Мальчики разного возраста

      Дела в Казани уже устаканились. Пора было отдохнуть. Почти год серьезной работы и вот наконец его дети уверенно могут сказать: «Да ты хоть знаешь, кто мой отец?», но их мозги, благо, на месте. Давыд взял их на охоту со своими старыми и новыми друзьями, чтобы они друг друга обнюхали и познакомились. Особенно младший. Он альфа, ему нужно вставать на ноги как можно скорее. Мир вокруг стремительно меняется и чем моложе ум учится подстраиваться под него, тем лучше. Жизнь не вечна. Рано или поздно Юра займет его место. Пацан должен учиться правильно общаться с важными людьми и оказывать им почтение. Или неуважение, когда должно. Однако... Никита с этим умел справляться гораздо лучше. И с легким сожалением и сильной тревогой Давыд мог наблюдать, что на охоте именно старший сын проявил не только больший интерес к делам, твердость характера и умение точно попасть в цель, но и достойное поведение. Друзьям Кащея он понравился и запомнился больше... Что мужчину расстроило. Нет, не место омеге в этих делах. Не место...       После охоты последние штрихи были решены и отмечены своим завершением в новом месте, которое принадлежало ему и только ему. Давыд теперь мог спокойно заниматься только своими делами, которые будут поддерживать установленный им авторитет. И несколько отдохнуть. Известно, что скоро Новый год! Вот только к середине ноября снег так и не подумал выпасть.       Теперь, когда дела его решались не в подвалах и не в обоссанных углах на улицах, не в страшных кабинетах, откуда можно не выйти, Давыд мог брать сыновей с собой по делам. Юра, правда, так отпирался, выскальзывал из рук, как мыло, что рука сама собой на него махнула. Пацан хочет заниматься улицей. Это даже неплохо, пусть только не убьется. Пронюхает, как там дела, и обязательно Давыд еще научит его правильно пользоваться этими знаниями. А Никита, давно привыкший, очень обрадовался новому положению дел и возвращению старого порядка. Наконец-то папа познакомит его с новыми дядьками, с которыми теперь работает. Впереди еще зимняя охота, напоминал старший Кащев, а до нее вновь, как и раньше, появились предложения сходить с его друзьями куда-нибудь поужинать. И помимо того, что Никита войдет в дела, пусть хоть не будет ему скучно и пусть в будущем помогает Юрке их вести, была еще одна цель... Никита уже скоро станет совершеннолетним. По молодости он уже погулял со своим этим... Вадимом! Пора искать ему достойного, статусного жениха. В браке не всегда любовь главное. Должен быть и расчет.       Новые отцовские друзья Никиту смущали тем, что он их не знал. И какие-то они были… Ферзёвые! В прошлом городе все были попроще, а тут почти что пальцы веером. Но он не подавал виду неловкости, не терял нити разговора, не расплывался сам. Держался только чуть напряженно. А папа учил его читать лица. Никита учился. Хотя ему казалось, что он уже ученый…       И вот оно. Золотое время. Папа взял его в середине ноября не в ресторан, не в кафе, не на шашлыки на чью-то дачу. Лучше! Папа открыл свое «кафе». На первом этаже было кафе, там даже подавали кофе, мороженое, какие-то салатики, супчики, были милые сотрудницы, официанты и сцена. Даже кабинет был! А в подвале были столы для игры в покер. Бар. И всё прочее. Там-то он и учил Никиту читать лица.       Прежде младший только с отцом и дедом играл в карты — надо сказать, не самые легкие противники, в дураках Никита оставался постоянно. Ему не поддавались. Щелбанов он своим лбом получал кучу. Или, еще лучше, задачу какую по дому у деда: картошку вскопать, забор покрасить… В карты у этих акул проигрывал и Юра, чтобы Никите не так скучно было убирать сени или помогать строить баню. Постепенно Никита раскусил, что такое мухлеж, дело его поперло, но, когда они переехали, у Никиты игра в карты вызывала печальные настроения, он забыл о них и не брал в руки даже для игры с домашними, а мама вовсе считала плохим тоном играть омеге в карты… Он вспоминал веселую натуру дедушки и очень тосковал по нему. И прикоснуться к картам снова, рассмотреть их и лица за столом, особенно лицо отца, ставшее холодным и равнодушным, иной раз обманчиво хитрым или непоколебимо злым, было для него будто предательством детских забав. Но теперь, от нужды, стало новым открытием. Потому что мухлеж — это не только туз, спрятанный в рукаве, но и выражение чужого лица.       К концу ноября Никита познакомился с альфой, который совершенно не умел играть в карты. Проиграл кучу денег… Получил нагоняй от своего отца и весь вечер только и делал, что улыбался. Но причиной улыбки был вовсе не проигрыш, а симпатичный мальчик напротив. Может быть проигрывал он, потому что весь вечер смотрел на подсвеченные желтой лампой кудряшки… Не сказать, что Никита показался альфе красивым, но он был очень расслабленным и уверенным в себе, шутил так, что весь стол смеялся, а то были взрослые и прожженные жизнью люди, и вместе с тем грамотно вел себя в других разговорах, вовремя молчал или улыбался сдержанно. Но больше всего притягивала его широкая улыбка, когда он забирал свой выигрыш. И смешно надутые губы, когда отдавал ставку другому человеку.       Следующим вечером, когда Никита освободился после тренировки по танцам, немного уставший и потный, его встретили после занятий с букетом. Никита улыбнулся широко. Тюльпаны очень красивые… Но он не искал внимания больше. Шепотки только утихли после его прошлого романчика... За каникулы все в кружке забыли, что случилось в октябре. Все рассказывали о своих делах, поездках, знакомствах. А этот альфа, к тому же, был совершенно ему не симпатичен. Он старше. Не то что бы красив, хоть и хорош собой. И не то что бы с ним здорово было играть в карты. Никита... Шел из ДК со своим другом, мечтая помыться и поспать, думал о математике и логарифмах, а друг вдруг осторожно остановился позади, не мешая неожиданному ухажеру, появившемуся впереди, Никиты поворковать с ним. А тот не растерялся.       Никита поблагодарил за цветы…       — Что насчет увидеться завтра? Скажем, в театре?       Друг его чуть не рассмеялся. Никита не любит театры. Как-то он сам однажды сглупил, пригласив Кащева, а тот уснул прямо на середине. Будить не хотелось…       — Я завтра занят.       Никита отвлекся от цветов на лицо ухажера. Симпатичный для своего возраста, высокий альфа, блондинчик с голубыми глазами и приятной бородкой. Чем-то похож на породу известной царской семьи… Тот помрачнел слегка, растерялся. А Кащев усмехнулся:       — Руслан, Вам будто ни разу не отказывали…       — Никогда, — тяжело ответил тот, плохо пряча возбужденную горделивую обиду.       — Я рад быть первым. Не обижайтесь, Руслан, мне пока что шестнадцать лет, Вы для меня староваты. Но за цветы спасибо. И надо ехать, мой друг замерз... И я тоже.       Омеги двинули в сторону мотоцикла, терпеливо ожидающего их. Кащев по сентябрю, учитывая частоту поездок вдвоем, даже подшаманил его, прикрутив ножки для пассажира. Вахита он катал почти что каждый день.       — Никита, — окликнул его Руслан. Кожаночка его интересно подчеркивала длину ног и ширину тела альфы. Никита всё же испытал слабость, рассматривая его. — Но я ведь Вас дождусь.       — Попробуйте, — улыбнулся Кащев.       Погода была теплая на самом деле, для ноября... Мерзнуть не приходилось. Вечер светлый. Никита уложил цветы на бак мотоцикла и принялся отстегивать шлем. Шлем всегда достается другу. Сам убьется — мелочи, а вот по случайности друга потерять… Не переживет. Руслан же наблюдал за его спокойными движениями, понимая, что с ним если и играют, то очень уверенно. Видимо, Никита из тех омег, которые часто кому-то отказывают… Интересно, получится ли у него стать тем, кому вдруг удастся завоевать его соглашение? Никита будто слышал его мысли, посмотрел на Руслана последний раз, смерив взглядом. Будто перед броском. Руслан ощутил мурашки, бегущие по спине. У него такого не было с другими омегами... Для своего ума он молод, вот только летом окончил институт и уже получил работу под крылом отца... И ему казалось, что с его положением ему открыто еще больше омежих сердец всех мастей. А вот и нет!       Впрочем, он бы не стал подходить к Никите, если бы не пара нюансов. Во-первых, ему казалось, и его отцу казалось, что Никита хорошая партия, но... Во-вторых... За этой "партией" таилось у Руслана в груди совершенно другое чувство. Влюбленность. Конечно, он охотно согласился на совет отца присмотреться к омеге, поухаживать за ним, но если бы было в его уме место одной только мысли о выгодном союзе, он бы не потянулся. Увы! Выбор всегда есть. И, увы, выбор есть и у Никиты. Такие омеги, у которых открыты все двери по факту рождения, с такими родителями, достатком и не слабым воспитанием, знают, что могут не хвататься за первые же знаки внимания в свой адрес.       Никита этого не знал. Он знал, что если захочет, то вообще никогда не выйдет замуж. Если захочет, посвятит себя карьере или делу отца. А если когда-то захочет быть домашним и... То что-то придумает. Пока не хотел.       Как и тогда, когда Никита выиграл у него в картах, омега улыбнулся той самой лисьей, сдержанной улыбкой... А затем обернулся к другу и подал ему шлем. Вахит, весело улыбаясь, под наблюдением внимательных глаз Никиты пялил его на голову. Забота эта… Такая милая. Теплая. И строгая. А Никита такой хитрый. Не смотря на нового ухажера, он улыбался Вахиту, отчетливо ощущая спиной, что с него глаз не спускают до последнего. Но пора ехать.       У дома Вахита мотоцикл заглох ненадолго. Кащев вежливо отклонил приглашение идти в гости: ему было нехорошо, он слишком устал. Распрощались. Цветы он отдал другу, нечего папу нервировать снова какими-то ухажерами, тем более, что этот старше, а папе это не понравится совсем. Надев шлем на Кащева, Вахит махнул ему рукой и пошел домой. С улицы он видел, как горел свет в кухне. Мама готовила поздний ужин. Худенькая совсем, узловатая, низкая, она делала плов. Вахит дома быстренько разделся и пошел в комнату, забрал мелкого из кроватки, тот уже проснулся и бузил со своей любимой игрушкой. Вместе они пришли помогать матери.       Ночь подступала. Тихо ворчал старенький черно-белый телевизор. Маленький уже уснул, согревшись в руках старшего брата. Мать лежала на диване, вытянув ноги после целого дня, проведенного на них, а Вахит сидел в старом кресле. Цветочки стояли в хрустальной вазе на серванте. Какой-то фильм про подростков смотрели, что-то вроде отцов и детей… Вдруг мама встала и, торопливо уйдя в другой конец зала, вернулась уже с небольшой коробочкой в руках. Красный картон. Без лент, без украшений. Просто в руках тонких матери его…       — Вахит, дорогой мой котик, тут я тебе кое-что купила…       Котиком мама всегда его звала в особо важных разговорах. Чаще всего в просьбах, которые без него никак не могли решиться. Или с особой нежностью…       Вахит насторожился.       — Помнишь, — тихо продолжала она, сев на край дивана, — ты всегда хотел музыкальную шкатулку с балеринкой?       — Помню, — улыбнулся Вахит.       Они никогда бы не смогли ее себе позволить. Шкатулка была из тонкого фарфора, расписанная вручную золотыми, нежными узорами. Она с самого детства Вахита притягивала взгляд его в универсаме. Казалось, ее никто не мог себе позволить, иначе она бы не стояла там так долго. Он часто мечтал, что станет богатым и купит ее… Она, такая крохотная, тоненькая, стоила 200 рублей. Мама зарабатывала всего девяносто… Если бы не еда из столовки и бабушкина пенсия, они бы не протянули долго. Шкатулка тут совсем была не к месту.       — Я тут подумала, что у тебя должно от меня что-то остаться…       Что-то острое, очень тонкое, порезало сердце и Вахит, замкнувшись, закусил нижнюю губу изнутри. Посмотрел на мать, а та прятала ниточки слез в глазах. Он тоже прятал. Ну зачем она так? Почему говорит такое... Ведь впереди вся жизнь! Не любит Вахит такие разговоры. Бабушка тоже частенько говорит, что скоро не станет ее, занавески самые лучшие уже приготовила им в наследство, но ей положено: все старенькие так говорят, а уходить не собираются.       — Вот я ее купила, котик. Возьми.       Ком сжал горло так сильно, что ни одного слова не лезло из него. Вахит протянул руку. Ее дрожащие ладони передали коробку ему и он, стараясь не дрожать тоже, осторожно положил ее себе на коленки. Малой посапывал. А Вахит открывал коробочку. А затем и шкатулочку. Розовая музыкальная шкатулка с тонким узором смотрела на него своей невесомой, пронзительной красотой. А он не мог смотреть на нее дольше минуты.       — Там маленький скол оказался, я сторговалась немного.       И скол крохотный, и трещинка на крышке сильно уронили шкатулку в цене. Хотя балерина танцевала и все еще играла чудесным образом музыка из нее, ценность настолько ювелирная работа иметь резко перестала и превратилась для магазина почти что в хлам, выгоднее оказалось ее списать, чем держать на полке, но была хитрая надежда у директора ее продать. Елена знала это. Не хочется списывать, выговор будет на весь магазин за такую дорогую вещь... А Вахит любовался шкатулкой весь вечер. Поставил у себя в комнате и любовался каждый день. Она была так похожа на маму: такая же тоненькая куколка танцевала, стоило открыть крышку и дать ей свободу. Вахиту очень хотелось дать свободу своей маме… Для этого надо было что-то придумать с деньгами.

***

      Нос был сломан теперь и свистел ужасно, а вокруг глаз нарисовалось два синяка. Конечно это бокс, а не папа. Вова еле-еле восстановился в школе. Он обещал, что больше не будет прогуливать. И не прогуливал. Две недели до конца второй четверти осталось, там Новый год… Старшие Суворовы договорились с учителями, что Вова постарается сдать все долги если не за оставшиеся пару недель, то до конца зимних каникул. А ведь они должны были ехать к бабушке с дедушкой! Вова ахнул, услышав от отца, что никуда они не поедут, если он будет так себя вести. По крайней мере, Диляра с Маратом поедут к своим родственникам, а Кирилл, и без того не самый любимый зять, побудет с Вовой дома. Иначе, оставь его безнаказанным или одного на каникулах, у пацана сорвет крышу.       — Достоевского знаешь? — Спросил Кирилл по утру после педсовета.       — Угу, — кивнул задавленно Вова. Всё его лицо напоминало один большой синяк.       — Тогда ты должен знать, что каждая тварь несет свое наказание. И запомни: если я узнаю, что ты, мразь такая, воруешь или… Еще хуже, — почти что свистящим, свирепым шепотом говорил Кирилл, — ты останешься на улице. И мне плевать! Что! Как! И где! Ты будешь! Последний раз говорю.       Но слышать его уже не хотелось. Совсем.       Пришлось ходить. Сдавать долги. Одно радовало: Юра вместе с ним ходил, и тоже светил фонарем под глазом. Ему тоже дали втык дома:       — Ты пацаном быть хотел?       Сидели на кухне, Давыд смотрел на младшего, пока отправленная за Никитой жена не видит воспитательного процесса.       — Я и есть пацан.       — Ты долбаеб, — в ответ на чужую задетую гордость сказал Давыд.       Врезать ребенку — дурное дело. Но по жопе у него получал каждый. Ведь дети иначе не понимают, когда маленькие. А как подрастают и начинают догонять — ремень уступает место внушающим разговорам. Но раз Юра решил, что хочет общаться на языке боли, Давыд не видел повода ему отказывать в этом. Кулак глухо и точно прилетел в глаз. Давыд не почувствовал боли в костяшках.       Юра взвизгнул, со злостью, пылающей ненавистью в глазах посмотрел на отца, а в ответ получил:       — А что такое? На улице все так общаются. Или я что-то не знаю? Не светские же там у вас, — смеялся он голосом, вставая со стула, — беседы. Не о звездах, а о бабках быстрых, да? О том, кого отлупасить? На, — Давыд достал из холодильника замороженный кусок сала и подал сыну. — Когда разморозится — порежь мне дольками.       Юра в ответ цокнул. Батя есть батя… Ответить нечем.       Но самым главным плюсом была не компания Юры. А то, что в школе Вова снова и снова мог увидеть Никиту. В первый же после педсовета день, когда Никита принес брату подбадривающие кислые конфетки в класс и увидел, что у его дружка морда тоже вся в красках звездного неба, он был первым, кто пожалел. Обнял осторожно ладонью синюю скулу Вовы, погладил ласково... Взволнованно так смотрел, долго очень... Казалось Вове, что одним только взглядом своим его лечит. Никита тогда губы поджал, не зная, что сказать парням. Сами виноваты. Но понять родителей... Не мог тоже. И сказал, что пойдут в кино. На воспитательную картину. Слово сдержал...       А потом ходить в школу стало еще веселее. Как тот в компании одноклассников смеется, как что-то шумно обсуждает с ними из недавних уроков… Встретиться с ним в столовой и купить ему булочку с изюмом… Это было его единственной радостью. Издалека за омегой понаблюдать. Иногда подходить к нему, как подходит и Юра, и получать ласковое поглаживание по голове: Никита чесал ему, как псу, затылок, поглаживал, не отвлекаясь от диалога с ребятами, а те хихикали, наблюдая наглых шкетов. Оба подходили к старшему и прижимали тяжелые головы к его плечу, молча жалуясь на тяжесть учений, и Никита обоим чесал затылки, смеясь:       — А хули вы прогуливали?       — Надо было, — вздыхали пацаны.       — Надо совмещать, — вытянул лицо деловито старший Кащев.       Никита вкусно пах, Никита был теплый и безопасный, и с ним было хорошо находиться рядом на перемене, отдыхать от школьных дел. Иногда к ним прибегал Маратка и жаловался на одноклассников, и, кажется, тоже ощущал такую же безопасность и тот же покой, что и альфы, находясь рядом с Никитой.       16 декабря 1983 год:       «По-моему, Марат дружит с Никитой лучше меня. И как это я упустил такое?»       А Маратик маленький и ему всё можно. Никита ему не чужой человек! Как это может быть чужим тот, чей брат частенько заходит в гости? Тот, кто катал Марата на мотоцикле всю осень? Тот, кто во дворе частенько гуляет и к кому можно присоединиться, даже если он находится в компании своих друзей? И в школе к нему можно всегда подойти. Видя Никиту в столовой, Марат ему отдавал любимые булки с изюмом: высокое и знакомое лицо ему нравилось, Никиту хотелось угостить. Видя Никиту в коридоре в крыле старших классов, Марат бежал к нему здороваться. Жаловался пару раз, что у него фломастеры засохли, Никита ему находил новые в тот же день. Как он этот делал? Мелкий задавался этими вопросами, не получая ответа. Потом увидел, как Никита просит одноклассника сбегать в канцелярский и купить. И как это его так слушаются?       А еще Никита всегда-всегда выполнял обещания. И если он обещал разобраться с хулиганьем в началке — где бы еще быть большим авторитетом? — то обязательно это делал. Бить третьеклассника так себе идея, потому Никита только объяснял, в красках и подробностях, страшилки о том, как бывает плохо хулиганистым мальчикам после школы… В пример шел Юрочка, как правило, особенно с фингалом под глазом он внушал в детей неподдельный страх. К ужасу Никиты... В младших классах тоже были дети, стремящиеся на улицу. Скорлупа, не иначе... И смешно, и боязно. Особенно, когда среди маленьких твой любимый глазастик! Маратик благодарил старшего друга за помощь с обидчиками, обижаясь тем временем на то, что Вова его давно не защищает. То на улице пропадает, а не в школе, то некогда ему... А Никита всегда тут!       17 декабря 1983 год:       "И хорошо, что Никита моему брату друг. Марат от него в восторге. А Никита, кажется, еще больше, чем летом, его любит. Эх... Наверное, Никита меня тоже любит так, как Марата. А хочется иначе. Хочу я... Чтоб он со мной был. Хочу еще раз... С ним говорить."       20 декабря 1983 год:       "Сдал все стихи по литературе сегодня. Встретился с Никитой в коридоре на третьем этаже. Поговорили про Толстого. Училка сказала, что в старших классах проходим его. Не хочу! Никита сказал, что там занудно. Зачем читать такое?       Но Никита сказал, что есть, что читать. Почитаю...       Сегодня еще был школьный концерт. Маратик читал стихи. Он так вырос! Ни разу не запнулся. От школы выиграл конфеты и два мандарина. Никогда не видел его таким счастливым...       Ведущими были сегодня Вахит, Никита и Машка. Никита самый красивый. Самый-самый..."       22 декабря 1983 год:       "Вот и кончается четверть и я вроде бы исправил свои оценки. Сказали, что даже для тренера дадут хорошую характеристику на след. четверть... Будет круто. А то Алексей Владимирч на меня злой за пропуски и что план не сдаю. Грозился совсем отстранить. На тренировках подвел, никуда не ездил.       Папа рад, вроде. Больше не орет на меня. Всё равно я его ненавижу. За что мне такой отец..."       А радостью родителей действительно стали тройки, которые Вова и Юра вытягивали непосильным трудом. А тетрадка день за днем принимала важные записи о жизни, мыслях и чувствах Вовочки Суворова из 7 "А" класса. Она знала, что у Вовочки есть чувства. Она знала, что у Вовочки есть любимый человек. Что он каждый раз, когда Никита его касался, испытывал трепет в груди, его сердце билось сильнее и сильнее. Она знала, что Вовочка не плохой мальчик. Она знала... Что ее место в углу, между стеной и шкафом, в пыли, где никто не видит. Она знала всё. И не смеялась над ним. Не злилась на него. Она — лишь бумага. А бумага терпит.       И она знала, что Вове каждый день хотелось прильнуть к груди Никиты, положить свою голову на него, просопеть носом жалобно... И чтобы руки погладили по голове ласково. Но больше об этом никто не хотел знать.

***

      Иногда бывает так... Человек чувствует, что не избавится от своей болезни. Что не помогут таблетки, врачи, терапии. Мирится с ней и живет потихоньку. Иногда так случается, что человек знает: он не сможет дожить до глубокой старости. Мама Вахита ходила по врачам всю осень, но в конце ноября… Подарив сыну шкатулку… Она перестала ходить к ним за поиском ответа. Она его уже получила.       Месяц Вахит любовался своей нежной шкатулкой. И каждым днем, проведенным с мамой. Она всё чаще приходила домой вовремя с работы, сама забирала из яслей младшего и брала выходные. Врала, что у нее повысилась зарплата и ей захотелось провести лишние часы с семьей. Зарплату ей никто не повышал, а отгулы она брала по состоянию здоровья за свой счет. И всё больше дней она торопилась провести именно с Вахитом. Наедине. Камилька может побыть у бабушки... Он ее не вспомнит. А Вахит будет вспоминать. А что же у него от нее останется? Ни одной минуты вместе. То ссоры ее с отцом, то она вечером уставшая из-за работы, вся в мыле, то она больная... Ни одного дня с ним будто бы не провела. Бедный ее мальчик... Они ходили втроем в кино, в зоопарк, вдвоем с Вахитом сходили в кафе поесть плюшек с вареньем и чаем, гуляли по парку, украшенному перед новым годом, они... Провели так мало времени вместе, думалось Елене... Так мало... Очень мало... Но она всё успела. Документы сделать. Денежек накопить. Всё успела...       Не смогла... Не успела до Нового года дотянуть... 23 декабря 1983 года она умерла. Рак в последней стадии. Она ничего никому не сказала.       Было утро... Вахит собрался в школу... Последний день, завтра уже новогодние каникулы, а потом дискотека! А мамина обувь всё еще была в коридоре. Может быть она приболела? Вахит зашел в зал, она спала на диване... Так крепко... Вахит потянулся поцеловать ее перед уходом... И вдруг... Ее лоб был совершенно холодным. Телефон, кажется, скорая... Простынка сверху... Так сразу... Бабушка суетилась... Никита приехал по следующему же звонку от Вахита, Никита слышал, как его друг задыхается, Никита молча был рядом и обнимал его до той самой минуты, пока Зималетдинов не прогнал его. Никита успокоил Камиля, ревущего потому, что все вокруг плачут... Никита увел бабушку к ней домой, Камиля устроил у нее, потому что Вахиту, кажется, хотелось совсем побыть одному дома. Дома, в пустоте... В одной только мысли: завтра, 24-го числа... Надо будет думать о похоронах. Его матери. Мамы... Мамочки... Горе, поразившее сердце, грозилось Вахита поломать. У него осталась бабушка и младший брат. И не было ни одной мысли о том, что делать дальше. Но рядом был Никита. И его семья. Давыд и Настя взяли на себя хлопоты с похоронами. Юра и Вова помогали с поминками физическим трудом. Маратик присматривал за младшим Вахита. Никита помогал Вахиту держать спину ровно и не опускать голову. Бабушка плакала горше всех…       Лютым зимним днем Вахит шел с Никитой по кладбищу. Мамы не стало. Не стало... Не стало... В горле стоял ком. И сон пропал. И глаза… Вот-вот будут на мокром месте, а никак. Не плакалось. Вахит думал о многом. О том... что сейчас сядут по машинам и поедут поминать. Что приехало много родственников и все шумят там, вдалеке, плачут, что Камилечка остался с тетей Настей в машине, чтобы не мерзнуть на улице, что руки жгло от холода, что... Надо документы начать оформлять уже после новогодних праздников: на опеку бабушки над младшим, на свою свободу — ему вроде уже достаточно, чтобы не в интернате жить, на квартиру... Вроде как... Что-то там мама уже оформляла или нет...       — Как много родни у вас, — заметил Никита, осматриваясь. Отцу пришлось две машины заказать, своя была забита, некоторые из приехавших были на своих...       — Какая это г`одня... Пг`иехали пожг`ать. Не вспоминали, не звонили, не пг`иехали ни г`азу... Не помогли ничем, никогда. Бабушка позвонила, вот они тут...       Вахит махнул рукой на всё это. Замолчал. Голову поднял в белое небо... Никита посмотрел на него внимательно. Карие глаза так пристально смотрели на мазки едва различимых в сером небе белых облаков. Холод обжигал пальцы. Хотелось курить. Кащев взял его за руку. Вахит не смог ее сжать в ответ.       — Поплачь, — ласково, так ласково, так мягко, таким тихонько-звенящим, как слезы хрустальные, бьющиеся о камушки, голосом протянул Никита, что Вахит…       Одернул руку. Они уже были за воротами кладбища. Вороны глядели на них, на деревья… Вахит обернулся резко к Никите и закричал:       — Я не могу! Не могу! У меня в голове один вопг’ос: как она могла?        — Она же…       Никита опешил. Он совершенно не знал, что сказать. А Вахит краснел, наливаясь злостью:       — Она знала! Ее по вг’ачам таскали. Я каг’ту ее видел. Выписка МО`ГГА! Она не сказала! Я бы знал, я бы был готов, я бы… А тепег`ь, — голос его резко осип, но Вахит продолжал кричать, — я один! И, — чуть успокоившись, он шептал и ему было еще тяжелее, — бг’ата у меня забег’ут… Что я буду делать?..       — Не заберут, — тихо утверждал Никита. — Не заберет никто. Папа поможет...       Без страха и сомнения, он подошел к Вахиту, чтобы обнять его. И только тогда, вцепившись в него, как в последнюю соломинку, Зималетдинов заплакал. Боль разрывала его изнутри так сильно, что он захлебывался ею, задыхался. Воспоминания обо всём теплом пронзали, как ножи в спину: вот мама гладит его перед сном, уже взрослого, вот они гуляют по парку, вот Никита отдал им два билета в кино и они пошли только вдвоем, вот она с братиком его встречает из школы и говорит, что нашла им билетик на концерт, на коллектив, который Вахит очень хотел посмотреть...       — Никто не заберет у тебя Камильку... Папа мой поможет... Поплачь... Всё будет хорошо.       Сильные руки друга гладили его по спине, прижимали к узкой груди, укутанной в шаль и зимнее пальто, обнимали крепко... Вахит уткнулся в мягкую шерсть чужой одежды, дышал, икая, рыдал... Рыдал, не имея сил остановиться...       Может быть, она сказала больше, чем нужно было сказать.       Звон тарелок в кафе. Поминки. Воспоминания родственников. Еле-еле твердое выражение лица... В груди всё сжималось. Мама-мама-мама... Портрет ее... Черный с лентой... Венок... Сожаления, фальшивые и настоящие слезы... Суетливость бабушки. Непоколебимость и честность Кащевых. Тревожное лицо тети Насти, обнимающей ласково младшего брата... Разъехались все быстро. Пообнимали. Обещания пустые. Слова... Сочувствие... Дом. Пустота. Тишина. Бабушка что-то затеяла на кухне, еду из кафе разобрать... Зачем пропадать. В животе пусто. А зачем есть?.. Камиль уснул быстро. Устал. Весь пропах тетей Настей. В зале тихо. Телевизор молчал. А зачем его включать... Пустая хрустальная ваза. Все цветы сегодня в другом месте. Шкатулочка тонкая, легкая в руках. Балеринка... Танцует. Эта шкатулка, самая дорогая вещь в их квартире, стояла и радовала собой Вахита обычно. Но в этот черный, пасмурный, холодный день она напоминала ему о самой горькой утрате в его жизни. Лучше бы вместо шкатулки была мама…       25 декабря 1983 год:       "Сегодня я помогал с похоронами другу Никиты и его семье. Я совсем не знал этой женщины. Все так плакали... Страшно это.       Не знаю, что чувствовать. Но вот все плакали и кто-то говорил, что жалко, что она молодая умерла и пожить не успела... И никто не успел для нее ничего сделать тоже...       Папа меня похвалил, что я помогал, Диля вообще приготовила пирог, чтобы я не был грустный. Мне не грустно. Я просто не знаю... Как это.       Маму я не помню, не помню, как она умерла... Папа помнит, ему пирог нужен, он молчит много эти дни. Вспоминает ее, наверное.       Мама тоже умерла молодая...       Вечером мне папа сказал, что надо торопиться жить. Я потороплюсь."

***

      28 декабря 1983 года:       «Конец четверти! Ура! Сегодня объявили новогоднюю дискотеку в ДК, будет завтра. Сказали, что нашему классу тоже можно. Мы с пацанами пойдем. Юра сказал, что Никита там будет. Отец запретил мне идти. Я сбегу. Не по-пацански друзей бросать.       А еще там будет Никита. И я его приглашу танцевать. Пусть ржут надо мной, а я приглашу.»       Семь вечера. Темень уже. У ДК сновали парочки, красивые девочки и омеги, по краям кучками пацаны стояли, посматривая на другие такие же компании, только не дружественных районов. Вова и Юра пришли в новомодных костюмах. То, что батя порезал ему спортивную форму, не значило, что Вове вообще не в чем больше идти. У него были отличные джинсы и к ним всё еще шла его обычная уличная, адидасовская олимпийка. А Юра вообще спер брюки у брата, что уже было незаметно: по росту и весу младший старшего догнал и стремительно рисковал обогнать.       Пацаны встретили их веселым улюлюканьем:       — Адидас и Найк идут, — ржали старшаки.       Юрка и Вовка смутились, но заулыбались. Музыка из ДК весело пробивалась на улицу через открытые двери, откуда лился и теплый свет, и смех ребят.       — Че «Найк»-то? Один раз всего напялил.       — А кепочка найковская это так, аксес?       — Аксес, — рассмеялся Юра.       Но парни только сильнее поржали и, успокоившись, посмеивались над другим:       — Ну чё, брат ваш будет опять вас домой тащить?        Юрка мотнул головой:       — Нет уж, у него сегодня тоже отдых, это мы его потащим.       — Ага, — улыбался Вова, — я до сих пор на ваш «компотик» смотреть не могу.       Толпа расхохоталась еще хуже.       На самом деле, Никита бы не пошел на дискотеку, если бы сам Вахит ему не предложил. А тому, в свою очередь, настоятельно это рекомендовала бабушка: она вдруг стала говорить, что Вахиту нужен жених, что надо замуж идти… И потому настоятельно советовала развеяться.       — Гомерең буе әниең өчен еларсыңмы әллә? Бар, йөреп кайт. Үзеңә кияү эзлә!       Что было очень больно слышать от бабушки едва ли не сразу после того, как мама умерла. Настолько больно, что Вахит, не желая больше ее слушать, решил идти. Но ему казалось... Нельзя развлекаться... И на пробу лишь он предложил Никите пойти. Надеялся, что тот откажется. Но тот не отказался. И правильно, вдруг решил Вахит. Конец четверти, завтра Новый год... А там уже... Всё остальное.       Вечером он пришел к Никите в гости и они собирались на праздник. Кащеву отец достал кучу фарцы, так Никита заставил Вахита мерить рубашки и брюки, и даже туфли, приговаривая:       — Туфли весной будешь носить, рубашки летние, смотри какие... О-о, а бордовая те идет очень! Надень! На дискач в ней пойдешь.       Вахит фыркал, нехотя мерил, потом втянулся... Под конец чуть не обидел Никиту:       — Сколько должен буду?       Тот треснул его по затылку ладошкой и ответил:       — Должен! Ты мне историю полгода давал списывать... Это я тебе должен!       Слов не нашлось. Вахит улыбнулся благодарно, опустив глаза на вещи, а Никита молча обнял его, покачивая в своих руках. Еще будет всё. Дни теплые. Музыка, идущая изнутри. Светлая полоса. Радость. А пока... Яркая рубашка и новые брючки. Потому что по размеру. Потому что повезло, что дядя Давыд достал слишком много фарцы. Очень повезло. Но совсем... Совсем не с вещами. Вахит уткнулся в плечо своего друга, тихо, задушено всхлипнул... И еще немножко постоял с ним так. В тесных объятиях любимого друга.       — А ты в школе был? — Никита кивнул. — А оценки у меня... какие вышли?       — Две четверки.       — Как... Две?       Вахит сглотнул. Ему было не до школы, он не ходил, не сдал долги, какие же ему были долги теперь... Глаза щипнуло. Проворонил... Никита со странной улыбкой обнял его...       — Остальные пятерки.       — Вг`ёшь...       — Не вру, — серьезно говорил Кащев. — Учителя ж люди тоже, что они...       — Пожалели, — с тяжестью понял Зима.       Пожалели... Теперь все будут жалеть. Вот и Никита жалеет. Не говорит о прошедшем, не напоминает, ничего... Одежда... Вахит поджал горячие губы, шмыгнул носом... И уткнулся другу в плечо.       — Ага, конечно. Я твои работы досдал, заикнулся про комсол, ну а они вошли в положение...       Никита пытался исправить ситуацию. Пока не знал, как. Привирал слегка. Не было у него работ... А те, что он сдал, писал сам, а учителя не глядели даже. Все всё понимали. Да и конфеты их задобрили, наверное.       — Если не хочешь, — решительно предлагал Никита, — мы не пойдем. Дома посидим, кино посмотрим.       — Не, не... Пошли. Я так-то бабушке обещал... Погулять там...       — А, ну бабе Розе нельзя отказывать, — улыбнулся Никита.       И Вахит улыбнулся вместе с ним. Бабушка Роза — авторитет получше всяких!       В компанию к ним хотел навязаться Руслан. И Вахиту было очень приятно слышать, как Никита отказывает ему в этом, вальяжно усевшись возле телефона и разговаривая без тени смущений. У друга с этим альфой завязывалась серьезная дружба. Он больше не порывался дарить цветы, но находил новые возможности для ухаживаний. И поймал Никиту на главном: стал ему учеником в картах. Кащев любил поумничать, хоть и скрывал это тщательно, потому что остальные не любят подобное наблюдать и чувствовать себя глупо. Получив отказ, Руслан предложил хотя бы подвезти омег до ДК. На это они согласились. Явились они чуть позже остальных, когда на улице почти никого не было, и быстро влились в вереницу дискотечных конкурсов. Ребята из комсола придумали призы и запаслись реквизитами, а конкурсы подобрали самые разные, чтобы всем было весело и интересно играть. В зале собралось столько людей разных возрастов и интересов, что в один миг организаторы начали волноваться, хватит ли им призов и конкурсов!       Пропуская один конкурс по воле мальчика из комсола, Никита и Вахит слушали важные новости:       — Слушайте, — радостно заявлял тот, — отлично получилось!       — Ну? Федь, быстрее, — наседал Никита, ему хотелось скорее в ручеек с девочками!       — Вас обоих берут в наши ряды! Поздравляю! После каникул приходите, пройдете церемонию и всё! И Вахит, — вдруг добавил он другим тоном, — если...       — Спасибо, Федя, — отчетливо поблагодарил Кащев парня, беря друга за руку. — Мы хотим танцевать!       По лицу парня было понятно, что он хочет сказать. Но Вахит удивился, почему резко друг пошел с ним в ручеек. Никита же сжимал его руку и решительно шел плясать. Вахит только-только разрешил себе радоваться... А Федька очевидно хотел предложить помощь в связи с его утратой... Ничего не помешает ему это сказать после каникул.       Помимо официальных конкурсов на том же вечере были и другие. В тенях, между колонн, на балконе, где дружинники не следили, были совершенно свои дела. Пацаны тягались друг с другом, кто сколько выпьет, кто перецелует всех девочек и омег, кто сможет покурить прямо в зале и остаться незамеченным… Забав хватало. И Вахит с Никитой присоединились именно к ним чуть позже. Что им конкурсы, что подарки — это всё проходило мимо, другим важнее получить памятный мешочек шоколадных конфет, а им не хотелось. Каждому по-своему не хотелось призов. Никита встретил компанию своих знакомых музыкантов, с которыми он еще летом кутил и ездил на свою дачу, и которые пришли глянуть, чем развлекаются люди, и вместе с ними влился в компанию к уже пьяненьким пацанам. На страх и риск музыканты хвостиком потянулись за омегой, будто бы выбрав его своим лидером сегодня. Наблюдая это, Вахит испытывал смешанное чувство в груди. Как же у Никиты так ловко получается ладить со всеми? Нет, конечно, глупо — понимал парень — завидовать так, ведь у Никиты есть неприятели и не мало тех, кому он, как факт, не нравится: слишком он непонятный даже ему иногда, несколько себе на уме и это чувствуется, слишком он активный, нет ни дня в школе без него, слишком он... Внимательный. Но, как можно заметить, это не нравится тем, с кем сам Никита не торопится общаться. Пусть его их мнение царапает, но не ранит... Ведь мнение большое, потому что принадлежит большинству, но мелкое по той же причине. И всё же Вахит ломался в доли зависти и доли восхищения, не зная, большинство он или единица. Единицей, как известно, быть тяжело...       Ах, не об этом сегодня думать! Никита взял его за руку и вся ломка исчезла: вот он, его друг, несмотря на компанию тех, кто тоже считает его своим другом, улыбается только ему и тянет с собой в пучину веселья. И если он испытывал легкое смущение, идя за своим другом, то другие, идя за Никитой, побаивались. Смущение в том, что компания большая, разная, Вахит терялся. Страх компании же в том, что эти самые пацаны, те же приятели Кащева, запросто интеллигентную шушеру шугают, а музыканты зайцами от них бегают по улицам, перепрыгивая неожиданно все преграды на пути к спасению себя и кошелька. Но это в обычное время.       — Новый год скоро, люди! — Весело заявил Кащев, улыбаясь от уха до уха, без алкоголя пьяный. — Давайте про вражду забудем и нырнем в новогоднее чудо! Я очень, очень хочу...       Возразить нечего. Тем более, что, когда Никита оглянулся на притихшего, вроде бы как настоящего лидера у мызкантов, тот достал из широких штанин с глубокими карманами бутылочку водки. Пока одну. На этом мир в эту новогоднюю дискотеку между пацанами и местным бомондом был заключен! И пучина веселья становилась всё более зыбучей.       Один стаканчик, второй — музыка и конкурсы стали интереснее. Никита стал хохотливым совсем, активно всех приглашал в ручеек, альфы и омеги охотно соглашались: кого-то трогали за талию, а кто-то трогал чужую талию… И щечки становились румянее! Музыка становилась живее, тела горячее, а дружинники внимательнее, но подпитая компашка едва ли отличалась от общего полотна танцующих, они были чуть веселее остальных, они смешались и стали невидимым движком бурных визгов и всплесков хохота. Музыка становилась ярче, активнее, и вдруг перебилась первыми нотами медляка. Помнит ли Вахит о том ветерке, который пустил рядом с кудрявой мельницей? Конечно же он не помнил, столько времени утекло... И мысли ведь не о том уже, особенно в последние, мрачные дни, когда встать с кровати кажется непосильным, а вокруг столько оправданий в виде жалости к тебе... Нет, ветерок не помнит, как подул на мельницу. Уже хорошо подпитый Никита уговорил такого же подпитого Вахита пригласить кого-нибудь потанцевать. Ветерок достиг своего маленького водоворота: альфы смущенно стояли и ждали, когда же их кто-нибудь пригласит, сочтет достаточно приличным, ну... Красивым... Чтобы пригласить! И очень боялись остаться наедине с собой, не найтись для того, чтобы выдержать насмешки товарищей, и среди таких скромных, немного излишне правильных альф стоял и Коля Нестеров. Кащев указал на него пальцем, обнимая друга за плечи:       — Ну смотри, один стоит! Хватай, пока девка посмелее не взяла.       — Не буду я! Я боюсь!       — Да хорош тебе, — ворчал Кащев, — это всего лишь медляк на дискаче!       И толкнул своего друга чуть ближе к стоящему тихонько в тени колонн и балконов Коле. Коля голову поднял пугливо, видя, что кто-то оказался обнадеживающе рядом. И если бы не тени, было бы видно, что альфа смущенно порозовел. Вахит розовел не меньше, ощущая жар в щеках, а в груди плескалась трусость. Сзади Никита точно пилил его глазами, надеясь, что друг решится...       — Пг’ивет, — только и осталось выпалить Вахиту.       Парень улыбнулся ему. И Зималетдинов, осмелев от этой улыбки, подал руку. Коля увел его в танец.       А у кудрявого купидона за спиной столпилась целая группа ни на что не намекавших альф. Кто-то старался не смотреть на него игриво, будто бы случайно оказался в числе желающих быть приглашенным на танец, кто-то наоборот не скрывал в лице своего желания. Никита только обернулся, увидел в миг отведенные глаза мальчишек и улыбнулся с доброй насмешкой. И староста из класса, и супера, и пара старшаков... Те еще женихи! И среди всех лиц, которые Никита видел перед собой в дымке зала от курева или еще чего позабавнее, был и Вовочка. Милый, милый Вовочка. Ему-то Кащев и подал руку, вызвав на лице широкую от удивления и неожиданности улыбку. Вова вздрогнул, совсем не ожидая, что, пробуя удачу, как и все остальные, действительно получит приглашение... А удача ласково смотрит пьяными, зелеными глазами, а она пахнет горько и мило, а она руку протягивает, заманивая танцевать... Никита. Удача погладила Вову с головы до кончиков пальцев, одним большим, желтым, наверное, мазком... Красивый мальчик решил с ним потанцевать! Вот-вот Суворов выпрыгнет из штанин! Ладонь горячая обняла его ладошку, Вова, теряясь чуть, под смех старшаков, осмелел в момент и потянул Никиту за собой. Танцевать.       Из всех зол Вова был самым меньшим. Пойди Кащев с пацаном своего возраста — обиделись бы музыканты, пойди с музыкантом — обиделись бы пацаны. Про одноклассников нечего говорить, и без того сплетни разводят. А Вова казался ему альфой вне этой конкуренции: он мелкий, для него это счастье — со взрослым омегой, как взрослый же альфа, потанцевать. На него не обидятся. О нем подумают: повезло мальчишке.       И правда… Для Вовы это было благоговейным счастьем. Он обнял самого красивого омегу за талию, он смог прижать его к своей груди, он держал его за руку, сильную руку, которая когда-то помогла ему резво запрыгнуть на лошадь, которая могла дать не хилый подзатыльник… И которая теперь нежно держала его руку в своей. Он мог чувствовать запах возлюбленного омеги, он чувствовал его дыхание, он ощущал, кажется, даже биение его сердца. И без всяких смущений Вова любовался его лицом.       Красивый. И губы, и глаза, и родинка на подбородке — в нем всё красиво. И кудри непослушные… Он весь красивый…       — Никит, — едва дыша, решился Вова поговорить.       — М-м?       Никита уже слабо соображал. Но говорить же что-то надо.       — А ты помнишь, что сказал... Подождать и посмотреть?       Конечно же Никита помнил это, но мотнул головой, улыбаясь широко:       — О чем ты?       — О том, — тушевался Вова, — что я тебя люблю. Я посмотрел. Подождал, — серьезно кивал Вова, смотря прямо в его глаза. Темные в свете дискотеки. Глубокие. Омуты. — Я хочу быть с тобой.       — Вовочка... Еще немного нужно подождать.       — А ты будешь... Меня ждать?       Кащев вздохнул нежно, улыбнулся безобидно, но Вова чувствовал, что надоедает ему. Но это не вселило обиды. Нет. Вова прижал его к себе. Конечно, такому омеге трудно ждать. Вон, сколько альф хотело потанцевать с ним сегодня. Но выбрал же он его, Вову. Вовочку. Значит, играется только. Нет! Зачем он играет!? Зачем смеется!? Вова прижал его к себе резко и сильно, твердой рукой прижал омегу к груди, устроил свой острый подбородок на его плече, пряча его ото всех будто, и был так уверен в каждом своем движении, что Никита слегка испугался его. Вот он и почувствовал, как это — когда сильный альфа, занимающийся серьезным спортом, начинает использовать силу. И было в этом что-то неожиданно пугающе-приятное... И всё же это Вовочка. Друг его младшего брата. Который губами касался его уха, обжигал слегка пьяным дыханием раковину и шептал:       — Смотри, — вдруг серьезно предупреждал Вова, вызывая у Никиты улыбку напряженную. — Ты моим будешь. Всё равно. А если кто подумает... Я тебя украду.       — И ковер по размеру найдешь? — Насмешливо спросил Никита, пытаясь в игру свести всю серьезность чужого заявления.       — Найду, — с уверенной легкостью заявил Вова.       А сердечко забилось сильнее. И Вова уткнулся в его шею, кривеньким носом плотно вдыхая его запах. Совершенно бесстыже. Но его не оттолкнули. Наоборот… Никита положил свою голову на его плечо. Горячую, тяжелую голову… Ох, Вовочка... Такого дурачка еще поискать.       — От слов откажешься... — Улыбался Никита, а Вова напрягся, — я тебя в коврике закопаю. Поверь, наглядный пример имеется.       Верил. Вова верил. Не простой омега. Не по зубам же. А всё равно.       — Не щенок... Пугаться.       — Не щенок, да, — согласился Никита, теша самолюбие юного воздыхателя. — Слеток.       Вова чуть встрепенулся, не зная, что это значит. Никита же... Расслабился в его руках, потеряв чувство угрозы. Прижался чуть сильнее. Вздохнул полной грудью. Вовка пах, как пахнет... Мальчишка его лет. Нечто уже грубое, резковатое, прикрытое пугливо, вместе с тем... Уже скоро он будет пахнуть совсем иначе.       После медляка дело дошло до той стадии опьянения, когда очень хорошо сейчас и очень все равно, что будет завтра. Вахит и Никита пригласили в компанию и одноклассников, кто посмелее, все краснели в лицах еще сильнее, но от новых порций алкоголя не отказывались, а когда вся большая компания решила, что им надо идти в гости к музыкантам и там слушать нормальную музыку, решил уходить с дискотеки. Вахит, Никита и их большая компания моментальных друзей, двинули из ДК одним большим ручейком. Пригласитель не знал, поместится ли столько людей у него в гостях, но и не думал: нечем и некогда. Единственными у омег ангелами хранителями оказались Юра и Вова. Младший Кащев, увидев, в какой своре уходит его старший брат, дернул Вовку из диалога с одноклассниками и они убежали вместе с выпившими старшаками. Страшаки шутили, веселя новеньких в компании, особенно омег, Вахит трезвел, Никита всё чаще смотрел на небо: вот-вот уснет, понимал Юрка, глядя на него.       Но квартирнику было не суждено случиться. Или не всему составу было суждено на него попасть.       Снег хрустел под ногами большой компании. Они не заметили, что кто-то лишний присоединился к ним. А когда Вова увидел ментов, плетущихся совсем неподалеку, он шепнул это суперам. И, пока не поднялся кипиш, дернул Юру и Никиту на себя, чтобы бежать в одну сторону. Никита сообразил в суматохе взять за руку Вахита. И вчетвером, скачками через сугробы, по ледяным тропам, по грязи зимней и застланным снегом дорогам, четверка убегала, хохоча, домой. Вся компания рассыпалась по своим, стоило ментам дружно крикнуть:       — Стоя-я-ять!       И попробовать броситься с дубинками на молодняк, гуляющий после комендантского часа в состоянии алкогольного опьянения целой... Бандой!.. Ходячая ночная преступность!       Неизвестно, как справились остальные, но четверка уже подбегала к дому. Алкоголь выветрился, но головы омег уже потяжелели прилично. Никита глянул на двор, на окна Суворовых и на свои, и пошел к двери подъезда, приглашая всех:       — Пошли у нас ночевать!       Кого-то дома ждут. У кого-то окна горят. А время уже позднее страшно... Кого-то лучше не сегодня отпускать домой. Ребята, веселясь, легко согласились. Старшие Кащевы уже спали… Точнее, делали вид, что спали. Четыре молодых человека очень пытались быть тихим слоном в посудной лавке, когда вошли в квартиру, но шептались громко, громко грохнули входной дверью, звенели кружками для чая и чайник всё же засвистел, когда закипел, снять его не успели.       Настя ворочалась в постели, думала встать, но тяжелая лапа Давыда ее остановила. Она улыбнулась, легла удобнее и прижалась к мужу. Вишенка его, нежная и цветущая.       — Неужели мы такие же в молодости были? — Тихо прошептала она, полная улыбки.       — Еще хуже, — рассмеялся Давыд.       Уютные воспоминания заполнили их умы, когда на кухне создавались новые воспоминания для еще очень юных ребят.       Никита налил всем чаю, притащил таблетки, чтобы завтра голова не сильно болела, всем выдавил по паре и вместе они наедались фруктами, оставленными на столе под полотенцем, и тихо смеялись, вспоминая свой побег. Менты, кенты, девочки, мальчики... А как весело было!       — Ах-ха! Как бежали-то! Вахит весь взмок поди.       — Да, зато тепег`ь понимаю, как вы пг`ыгаете на танцах. У нас в эти дни всегда потолок сыпется.       — Ну простите, — закатил глаза Кащев. — Зато быстрее всех прибегаю домой. В погоне от ментов.       Парни рассмеялись. Юрка полез за конфетами... Никита сел поближе к другу. И шептался с ним о своем:       — Ну, как Колька?       — Да ног`мально, — улыбнулся смущенно Вахит. — Потанцевали, пообщались... Я ему тоже... Ну... нг`авлюсь.       — О-о! Я ж говорил! Не теряйся терь.       — А как... Ну... Общаться-то?       Никита глянул на подозрительно медленно жующих младших. Вздохнул и громко сказал:       — В комнате расскажу.       Мелкие сникли, расстроившись. И как им знать теперь, как омеги ими крутят?!       В комнате у Юры они пытались, приложив стакан к стенке, подслушать разговор старших, но те шептались почти, говоря между собой. Вахит в ум взять не мог, как у Никиты так выходит... То один обед в столовой оплатит, другой купит даже не ему, а совсем маленькому его другу фломастеры, лишь бы впечатлить, третий вот цветы дарил... А один так вообще... Запросто водил на свидания.       — Да не бойся их просто. Они тоже люди, — кивал Никита сам себе. — Почти что. Проси и дадут, что хочешь.       — Да это... А если не нг`авлюсь? Как быть?       — Коле ты нравишься. Пока держи это в уме. И... Не зацикливайся. Это приключение. Даст удача... Будет на всю жизнь.       — Хм, — весело хмыкнул Вахит. — Да, ты пг`ав. Дел куча и без Кольки.       Кащев понимающе вздохнул:       — Вот именно...       Вахит, на мысль Никиты, очень серьезно подходит к любви. И правильно. Он парень своих истинных принципов, что Никите в нем нравится. Именно своих. Не зря Кащев с ним за одну парту сел тогда... Знал, куда приземлиться.       — На них свет клином не сошелся.       — Угу... Никит, — тихо позвал Вахит.       — Че?       — Пг`иходи на Новый год к нам?       — Приду! После полуночи ток, а то родители...       — Да... Да, — тише отвечал Зималетдинов.       Никита поджал губы и... Сообразил получше:       — Или давайте вы к нам?       — Не, неудобно...       — Не удобно в трусах не по размеру. Приходите.       Зималетдинов замялся, но Никита его сомнения стер объятиями. И тот заулыбался весело. Согласился всё же. Будет здорово. Камилю понравится... А бабушка порадуется, что готовить много не надо. К ним-то никто и так не придет, мамы больше нет... А салатик в гости она сообразит с радостью.       Утром, когда родители Никиты проснулись раньше молодежи, Вовка случайно встретил их в кухне. Давыд поворчал, что перед Новым годом молодые орлы слопали все фрукты, а он их доставал с таким трудом, тетя Настя цокнула: какой труд? Этого труда у них в зимнем холодильнике еще ящик стоит, поскольку товарищи его, не знающие, что дарить, далекие от его нынешней жизни и увлечений, могли подарить только их и конфеты: детям понравится точно. Кто поумнее, тот подарил фарцу. Кто поближе — другие подарки придумал. Не обделен был Давыд. Особенно в фруктах.       — Садись, Вовочка, кушай, — ласково звала Настя. — Головка-то не болит?       Известно ей, чем нынче занимается молодежь на дискотеках. Не то, что в ее время...       — Нет, — смущенно улыбнулся Вова, почесав смятый после сна затылок.       В эту минуту скрипнула дверь позади. Это Никита проснулся и пошел купаться. Вова оглянулся на него. А Никита, подмигнув шутя, скрылся в ванной. Потом в кухню подтянулся Юрка, Вахит... Настя всем положила яичницу.       — На Новый год кто куда?       — Я после полуночи поеду к друзьям, — по-мальчишески предупреждал жену Давыд.       — Как обычно, — вздохнула Настя. — Вова? Вахит? Приходите к нам.       — Никита меня уже пг`игласил...       — Молодец какой, — улыбчиво отметила женщина.       Вова нерешительно говорил:       — А я не знаю... Родители не пустят, наверное...       — Ну ты... Днем забегай. Я подарок передам твоей семье.       Давыд вытер губы тканевой салфеткой и посмотрел на любимую. Бедненькая. Дружить хочет... Погладив любименькую по локоточку, Давыд напомнил, что их обоих ждут на празднике его друзья. Настя лишь взглядом обещала подумать.       И вот... Пока все завтракали, а Никита купался.... Вова смылся в туалет. Но на самом деле, оставшись незамеченным, ускользнул в коридор. А там в комнату Никиты. Постель смята... Вещи на стуле висели небрежно... На столе тетрадки лежали... Под кроватью туфли, туфли, туфли... Вова улыбнулся. Много же у Никиты обуви. Дефицит такой, а он... Красивый же. В коридоре щелкнула дверь в ванную. Вова вздрогнул, оглянувшись. И нырнул в комнату дальше. Всего-ничего времени. Спешно он дернул первое, что попалось под руку: на стуле, на спинке которого висела одежда, на самом верху лежал свитер Никиты. Вова схватил его, спрятал под свою кофту, шмыгнул обратно в коридор и торопливо пробежал в прихожую. Там уже в куртку спрятал его...       А уже дома, притихнув в комнате один, сидел и трогал мягкую ткань колючего свитера. В груди сердце билось чуть сильнее обычного. Осмотревшись воровато... Он уткнулся носом в теплую ткань. Вдохнул поглубже. Совсем Никитой пахнет... Сильно-сильно... Будто духами. Из груди совершенно неожиданно выскользнуло утробное, полное ласки к тому, кого нет рядом, урчание, Вова терся лицом об свитер, колючий и нежный... И не мог перестать урчать, цепляться за него пальцами... Никита...       Несколько позже, получив крепкий нагоняй от отца за то, что всю ночь шлялся где попало, Вова достал свой личный дневник из щели и написал:       30 декабря 1983 год:       «Вчера был лучший день в моей жизни. Я танцевал с Никитой медляк. Наговорил ему такого... Но от слов отступать не буду. Не дождется если... Украду. Надо торопиться.»