Пергамент

Драко Малфой не хотел идти на этот приём. Он вообще никуда не хотел идти — ни на приёмы, ни на ужины, ни на благотворительные вечера, где незнакомые люди пожимали ему руку с выражением лица, которое должно было означать прощение, но на деле означало: «Я знаю, кем ты был. Я знаю, что у тебя на руке. Но ты заплатил достаточно галлеонов, чтобы я сделал вид, что забыл». Драко узнавал это выражение безошибочно. Он видел его так часто, что оно перестало вызывать что-либо — как обои в коридоре поместья, мимо которых проходишь тысячу раз и перестаёшь замечать. Но мать попросила. Нарцисса Малфой просила редко. Она не давила, не настаивала, не использовала ту особую интонацию, которой владели все чистокровные матери, — интонацию, от которой взрослые мужчины чувствовали себя провинившимися первокурсниками. Она просто сказала: — Фонд восстановления Хогвартса. Суббота. Было бы хорошо, если бы ты появился. И Драко появился. Зал был в «Серебряном фениксе» — новом ресторане в Косом переулке, открывшемся на месте старой лавки Олливандера, которую так и не восстановили после войны. Ирония была настолько очевидной, что о ней никто не говорил. Высокие потолки, плавающие свечи, скатерти цвета слоновой кости. Всё — со вкусом. Всё — дорого. Всё — ради того, чтобы люди, пришедшие сюда, могли почувствовать себя хорошими людьми за стоимость одного чека. Драко стоял у барной стойки с бокалом огневиски и смотрел в зал. Блейз Забини, привалившись к стойке рядом, рассказывал что-то про свой бизнес — импорт зелий из Италии, — и Драко кивал в нужных местах, не слушая. Он умел это делать с четырнадцати лет. Кивать, вставлять «да», «разумно», «и что дальше» — и при этом думать о другом. Или ни о чём. Последние годы чаще — ни о чём. Ему было двадцать четыре. Он работал в Малфой Индастриз — должность без названия, обязанности без смысла. Подписывал бумаги, которые приносил поверенный. Проверял отчёты, которые составлял управляющий. Появлялся на встречах, где его присутствие означало «семья по-прежнему контролирует активы», и исчезал до того, как кто-нибудь успевал задать вопрос, на который он не хотел отвечать. Отец сидел в поместье, не выходя дальше сада. Мать держала фасад. Драко — всё остальное. Это была не жизнь. Это было расписание. — …и тогда я сказал ему: если твоё Укрепляющее зелье не прошло сертификацию Министерства, то мне плевать, сколько оно стоит в Палермо, — Забини сделал паузу, ожидая реакции. — Разумно, — сказал Драко. Забини посмотрел на него долгим взглядом. — Ты вообще слушаешь? — Каждое слово. — Я только что сказал, что женюсь на великанше. — Разумно. Забини хмыкнул, допил свой бокал и отошёл к группе бывших слизеринцев у дальнего столика. Драко остался один. Его это устраивало. В последние годы его многое устраивало — не потому что было хорошим, а потому что он разучился хотеть лучшего. Где-то между судом, условным сроком и третьим годом работы в семейном бизнесе что-то внутри него тихо выключилось — не с щелчком, не с болью, а просто: было, и не стало. Как свеча, которую не задули, а которая догорела сама. Он сделал глоток огневиски и поднял глаза. И увидел её.

***

Гермиона Грейнджер стояла у входа в зал — не одна, с Джинни Уизли и какой-то женщиной из Министерства, — и говорила что-то, жестикулируя свободной рукой. В другой руке она держала бокал с чем-то светлым, к которому, судя по уровню, не притронулась. Драко не видел её три года. Может, четыре — он не считал. Последний раз — в Министерстве, в коридоре четвёртого этажа, мимоходом. Они кивнули друг другу — тем вежливым, пустым кивком, которым обмениваются люди, решившие, что между ними ничего нет и никогда не было. Кивок, который говорит: «Я тебя узнал, но не собираюсь останавливаться». Сейчас она стояла далеко — через весь зал, через три десятка людей, через семь лет, прошедших с тех пор, как всё закончилось (война, школа, и то непонятное, неназванное, что было между ними на шестом курсе и о чём оба молчали так старательно, что молчание стало громче любых слов). Драко смотрел на неё ровно три секунды. Потом отвёл взгляд. Это тоже было привычкой — отводить взгляд. Он научился этому давно. Смотришь — и отворачиваешься, прежде чем взгляд станет чем-то большим, чем случайность. Он допил огневиски, поставил бокал на стойку и решил, что пора уходить. Он «появился», как просила мать. Достаточно. Можно аппарировать домой, снять мантию, налить себе ещё один бокал — уже без публики — и лечь спать. Как всегда. Драко направился к выходу.

***

Косой переулок в марте, поздним вечером, был почти красив — если не присматриваться. Фонари горели мягким жёлтым светом, мощёная мостовая блестела после дождя, из паба на углу доносилась музыка. Но если присмотреться — видно было: витрина Олливандера заколочена; на месте «Флориш и Блоттс» — новый магазин, безликий и чужой; на стене у входа в Лютный переулок — следы заклинания, которые так и не смогли убрать за семь лет. Война закончилась. Шрамы — нет. Драко шёл по переулку, засунув руки в карманы мантии, и думал о том, что завтра воскресенье и ему некуда идти. И послезавтра некуда. И через неделю. Он думал об этом без жалости к себе — скорее с тем спокойным, почти научным интересом, с которым наблюдаешь за процессом, который не можешь остановить. Вот так выглядит жизнь, когда из неё вынули стержень. Ходишь, дышишь, подписываешь бумаги. Всё работает. Всё пусто. За спиной хлопнула дверь ресторана. Он не обернулся. Шаги за спиной — лёгкие, быстрые — были чужими, и его это не касалось. Потом он услышал её голос. Не обращённый к нему — к кому-то рядом, к Джинни или к той женщине из Министерства: — …нет, я дойду сама, тут аппарировать — два шага, не выдумывай. Голос был тот же. За семь лет в нём ничего не изменилось: уверенный, чуть быстрый, с той интонацией человека, который привык, что его слушают, и не задумывается об этом. Шаги приблизились. Она шла в ту же сторону, что и он, — к точке аппарации в конце переулка. Драко не замедлился и не ускорился. Он просто шёл. Она — в двадцати шагах позади. Они не заговорили бы. Он знал это точно. Прошли бы мимо точки аппарации — он первый, она вторая — и исчезли бы каждый в свою жизнь. Ещё на три года. Или на пять. Или навсегда. Так работал их негласный договор: не замечать друг друга, не вспоминать, не ворошить то, что было зарыто так глубоко, что они сами уже не были уверены — а было ли оно вообще. Драко дошёл до перекрёстка. И остановился. Не потому что хотел. Не потому что решил. Просто — остановился. Как будто ноги приняли решение раньше головы. Он стоял на мокрой мостовой, руки в карманах, и не оборачивался. Её шаги за спиной приближались. Десять шагов. Пять. Три. Она поравнялась с ним. На секунду — на одну короткую, случайную секунду — они оказались рядом. Плечо к плечу, на пустом перекрёстке Косого переулка, под жёлтым светом фонаря. Она чуть повернула голову — он почувствовал это, не видя, — и он тоже повернул. Их взгляды встретились. И в этот момент мир стал белым.

***

Потом Драко пытался вспомнить — уже потом, когда «потом» обрело совершенно другой смысл, — и не мог восстановить последовательность. Был звук — или сначала свет? Был удар — или сначала звук? Что-то взорвалось: лавка напротив, старая, заброшенная, в которой годами копился магический хлам — артефакты, конфискованные после войны и сваленные «до разбора», который так и не случился. Что-то нестабильное. Что-то, что ждало семь лет и дождалось. Вспышка была такой яркой, что на мгновение ему показалось — он снова видит зелёный луч, как тогда, в Большом зале, когда Волдеморт поднимал палочку на Поттера. Но нет. Свет был белым. Абсолютно, слепяще белым. Он не почувствовал боли. Только — на одну последнюю, растянутую долю секунды, прежде чем всё исчезло — он увидел её глаза. Совсем близко. Расширенные, золотисто-карие, с отражением белого огня в зрачках. И подумал: жалко. Не «жалко, что умираю». Не «жалко, что больно». А просто — жалко. Что так. Что вот так. Что он прожил семь лет после войны и ни разу не остановился раньше. Не обернулся. Не сказал ей… что? Он даже не знал, что хотел сказать. Просто — что-нибудь. Хоть что-нибудь. Темнота. Тишина. Ничего. …а потом — зелёный свет. Но не тот. Не мертвенно-зелёный, не свет Авады — а мягкий, глубокий, живой. Свет, прошедший через толщу воды. Свет подземного озера, который он видел каждое утро шесть лет подряд и забыл, как только вышел из замка в последний раз. Драко открыл глаза. Над ним был полог кровати — тяжёлый, бархатный, зелёный с серебряной вышивкой. Справа, за тонкой каменной стеной, кто-то храпел — густо, размеренно, с присвистом на выдохе. Кребб. Это был Кребб. Драко узнал бы этот храп из тысячи. Кребб, который сгорел в Адском пламени в Выручай-комнате в мае 1998 года. Драко лежал, не двигаясь, и смотрел в зелёный потолок. Сердце билось так быстро, что ему казалось — рёбра не выдержат. Это сон, подумал он. Он повернул голову. На тумбочке у кровати лежал «Ежедневный пророк». Он протянул руку — пальцы были тонкими, незнакомыми, молодыми — и поднёс газету к лицу. «ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК — 2 сентября 1996 года» «МИНИСТЕРСТВО УСИЛИВАЕТ МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ: СКРИМДЖЕР ОБЕЩАЕТ ЖЁСТКИЙ ОТВЕТ НА УГРОЗУ ТОГО-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ» Газета выпала из пальцев. Дамблдор жив. Драко медленно поднял левую руку и потянул рукав пижамы вверх. Запястье. Предплечье. Кожа — бледная, чистая, гладкая. Святой Мерлин...