Песни в темноте

Когда сир Лионель уходит, опираясь на свой рогатый костыль, Дунк наконец может вздохнуть спокойно, пусть и не полной грудью. Раны болят со слепящей, не дающей сосредоточиться виноватой злобой. На душе тоже гадко - события Битвы Семерых, сочные, будто туша только что зарубленной свиньи, и крови в них столько же. Смерть на поле брани пахнет иначе. Не так, как в Блошином конце - скисшими помоями с улицы под ногами и гнилыми овощами из корзин повсюду. Старик, умирая, пах как мешок с прелой листвой. Усталый и упрямый, как всегда, он прожил даже слишком долго для самого себя и своего тела. Здесь смерть - грязь, страх и железо. Дунку не нравится этот запах. Сильнее, чем обычно. Стараясь не двигаться и беречь силы, он в нетерпении ожидает закат. Река шумит совсем рядом. От воды веет спасительным холодом, свежестью, влага зовет, обещая облегчение, но нужно наступления темноты. Когда солнце, наконец, садится, горизонт, будто в назидание, расцветает алым. И вот Дунк здесь - под закатным небом, на котором сегодня не видно звезд, у дерева, молчаливо шуршащего зеленой листвой, все еще жив и все еще дышит. Щит, переломленный пополам и измазанный в грязи, лежит где-то среди вещей, не выдержав первого настоящего сражения. Сломался, как и все планы, как череп Бейлора Таргариена, и больше не пригоден ни к чему, кроме как к смерти. Дункан действительно идиот. Дунк-чурбан, темный, как погреб, и тупой, как зубр. Мрак окутывает все пространство. Шум воды становится громче, как и пение ночных птиц. Ветер шумит в кронах, издалека доносятся долгие, заунывные песни плача о погибших на турнире, но, все же, там и тут слышится смех и более веселые мотивы. Лагерь на лугу привычно кипит жизнью, как и все вокруг. Тяжело вздохнув, Дунк собирает оставшиеся силы и пытается подняться. Затем снова. И снова. После чего, не достигнув успеха, добирается до берега реки ползком. Все его большое, длинное тело кричит от боли. Большие и глубокие раны, рассыпанные по ногам, рукам и торсу горят огнем, когда он медленно, но упрямо тащит себя вперед рывками. На то, чтобы раздеться, уходят последние силы. Опухшее лицо и заплывший правый глаз всхрапывают жжением, когда он стягивает рубаху через голову. Бесполезная повязка на животе, скрывающая сквозную рану от копья, завязана так надежно, что Дунк возится с ней добрую бесконечность, чтобы затем разочарованно простонать сквозь зубы и оставить и эту затею. Пусть. Он сможет снять ее позже. Пологий берег реки, скользкий и грязный от его купаний в предыдущие дни, создает дополнительное препятствие. Сил на то, чтобы хоть как-то съехать по нему, нет совсем. Издав очередной усталый, саркастичный вздох, Дунк закрывает единственный видящий глаз и скатывается с берега в воду, словно полная бочка отходов. Подняв тучу брызг, он наконец оказывается в воде. Конечно, он падает лицом вниз, запутавшись руками в мелких камышах и ряске. Конечно. По крайней мере это не страшно первые несколько минут. И никто не видит его белый голый зад, колышущийся над водой. Эгг бы точно припоминал ему это еще с неделю. Пусть. На эти печали сейчас внутри него нет места. Вода приветливо обнимает его, ледяная, знакомая. Молчаливо и понимающе холодит раны, омывает лицо, помогая открыть оба глаза, шею привычно покалывает от призрачного воспоминания о том, чего на ней быть не должно. Всматриваясь в темное, покрытое илом дно совсем рядом с собой, Дунк терпеливо ждет, взывая к своим силам, и бережет кислород. Скоро он сможет перевернуться на спину. Еще немного. Совсем чут-чуть. Вода ему поможет. Так было всегда. Вместо воды и собственных рук, его переворачивает кто-то другой, приговаривая смеющимся, знакомым голосом, от которого у Дункана наконец бегут мурашки по голой спине: - Тише-тише. Давай, поднимайся. Сир Лионель тянет его за плечи ближе к берегу, натужно фыркая и покачиваясь из стороны в сторону из-за собственных ран. Ему удается сделать всего пару шагов, когда ботинки скользят по дну реки и они оба падают обратно в воду на мелководье, с шумом, достойным купания целого табуна коней у водопоя. Дунку в лицо прилетает склизкий ошметок тины, залепив и нос, и рот, и глаза. Уставший до самого десятого пекла, он одновременно пытается выпутаться, очистить лицо, вздохнуть и опереться хоть на что-то в полной темноте, пропитанный речной затхлостью. После третьего неловкого взмаха руками ему наконец удается откинуть тину в сторону, кое-как сесть в низкой воде на зад и навалиться на беспокойное тело позади. Сир Лионель громко отфыркивается от воды, сплевывая, и смеется вперемешку с ругательствами сквозь зубы: - Я сказал поднимайся, а не опирайся на меня, здоровенная ты корабельная мачта. Хочешь утопить нас обоих? Дунк отрицательно дергает головой. В ушах шумит вода, лицу мокро и больно от ссадин, мышцы тела сводит болезненными судорогами и спазмами. Но ему уже лучше. - Я справлюсь сам. По крайней мере теперь он может дышать полной грудью. Боль во всем теле притупляется, но не исчезает полностью. Мутные мысли в голове проясняются на пару мгновений, но затем вновь покрываются ряской, как и всегда, когда он находится в воде дольше пары минут. Шум реки нарастает, стуча в залитых водой ушах в такт с его сбитым сердцебиением. В груди просыпается тоска. Сладкая, как ежевичное вино, и такая же пьянящая. Кромка воды ласкает бока, успокаивая, слабое течение омывает голые ноги. В прибрежных зарослях басовито квакает жаба, распеваясь, и вскоре другие подхватывают ее пение нестройным хором. Дунк слабо улыбается и поднимает тяжелую руку, проводит по лицу, уже не боясь прикоснуться, и глубоко вздыхает. Пальцы немеют, как после неразбавленного эля. Он лениво облизывает мокрые губы, наслаждаясь чистым, честным вкусом свежей речной воды. Сир Лионель, о котором он позабыл на добрые долгие секунды, вновь напоминает о себе, пошевелившись позади и подтащив тяжелое тело Дунка на себя сильнее, помогая откинуться так, чтобы лежать в воде как можно сильнее, но не тонуть. - Рано или поздно справишься. Но я хочу посмотреть, - Он наклоняется над Дунком - желтый, желтый, как вспышки лютиков в луговых травах, и кудрявый, словно пышнобокие грозовые облака перед дождем, - Не часто встретишь ваш народ. Дунк расстроенно морщится, неспособный скрыть одну из своих немногочисленных тайн, но затем инстинкты берут верх, и тело расслабляется. Голова сползает ниже, в воду, да так, что он на пару секунд уходит в нее по самый нос, пока под затылком его не подхватывают крепкие ладони, возвращая обратно в реальность. В которой с ним, к сожалению, продолжают разговаривать: - Увидел твои глаза и сразу понял. У нас, в Штормовом Пределе, ваших больше, - голос сира Лионеля становится тише, мягче, он нависает прямо над Дунком и смотрит, но без раздражающей внимательности. Не как на пятиногую корову... нет. Так рыбаки на своих крохотных лодчонках разглядывают проплывающий мимо трехмачтовый боевой фрегат. Старик, помнится, бросал подобные взгляды на реющие флаги на воротах дома Тарли каждый раз, когда они возвращались в Речные Земли. Сиру Лионелю, кажется, привычно говорить самому, не получая от собеседника ответов: - Но часто есть еще что-то. Жабры вот здесь, - чужие мозолистые пальцы оглаживают плечи, ласкают шею мягко, изучающе, - или чешуя за ушами. Чувствуя себя персиком, чьи зрелость определяют касанием, не срывая с ветки, Дунк ведет головой, уходя от пальцев. Сир Лионель намек понимает и убирает ладони с головы, но вовсе рук не отнимает. Сдвигает обратно на плечи, горячие, широкие ладони умелого фехтовальщика и наездника. Они почти жгут и это почти неприятно из-за неожиданности, обстановки и мыслей в голове Дунка. - Я не такой, - впервые за последние несколько месяцев ему удается вложить в несколько коротких слов больше одного смысла. Или, возможно, вода придает ему больше бравады. - Плевать. Ложись. - Сир Лионель звучно фыркает, затягивая Дунка на себя сильнее. Вода-подстрекательница толкает его большое тело вперед с такой легкостью, словно он весит не больше сухой ветки. - Река-река, далеко до моря. Река-река, звала за собою. Расскажешь, как добраться до воли? Ведь ты, река, звала за собою Меня. Низкий бархатный голос шумит приливами, водоворотами, водными глубинами. Обострившееся обоняние рассказывает больше - от Лионеля, человека, пахнет оленьими шкурами, свежей кровью и хмелем. Хлюпающая в складках его одежды вода шепчет Дункану о десятках морских путешествий, волнах, лижущих корабельные доски, мокрых брызгах на коже. Такие люди, как он, смеются, когда буря движется на флотилию. Встречают гром, как бой барабанов, не вздрагивают от молний, не прикрывают глаз. Таким людям, как он, морской соленый воздух завивает кудрявые волосы кольцами. - Не нужно! Слишком много информации. Дункану становится душно внутри собственного большого тела, жарко здесь, посреди ледяной воды и прохлады ночи. - Почему же не нужно, если я хочу? - Лионель наклоняется над ним, улыбаясь широко и спокойно. Поднимает косматую бровь. Зрение, ставшее четче, позволяет Дункану разглядеть сквозь ночь смешливые искры в чужих золотистых глазах. - Ничего хорошего я людям не приношу. - Как высокопарно, межевой рыцарь. Ты действительно так считаешь? - Они умирают и я виноват, - упрямо и честно стоит на своем Дункан. - Я тоже убиваю людей. Сам, своим мечом. Или приказом. Веду войска в сражения. Виноват ли я в этом? Повозившись, Лионель достает из складок своей промокшей насквозь одежды искусно вырезанный костяной гребень. Проводит большим пальцем по тонким зубчикам, создав тихий, природный звук костей и времени, и показывает Дункану. Тот, подумав пару мгновений, прикрывает глаза, давая безмолвное разрешение. Пусть, пусть. Ему он... может позволить. - Не всегда. Но если будешь считать себя одним из семерых, что вершит судьбы, быстро свихнешься, - Лионель приподнимает голову Дункана чуть выше и начинает осторожно расчесывать спутанные короткие волосы. Дункан в ответ лишь глубоко вздыхает, прикрывая глаза. - Ты из плоти и крови. Дышишь, жрешь и срешь. Машешь мечом. Ездишь на коне. Умял три тарелки фазаньих ног и пять пирожных за вечер в моем шатре. Зубцы скользят по коже головы медленно, ритмично, приводя в порядок пряди и мысли. Печаль все так же ярка, как и знание собственной вины, но постепенно, словно молоко, доливаемое в чашу с кровью, ко всему плохому добавляется и что-то хорошее. Чистое. Лионель знает русалочьи повадки до сладостного глубоко. - Ничего в этом мире не зависит от тебя, - закончив, Лионель омывает гребень в воде с тихим плеском и кладет на голую грудь Дункана так споро, что тот не успевает даже просяще поднять руку, - В глобальном смысле. Между ними наступает спокойная тишина, которая, впрочем, не длится долго. Вскоре Лионель вспоминает про песню, и на этот раз Дункан слушает ее уже без принуждения. Закрыв глаза, он чувствует тепло чужого тела позади себя, реку вокруг, томительную тьму глубокой ночи. Люди часто пели вместе или рядом с ним. Но никогда - только для него одного. - Быть бы мне птицею в волнах на небеси. Звонкой зарницею вешней бессонницы. Как раплескала бы перьями пестрыми. Водами ли талые мимо овес-травы. В наступившей тишине Дункан слышит, среди прочих звуков, как капли воды нехотя стекают с мокрых волос Лионеля и капают на ткань его плаща. - Кровь больше не идет, - замечает тот спустя еще некоторое время со спокойным удовлетворением в голосе. Дункан согласно кивает, лениво теребя края завязки на животе. Ткань наконец поддается, отпуская его. Рана под ладонью все так же глубока и опасна, но действительно больше не кровит. Вода вымыла весь гной и верхний слой горячего вина, которым его заливали, будто свежее ощипанную курицу. Медленно опустив Дункана, Лионель подается назад, вставая из воды с шумом и парой бранных слов. Первым поднимается по склизкому речному склону, на ощупь ищет в траве брошенный костыль, не обращая внимание на то, что с полов длинных одежд ручьями течет вода. - Твой ответ я уже слышал. Но если захочешь... - он оборачивается к Дункану, который продолжает сидеть на мелководье, поглаживая пальцами гребень в своей ладони. Старый добрый Дункан, все такой же глупый, но теперь - причесанный рукой человека, что был добр к нему, - однажды. Приезжай в мой замок. Буду петь для тебя и с тобой. Дункан кивает, без согласия, но показывая, что услышал и запомнит. - Ну вот и все. Новое чудо для моей памяти. Хорошо быть живым! Всегда есть шанс найти что-то новое, - Лионель улыбается, явно не сожалея, припоминает случившееся на Битве Семерых со свойственным ему жестким сарказмом, разворачивается и уходит в темноту, не махнув рукой на прощание. Дункана это не расстраивает - видят воды, им явно еще суждено встретиться вновь. Когда шаркающие шаги Лионеля затихают, Дункан медленно вдыхает и выдыхает полной грудью. На душе уже не так гадко, пусть усталость и боль все еще шипят в теле и ранах. Над верхушками деревьев занимается нежный, цвета спелых яблок, рассвет. Слова песни, как и низкий, сладкий голос живет в памяти. Гребень подаренным обещанием ласкает ладонь. Начинается новый день. Стоит, наверное, вылезать из реки, пока голодные сомы не приняли его член за наживку.