Закон Джунглей

Посвящается тем, кто носит свою судьбу под кожей, как татуировку, сделанную до рождения. Тот, кто носит паука В тот вечер, когда Франсиско Эрнандес впервые увидел мальчика, которому суждено было стать его благословением и проклятием, над Сан-Хуан-де-Лас-Пьедрас висела такая духота, что даже ящерицы попадали с потрескавшихся стен, не в силах удержаться на раскаленной штукатурке. Город задыхался под пятой генерала Хесуса Марии Торрихоса уже пятнадцатый год, и воздух здесь давно перестал быть просто воздухом, он сделался густым, как патока, пропитанный ладаном из бесчисленных церквей и запахом горелой плоти, который тянулся от восточных окраин, где за колючей проволокой доживали свой век те, кого режим объявил врагами Бога и нации. Хозяин Черного дворца стоял у окна своего кабинета в резиденции, которую народ называл просто «Эль Паласио Негро». Здание это было бывшей семинарией, перестроенной под нужды тайной полиции, и в его стенах до сих пор жило эхо молитв, смешанное теперь с криками пытаемых. Говорили, что по ночам здесь можно услышать, как хоры неупокоенных душ поют григорианские песнопения, но Франсиско в такие россказни не верил. Этот человек не верил вообще ни во что, кроме силы и страха, которые эта сила порождала. В стекле отражался мужчина, которого Сан-Лоренцо знало как железную руку режима. Лысая голова Франсиско блестела в свете люстр, как полированный мрамор надгробия, и сходство это было не случайным, за сорок пять лет жизни этот палач похоронил в себе все, что могло бы называться живым. Короткие седые усы, подстриженные с педантичной аккуратностью, обрамляли рот, который умел только приказывать и подписывать смертные приговоры. Очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице так прочно, будто вросли в кожу, и никто никогда не видел этого человека без них, поговаривали, что за стеклами скрываются глаза мертвеца, но правда была проще и страшнее: за стеклами скрывался человек, который слишком долго смотрел в бездну и теперь сам стал ее частью. Волевые черты лица Франсиско: тяжелая челюсть, резкие скулы, глубокие морщины у губ, казались вырезанными из того же камня, что и статуи святых в кафедральном соборе, только святые смотрели милосердно, а начальник тайной полиции не смотрел ни на кого, он только видел. Парадный черный китель сидел на этом человеке так, будто был сшит прямо на нем, без единой морщинки, без единой пылинки. Вертикальные золотые погоны на плечах обозначали ранг, перед которым трепетала вся страна. Из-под кителя выглядывала белоснежная рубашка, которую каждое утро гладила Луиза — жена этого человека, женщина с глазами побитой собаки, давно уже потерявшая надежду на то, что муж хотя бы заметит ее присутствие. Черный галстук был затянут так туго, что, казалось, душил своего владельца, но Франсиско не замечал этого, он давно уже не замечал ничего, что касалось его собственного тела. Серебристая эмблема на галстуке — герб республики с короной и мечом поблескивала при каждом движении, напоминая, кому этот человек служит. Грудь начальника тайной полиции украшал строгий ряд наградных колодок: разноцветные полоски, каждая из которых означала подавленный мятеж, раскрытый заговор, сотни сломанных жизней. Поверх них, чуть выше сердца, висел орден в форме креста. «Крест Веры и Порядка», главная награда режима Торрихоса, которую Франсиско получил лично из рук диктатора после того, как разгромил студенческое восстание в провинции Санта-Крус. А через правое плечо был перекинут белый аксельбант — витой шнур с золотыми наконечниками, который делал фигуру этого человека еще более величественной, еще более пугающей, еще более похожей на статую командора из оперы, которую Франсиско однажды видел в юности и с тех пор не мог забыть этот образ: каменный гость, приходящий за грешниками. Золотое распятие на груди этого человека холодно блеснуло, отразив последние лучи заходящего солнца. Распятие это носила еще мать Франсиско, женщина набожная до исступления, и он хранил его как единственную память о детстве, которого у него, в сущности, никогда не было. Мать умерла, когда Франсиско было двенадцать, и перед смертью она взяла с сына клятву, чтобы он носил крест всегда, не снимая, и помнил, что Бог видит всё. Франсиско помнил. Он помнил слишком много, и это было его проклятием. На столе, рядом с папками дел, под которыми подписи этого человека значили для одних концлагерь, для других — расстрел, стояла фотография в серебряной рамке. Луиза. Жена. Женщина с красивым, покорным, но совершенно пустым лицом. Глаза Луизы смотрели с фотографии с той особой пустотой, которая бывает у людей, давно смирившихся с тем, что их жизнь вовсе не их жизнь. Франсиско и Луиза не делили постель со дня свадьбы. Брак этого человека был идеальной сделкой, выверенной нотариусами и благословленной церковью. Старик отец, умирая, поставил условие: наследство получит только женатый сын, имеющий детей. И Франсиско женился. Он нашел Луизу в бедной, но приличной семье, оплатил долги ее отца, предоставил ей статус, дом, финансовую безопасность. Луиза, в свою очередь, согласилась на процедуру ЭКО в клинике Майами, родила наследника и согласилась играть роль счастливой жены на официальных приемах. Единственным условием женщины, высказанным шепотом в день подписания брачного контракта, было: «Только не прикасайся ко мне». Франсиско, испытывавший к женщинам лишь брезгливость, смешанную с чувством вины за свою «неправильность», за то, что родился таким, за то, что не может быть как все, за то, что Бог, если он есть, создал его ошибкой, согласился с облегчением. В тот вечер, о котором пойдет речь, этому человеку предстояло узнать, что ошибок не бывает. Что паук, вытатуированный на его правом предплечье еще в юности, в пьяном угаре после первого убийства, которое он совершил по приказу и которое до сих пор снилось ему по ночам, этот паук не просто рисунок. Что судьба, как и Бог, видит всё, и иногда она является в облике мальчика с такими же глазами, как у тебя самого. Мысли прервал звонок внутренней связи, резкий, дребезжащий, как предсмертный крик. — Шеф, — голос лейтенанта Агилара, тощего молодого человека с глазами фанатика, всегда действовал Франсиско на нервы. — Группа захвата отработала наводку в районе порта «Эль Глория». Там подпольное заведение, взяли два десятка особей. — «Эль Глория»? — Франсиско поморщился. «Особи» — так в официальных рапортах называли гомосексуалов, лишая их человеческого достоинства еще до того, как они попадали в застенки. Язык режима был циничен и точен: назови человека особью, и убивать его легче. — Кто руководит операцией? — Сержант Варгас, сэр. Но там есть одна странность... — Агилар запнулся. — Среди задержанных… один полный тезка вашей милости. Франсиско Хавьер Эрнандес. Парни уже пошутили, не родственник ли? В груди начальника тайной полиции неприятно кольнуло. Суеверный холодок, чуждый рациональному уму палача, пробежал по позвоночнику. Полный тёзка в таком месте и в такое время. Франсиско отогнал наваждение. Он всегда отгонял наваждения — это было единственное, что позволяло ему выживать в этом аду. — Заткнуть рты шутникам! — приказал хозяин Черного дворца голосом, лишенным интонаций. — Этого Эрнандеса доставить в изолятор. Личное дело на мой стол через час. И этого... тезку... готовьте к допросу, лично займусь! Франсиско нажал кнопку отбоя. В наступившей тишине он услышал, как бьется его собственное сердце, слишком быстро, слишком громко для человека, который давно считал себя мертвым внутри. «Случайность, — подумал Франсиско, глядя на свое отражение в темном стекле. — Просто случайность. Имени в этой стране — как песка в пустыне. Тысячи Франсиско Эрнандесов. Тысячи». Но этот человек уже знал, что случайностей не бывает. Он прожил слишком долго, чтобы верить в случайности. *** Допросная в подвалах «Секьюридад Насьональ» пахла потом, страхом и застарелой кровью, запах этот настолько въелся в стены, что даже свежая побелка не могла его перебить, и через неделю после ремонта подвал снова начинал пахнуть смертью. Стены здесь были покрыты слоем звукоизоляции, но Франсиско, спускаясь по ступеням, всегда чувствовал, как вибрации чужих криков просачиваются сквозь бетон, въедаясь в его собственные кости. Он отгонял это чувство, научившись отгонять всё, что мешало работе. Когда конвойные втолкнули задержанного в комнату, освещенную лишь тусклой лампой под железным абажуром, начальник тайной полиции даже не поднял взгляда от бумаг. Пальцы в белоснежных манжетах бессознательно поглаживали гладкую бумагу личного дела. Франсиско читал медленно, вчитываясь в каждую строчку, ища зацепку, ища подтверждение тому, что это просто очередная особь, очередной грешник, очередной приговоренный. Франсиско Хавьер Эрнандес. Двадцать два года. Безработный. Сирота. Прописан в трущобах «Эль Лимонар», там, где дома лепятся друг к другу, как гнезда стрижей, где нет канализации и водопровода, где дети умирают от холеры, а взрослые от безысходности. Судимостей нет, и приписка: «Вероятная проституция». Франсиско скривил губы. Стандартный портрет жертвы, таких проходило через его руки сотни, тысячи. Он перестал их считать после того, как число перевалило за триста, и с тех пор каждое лицо сливалось в одно — лицо страха, лицо боли, лицо смерти. — Садись! — бросил хозяин Черного дворца, не поднимая головы, и указал на табурет напротив стола. Задержанный сел. Наконец мужчина поднял глаза и замер: перед ним сидел он сам. Нет, не в прямом смысле, черты лица мальчика были мягче, тоньше, почти девичьи, губы полнее, кожа смуглее, волосы гуще и чернее, чем у Франсиско в молодости. Но глаза... Глаза мальчика были те же самые глаза, которые начальник тайной полиции каждую ночь видел в зеркале, когда смывал с себя грим, когда оставался один на один с собой. Огромные, черные, как бездонные колодцы, в которых плескалась не просто боль, а какая-то вселенская усталость, тоска, отчаяние, и вместе с тем дикая, неукротимая воля к жизни, которая заставляла эти глаза светиться даже в полной темноте. Такие глаза бывают только у людей, родившихся не в свое время, не в своем месте, не в своем теле. Франсиско знал это, знал всё о таких глазах, потому что носил такие же. Мальчик был одет в дешевую рубашку, расстегнутую на две пуговицы, открывающую впалую грудь, гладкую, без единого волоска. Рубашка когда-то была белой, но теперь приобрела тот серо-желтый оттенок, который бывает у белья после многих стирок. Штаны мальчика были застираны до дыр на коленях, ботинки стоптаны. И весь облик этого юноши, вся его худоба, вся его нищета, беззащитность — всё это кричало Франсиско: «Спаси меня». И начальник тайной полиции почувствовал то, что не чувствовал никогда в жизни — укол в паху, острый, запретный, от которого перехватило дыхание. Франсиско разозлился на себя. Он запретил себе чувствовать много лет назад, похоронил свои чувства под мундиром, под наградами, под крестом на груди. Мужчина был мертв внутри, так он думал или хотел думать. — Имя? — голос прозвучал хрипло, и Франсиско прокашлялся. Мальчик сглотнул, кадык дернулся на тонкой шее. — Я спрашиваю имя! — повторил хозяин Черного дворца уже тише, но от этого было только страшнее. — Франсиско… Хавьер Эрнандес, — выдохнул юноша. Голос у него оказался низким, чуть сиплым, но чистым, этот голос принадлежал человеку, который умеет петь или рассказывать истории. В голосе мальчика, вопреки ожиданиям Франсиско, не было ни ноты истерики, но был страх и какое-то спокойствие обреченного на смерть. — Друзья как зовут? — зачем-то спросил начальник тайной полиции, заполняя протокол. Ручка бежала по бумаге, оставляя ровные, каллиграфические буквы, почерк был предметом его гордости. — Кике, — мальчик чуть дернул уголком губ, и это движение показалось Франсиско до мурашек родным. — Друзья зовут меня Кике. Кике. Коротко, тепло, по-домашнему. В противовес официальному, тяжеловесному Франсиско, которое он сам ненавидел, потому что это имя носил его отец — холодный, жестокий человек, который бил сына за любую провинность и который умер, так и не сказав сыну ни одного ласкового слова. — Что ты делал в «Эль Глории», Кике? — Франсиско намеренно использовал это имя, хотел сбить мальчика с толку, войти в доверие, чтобы потом ударить больнее. Он был мастером таких психологических игр, потому что играл в них каждый день. — Танцевал. — просто ответил Кике. — Там играла музыка, а я люблю танцевать. — Танцевал с мужчинами? — спросил хозяин Черного дворца в лоб и почувствовал, как вопрос царапает горло, как будто он глотнул битого стекла. — Продавал себя? Кике посмотрел на Франсиско прямо. В глазах юноши не было вызова, но не было и привычной для этих стен мольбы. Начальнику тайной полиции захотелось отвести глаза, но он не отвел. Смотрел и чувствовал, как внутри него что-то трещит по швам. — Нет, — твердо сказал Кике. — Я танцевал потому, что это единственное место, где я мог быть собой. Где я мог забыть, что я… преступник. — мальчик горько усмехнулся. Усмешка эта исказила его красивое лицо, сделав его старше. — Забыть, что за то, кем я родился, из-за меня отправят в лагерь.. Но в чем мое преступление? Разве я виноват, что... Юноша замолчал, а Франсиско сжал ручку так, что она хрустнула. «Быть собой» — он не знал, что это значит. Мужчина никогда не был собой, лишь маской, мундиром, функцией. Даже с самим собой, даже в темноте спальни, даже в те редкие минуты, когда оставался один и мог бы снять эту маску — он не снимал, ни к чему.. Начальник тайной полиции перевернул страницу личного дела. Особые приметы.. Взгляд скользнул по строчкам и остановился в недоумении. «Татуировка на пояснице: цветок лотоса, с лепестка которого свисает на паутине паук. Татуировка занимает область копчика и правую ягодицу». Кровь отхлынула от лица Франсиско. Он почувствовал, как мир вокруг теряет очертания, стены допросной начинают плыть, лампа под потолком отчего-то раскачивается. Медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, Франсиско положил ручку и откинулся на спинку стула, повинуясь безотчетному порыву, правой рукой поправил воротник кителя. Рукав задрался и открыл край татуировки на предплечье: лапка паука, уходящая под ткань, и краешек лепестка розового лотоса. Кике перехватил взгляд. Глаза юноши расширились, зрачки затопили радужку, сделав их черными, бездонными, страшными в своей внезапной надежде. Кике смотрел то на руку Франсиско, на его лицо, и ужас в глазах юноши медленно сменялся узнаванием и немым вопросом: «Ты?..» Франсиско резко одернул рукав. В кабинете повисла тишина, такая густая, тяжелая, что, казалось, ее можно было разрезать ножом. Двое мужчин с одинаковыми именами и одинаковыми рисунками на коже смотрели друг на друга, и между ними пульсировала связь — невидимая, чудовищная, невыносимая. — Это просто совпадение..— выдавил хозяин Черного дворца хрипло, не веря сам себе. Голос сел, сорвался на шепот, которого он сам испугался. — Совпадение!! Слышишь?! — Совпадений не бывает.. — вздрогнув от страшного голоса, ответил Кике. Глаза юноши наполнились слезами. Как же так вышло? Его соулмейт отказывается от него! — Нас тянет друг к другу, разве Вы не чувствуете? О, Франсиско чувствовал! Еще как чувствовал! Остро, до рези в желудке, до пульсации в висках, до боли в паху, до спазма в горле! Он хотел этого мальчишку! Хотел так, как не хотел никого в жизни. И хотел убить любого, кто посмеет к нему прикоснуться. Содрать бы с него эту грязную рубашку, прижаться губами к его шее, вдохнуть его запах, почувствовать кожу! Умереть рядом с ним.. жить ради него... — Молчать! — рявкнул начальник тайной полиции, резко вскакивая, стул с грохотом опрокинулся. Белый аксельбант мотнулся, сверкнув на свету, как змея. — Ты — грязь! Отребье, которое закон приговорил к уничтожению! А я этот закон! Кике задрожал, но не отвел взгляда. По щеке юноши скатились слезинки. "А чего ты ждал, что такой человек бросится к тебе в ноги"? – с горечью пронеслось в голове у бедного парня. — Тогда приказывайте! — произнес Кике шепнув бледными губами. — Вы же начальник.. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел Агилар. Лейтенант бросил на Кике брезгливый взгляд, тот особый, каким смотрят на нечисть, на заразу, на то, что должно быть уничтожено. — Шеф, сержант Варгас интересуется, задерживать ли объект для отправки в центральный пересыльный пункт или сразу везти в лагерь «Сан-Фелипе»? «Сан-Фелипе». Лагерь смерти. Оттуда не возвращались, и Франсиско знал это. Он знал, что Варгас, ревностный католик, ненавидит таких, как Кике, лютой ненавистью и пытает их с особым усердием, с молитвой на устах, с крестом в одной руке и плетью в другой. Франсиско не хотел, но смотрел на Кике. Юноша сидел, сжавшись в комок, и в его глазах, только что сиявших надеждой от осознания родства, снова разрасталась тьма. Черная, бездонная, безнадежная. Кике ждал приговора и знал каким тот будет, ведь он уже родился приговорённым. — В лагерь! — емко бросил хозяин Черного дворца, и слово это обожгло горло, как кислота. — Оформить по полной программе! Немедленно. — Слушаюсь. — Агилар кивнул конвойным. Те подхватили Кике под локти, вздергивая на ноги, словно тряпичную куклу. Кике не сопротивлялся – не было смысла. Юноша лишь обернулся на пороге, и его взгляд, полный боли и недоумения, врезался в душу Франсиско, как раскаленное тавро, как клеймо, как проклятие! В этом взгляде не было ни капли ненависти, это и было хуже всего. Юноша не осуждал, он прощал этого жёсткого, предавшего свою душу человека. А ещё там застыла обречённость. Дверь захлопнулась, начальник тайной полиции стоял посреди пустой камеры, слушая, как затихают шаги. Его метка – паук на руке, жег кожу огнем. В ту ночь Франсиско Эрнандес впервые за много лет напился до беспамятства. Мужчина сидел в своем кабинете, сжимая в руке фотографию безликой жены, и смотрел на пустую стену. Перед глазами стояли черные глаза Кике, а в душе, пробивая броню цинизма и жестокости, разрасталась тоска. Липкая, черная, всепоглощающая, та самая, которую он считал умершей в себе еще в детстве. Франсиско предал часть себя. *** Лагерь «Сан-Фелипе» находился в пятидесяти километрах от столицы, в пустынной местности, где даже кактусы росли через силу, цепляясь за жизнь иссохшими корнями. Лагерь встретил Кике запахом горелой извести, человеческих нечистот и безысходности — запах этот висел над бараками постоянно, не выветриваясь даже в сезон дождей. Бараки, колючая проволока, вышки с пулеметами и серые, изможденные лица заключенных, смотревших на новичков с той особой пустотой в глазах, которая бывает у людей, потерявших надежду. Кике, как и всех новоприбывших, раздели догола. Юноша стоял под взглядами охранников, чувствуя, как их глаза скользят по его телу — по тощим рукам, по впалой груди, по узким бедрам, по татуировке на пояснице. Паук и лотос. Кто-то из охранников хмыкнул, кто-то сплюнул, кто-то перекрестился. Потом Кике обрили, машинка с визгом срезала черные кудри, и волосы юноши падали на грязный пол, смешиваясь с пылью и мусором. Кике смотрел, как умирает его красота, но не чувствовал ничего. Он хотел умереть. Ему выдали робу, серую, мешковатую, воняющую хлоркой. А дальше – карьер. Юноша должен был дробить камни под палящим солнцем, когда воздух плавится, а кожа покрывается волдырями. Тонкие руки Кике, не знавшие тяжелого труда, быстро покрылись кровавыми мозолями, эти мозоли лопнули, превратившись в открытые раны. Кике работал молча, не поднимая глаз, чувствуя, как с каждым ударом кувалды уходит жизнь. По ночам он лежал на нарах, смотрел в потолок и думал о человеке с лысой головой и седыми усами, о человеке с такими же глазами, как у него самого, о человеке, который предал его. И Кике не мог понять, почему же не ненавидит этого человека? Почему он хочет увидеть его снова? — Потому что он мой соулмейт.. – шепнул сухими потрескавшимися губами Кике. А Франсиско тем временем метался по своему особняку, как зверь в клетке. Он не спал и не ел, пытался работать, но цифры в документах расплывались, превращаясь в татуировку паука. Мужчина видел паука везде: в венах на собственной руке, в трещинах на потолке, в узорах на ковре. Срывался на Луизе, впервые накричал на женщину, обвинил ее в том, в чем она не была виновата, а потом чувствовал лишь глухое раздражение. Жена смотрела на него с понимающим испугом, она давно привыкла к тому, что муж может быть любым, только не настоящим. Женщина никогда не задавала вопросов, их брак не предполагал вопросов. На третий день, не выдержав, начальник тайной полиции позвонил начальнику лагеря, полковнику Салазару — старому садисту и пьянице, который получил свой пост не за заслуги, а за то, что вовремя сливал информацию о конкурентах. — Полковник, у вас там новый заключенный. Эрнандес Франсиско Хавьер, — голос хозяина Черного дворца звучал ровно, но пальцы, сжимавшие трубку, побелели. — Этап от третьего числа, под личную ответственность сержанта Варгаса. Я хочу получить полный отчет о его… перевоспитании. Салазар гнусно хохотнул. Франсиско услышал, как полковник с кем-то перешёптывается, слышал звон стаканов. — О, этот? Который ваш тезка? Варгас им лично занялся. Говорит, такой наглый — даже не кричит. Обещает выбить из парня бесов молитвой и плетью. Сегодня как раз показательная порка за неподчинение. Хотите приехать посмотреть? У Франсиско потемнело в глазах. В ту же секунду, еще до того, как он успел ответить, тело пронзила боль — дикая, нечеловеческая, невозможная. Боль пришла ниоткуда и заполнила всё существо. Спину словно разодрали раскаленными крючьями, он физически чувствовал, как рвется кожа и кровь заливает тело. По ребрам будто прошлись бичом, слышался свист плети, кожа горела, мышцы сводило судорогой. Франсиско согнулся пополам, выронив трубку, и заорал от физической невозможности вынести эту агонию. Мужчина упал на колени, вцепившись в край стола, чувствуя, как мир плывет, как сознание уходит, как смерть подбирается все ближе. — Шеф? Шеф, с вами все в порядке? — голос Салазара доносился из упавшей трубки, как из другого мира. Франсиско, шатаясь, оперся о стену. Холодный пот заливал лицо, стекал по лысому черепу, заливал глаза, заставляя очки сползать на нос. Боль была чужой, и в то же время его собственной. Она была самой реальной вещью в его искусственной жизни. Он понял еще тогда...Соулмейты. Легенды, которые он считал сказками для сентиментальных дураков. Один чувствует боль другого. Сейчас Кике там, под плетью Варгаса, умирает от боли, истекает кровью, а он, Франсиско, стоит здесь, в своем кабинете и задыхается от той же муки! Ярость, невиданная доселе, дикая, первобытная, затопила сознание, вытесняя боль, он схватил трубку. — Салазар! — заорал хозяин Черного дворца так, что у полковника, наверное, лопнула барабанная перепонка. — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ ЭКЗЕКУЦИЮ! ЭТОТ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ ПЕРЕВОДИТСЯ В МОЕ ЛИЧНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ! ЕСЛИ С НЕГО УПАДЕТ ЕЩЕ ОДИН ВОЛОС, Я ЛИЧНО ПРИСТРЕЛЮ ТЕБЯ, КАК БЕШЕНОГО ПСА! ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?! Не дожидаясь ответа, Франсиско швырнул трубку. Боль отступила так же внезапно, как и появилась, оставив после себя дрожь и ледяную решимость. Все рухнуло в один миг: карьера, безопасность, будущее. Осталось только одно: он сам и тот, другой, которого он чуть не убил. *** Через четыре часа «Лендровер» начальника тайной полиции влетел в ворота «Сан-Фелипе». Франсиско выскочил из автомобиля, не заглушив мотор. В спешке, без кителя, только в белой рубашке, заляпанной грязью, и без галстука. Воротник был расстегнут, обнажая золотое распятие, сиротливо висящее на влажной от пота груди. Он отшвырнул охранника и ворвался в лазарет, вонючий барак, где на грязных топчанах доживали свой век сломленные люди. Кике лежал ничком на узкой койке. Спина юноши была исполосована так, что кровавое месиво превратилось в черно-багровую корку. Даже сквозь слой какой-то вонючей мази было видно, что раны слишком глубоки. Возле топчана, опустив голову, стоял перепуганный фельдшер. — Оставь нас! — приказал Франсиско, его голос не терпел никаких возражений. Когда они остались одни, хозяин Черного дворца опустился на колени прямо в цементную пыль, рядом с топчаном. Протянув руку, осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до головы Кике. Юноша вздрогнул, застонав. — Вы пришли… добить? — глухо прошептал Кике разбитыми в кровь губами. Франсиско виновато молчал. Он смотрел в эти глаза, и в его собственных, скрытых за стеклами очков, впервые за много лет стояли слезы. Настоящие, жгучие слезы бессилия и любви, которую он так долго запирал на замок. — Я пришел забрать тебя! — хрипло сказал начальник тайной полиции. — Прости! Я не верил, не хотел верить..Но не могу иначе.. Связь режет меня, не смогу без тебя.. Франсиско осторожно погладил бритую голову своей пары. Ладонь, привыкшая подписывать приговоры, сейчас бережно поглаживала и тонкие пальцы юноши, изрезанные работой в каменоломне. — Я вытащу тебя отсюда, Кике! Чего бы мне это ни стоило. Мы сбежим из этой страны, этого ада. Если ты, конечно… захочешь идти со мной.. В наступившей тишине было слышно только далекий лай лагерных псов и тяжелое дыхание двух мужчин, связанных одной кровью, одной болью и одним невозможным чувством. Белая рубашка Франсиско, символ его былой безупречности, была перепачкана чужой кровью. Кике хотел бы, но пока не мог видеть склоненную лысую голову, на глаза за стёклами очков. Он не ненавидел, нет. Хозяин Черного дворца почувствовал прощение, не мог не почувствовать. Он зажмурился, наклонившись и прижимаясь щекой к затылку Кике, и впервые за сорок пять лет позволил себе просто плакать. Закон джунглей гласил – выживает сильнейший. Но сейчас, в этом вонючем лазарете, среди боли и крови, рождалось что-то, чему не было места в жестоком мире Сан-Лоренцо. Рождалась надежда.