоставил это с тем, как Ребекка выглядела вчера, вернувшись из леса. — Это он... Это был он, в лесу? - его голос дрогнул от осознания. Ребекка молча кивнула. Она вытерла кровь с подбородка, и ее пальцы всё еще подрагивали — не от страха, а от избытка новой, пульсирующей силы. — Он думал, что я слабая, Никлаус. Он думал, что может взять то, что принадлежит нашей семье, и остаться безнаказанным. Теперь он знает правду. Клаус посмотрел на сестру с новой силой. В этот момент между ними родилась связь, которая была крепче любой магии Эстер. Он понял, что его «маленькая сестра» прошла через ад в одиночку, пока он рисовал свои картинки. В нем вспыхнула защитная ярость, которая позже станет его главной чертой. — Если отец узнает, что ты убила одного из его лучших людей из мести... он не поймет. Он назовет это неповиновением. Он накажет тебя за то, что ты «спровоцировала» его, или за то, что не убила его еще будучи человеком. — Мне всё равно, что скажет Майкл. Я больше не боюсь его ремня или его меча. Клаус подошел и крепко взял ее за плечи: — Нет. Мы не дадим ему повода. Он не должен знать. Мы скажем, что это голод. Что мы не справились с новой силой. Что это была случайность, ошибка новообращенных. - Он посмотрел ей в глаза, заставляя сосредоточиться. - Мы спрячем это, сестра. Эту правду. Мы сожжем эту пристройку или скажем, что он напал на нас первый. Но то, что он сделал с тобой в лесу... пусть это умрет вместе с ним. Я никому не позволю говорить об этом. Ни Элайдже, ни Коллу. Это — наше. В ту ночь Клаус впервые взял на себя роль её защитника и соучастника. Он помог ей привести тело в такой вид, чтобы это выглядело как обычная «кормежка» диких монстров, которыми они стали. Чикаго, 1922 год. Закрытый клуб, пропитанный дымом и джазом. Ребекка сидела за дальним столиком, потягивая шампанское из хрустального бокала. На ней было платье, расшитое тысячами сверкающих пайеток, которое при каждом движении отражало свет, словно чешуя фантастического существа. Она выглядела как само воплощение триумфа. Но когда в дверях появился Стефан Сальваторе, её сердце — то самое сердце, которое Торвальд когда-то считал лишь трофеем — пропустило удар. Стефан в то время был потрошителем. Его взгляд был диким, его жажда — неутолимой. Но когда он подошел к ней, он не навис над ней, как это делали воины Майкла. Он не пытался занять всё её пространство. Он остановился в шаге, склонил голову и протянул руку — ладонью вверх. — Вы позволите, мисс Майклсон? — его голос был мягким бархатом, в котором не было ни капли той сальной уверенности, которую она помнила из своей человеческой жизни. Они танцевали медленно. Ребекка чувствовала его руки на своей талии. Они были сильными, но удивительно осторожными, словно он боялся повредить драгоценный фарфор. «Он не сжимает меня до синяков. Он не дышит мне в затылок, заставляя зажмуриться от отвращения. Он смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде я вижу не добычу, а женщину. Неужели спустя девятьсот лет я наконец нашла того, кто не хочет меня сломать?» Позже, в номере отеля, когда музыка стихла, Стефан подошел к ней. Ребекка на мгновение замерла, её тело непроизвольно напряглось — старый инстинкт с той поляны в лесу напомнил о себе холодной судорогой вдоль позвоночника. Стефан почувствовал это. Он замер. — Я не причиню тебе боли, Ребекка, — прошептал он, едва касаясь её щеки кончиками пальцев. — Если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду. Для неё это был шок. Мужчина, который дает ей право выбора. Мужчина, который признает её волю. В ту ночь она впервые отдалась не из жажды мести или забытья, а потому что чувствовала себя в безопасности. Она плакала, когда он целовал её плечи, и Стефан думал, что это от страсти. Он не знал, что она оплакивала ту девочку, у которой не было выбора в десятом веке. Но идиллия длилась недолго. Клаус наблюдал за ними из тени. Он видел, как Ребекка меняется. Он видел, как она начинает смотреть на Стефана так, как никогда не смотрела на своего брата — с надеждой на спасение.