Родственные души

Михно и Хан - это, как их назвали фанаты, родственные души. Но все ли так просто у них в жизни?

🐰🐿

Все началось ещё с предебюта, когда они увидели друг друга. У обоих было такое чувство, что они знакомы всю жизнь, словно родственные души. Минхо помогал Хану с хореографией, оставался с ним до позна в репетиционном зале, пока у Хана не начнет получатся она. А Хан в свою очередь помогал ему с репом. Этот момент длился всего несколько секунд, но для Минхо время словно остановилось. В комнате для репетиций было душно, воздух казался тяжелым и вязким. Минхо в сотый раз прокручивал в голове предстоящий реп, боясь сбиться. Ладони вспотели, пульс, казалось, бился где-то в горле, мешая дышать. Он ненавидел это чувство — чувство неуверенности, когда собственное тело перестает слушаться. И тут он почувствовал это. Тепло. Чья-то ладонь мягко, но уверенно накрыла его руку. Пальцы Хана осторожно сжались, словно пытаясь передать часть своего спокойствия через это простое прикосновение. Минхо замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Он поднял глаза и встретился с взглядом Хана — беззаботным, чуть улыбающимся, словно тот говорил: «Все хорошо, я здесь, у нас все получится». В ту же секунду мир вокруг словно потерял свои очертания. Перестали существовать чужие взгляды и строгие замечания хореографа. Осталось только это тепло, разливающееся по венам, и тихое, успокаивающее биение двух сердец, которые, кажется, на мгновение забились в унисон. Именно тогда, в этой душной комнате, среди зеркал и хореографических станков, в сознании Минхо что-то щелкнуло. Не как вспышка, а как щелчок замка, который открывает самую важную дверь. Осознание пришло не громко, не болезненно, а тихо и естественно, как дыхание. «Я готов», — пронеслось в голове. — «Ради этой улыбки. Ради этого тепла. Ради него». В ту секунду Минхо понял, что отдаст все. Свой сон, свое время, свои силы, свои нервы. Он готов был репетировать с Ханом до тех пор, пока не начнет светать, пока усталость не свалит с ног. Он готов был не спать ночами, разбирая с ним сложные партии, готов был ловить каждое его движение, чтобы вовремя подстраховать, готов был стать для него опорой, стеной, тихой гаванью. И все это — только чтобы Хан продолжал так же беззаботно улыбаться, только чтобы в его глазах всегда горел этот живой, искренний свет, только чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чтобы иногда, в минуты волнения или слабости, Хан снова вот так же брал его за руку, даже не догадываясь, что для Минхо это прикосновение значит больше, чем весь остальной мир.

🐰🐿

С того времени Минхо стал любить Хана своей тихой, без каких-либо требований на взаимность, любовью. Они стали как две липучки, всегда везде вместе, во всем друг друга поддерживали, помогали и просто были рядом в самый нужный момент. Их связь фанаты заметили и полюбили ещё с самого начала. Они очень много взаимодействовали как на камеру, так и в обычной жизни. Минхо очень заботился о Хане. Минхо никогда не говорил Хану ничего сладкого. Вообще. Это было не в его правилах, не в его стиле, не в его характере. — Ты вечно всё забываешь, — бурчал он, засовывая в сумку Хана запасную бутылку воды, потому что знал — тот опять купит ледяную газировку и будет мучиться животом. — Я не собираюсь таскать за тобой вещи. И таскал. Каждый день. — Если ты опять ляжешь в шесть утра, даже не подходи ко мне со своими жалобами, что у тебя глаза слипаются, — говорил Минхо, глядя в экран телефона, не поднимая головы. А в три часа ночи, проходя мимо комнаты Хана, видел свет и бесшумно ставил на тумбочку рядом с дверью кружку теплого молока с медом. Утром Хан находил её, уже остывшую, и молча улыбался в пустоту. — Мне всё равно, что ты там не поел, — фыркал Минхо, когда Хан жаловался, что пропустил обед из-за записи. — Моя еда не предназначена для обжор вроде тебя. И через пять минут на столе у Хана появлялась тарелка, аккуратно накрытая салфеткой, чтобы не остыло. — Я не буду смотреть твои новые демки, у меня своих дел полно, — отмахивался Минхо, даже не взглянув в сторону Хана. А ночью, когда Хан уже спал, Минхо тихо заходил в его комнату, брал наушники, включал запись и слушал. Внимательно. До конца. А на утро, проходя мимо, ронял как бы невзначай: — Во втором куплете на выдохе слабовато. Дыши глубже. И уходил, не оборачиваясь, не слушая благодарности, пряча довольную улыбку в уголках губ. — Мне плевать, простынешь ты или нет, — цедил он сквозь зубы, глядя, как Хан выбегает на улицу в тонкой кофте, потому что на термометре минус, а он, конечно же, не посмотрел прогноз. А через полчаса Хан находил в своем рюкзаке чужой теплый шарф, от которого пахло знакомым парфюмом, и почему-то на улице становилось гораздо теплее. Самое странное было в том, что Хан никогда не ловил Минхо на этих мелочах. Никогда не видел, как тот ставит кружку, как засовывает шарф, как слушает его музыку. Забота Минхо была призрачной, почти невидимой — она существовала в отрицаниях, в недовольном ворчании, в тяжелых вздохах. — Ненавижу, когда ты болеешь, — говорил Минхо, глядя в стену, пока Хан лежал с температурой. — Ты ноешь, как ребенок, от тебя нет покоя. В следующий раз даже градусник не дам. И сидел рядом всю ночь, меняя холодные компрессы на лбу, и только под утро позволял себе задремать в кресле, чтобы Хан не видел. Потому что настоящая забота Минхо была не в словах. Слова были ширмой, за которой пряталось сердце, слишком большое и слишком искреннее, чтобы показывать его миру. И только тот, кто умел слушать тишину между фразами, слышал самое главное. — Ты такой странный, Ли Минхо, — шептал Хан в темноте, кутаясь в плед, который Минхо оставил на диване, буркнув что-то про то, что "плед старый и ему не жалко". И Минхо улыбался в подушку в своей комнате, слыша это сквозь тонкую стену общежития.

🐰🐿

Кто-то говорил, что это всё фансервис. "Они просто выполняют свою работу", — писали в комментариях равнодушные. "Это называется химия на камеру, ничего личного", — объясняли "эксперты" на форумах. "Вы слишком много фантазируете, это просто дружба", — уверяли скептики, прячась за анонимностью. Кто-то предполагал, что они встречаются. Собирали доказательства в каждом взгляде, в каждой случайной улыбке, в том, как Минхо поправляет Хану микрофон, как их пальцы тянутся друг к другу в миллиметре от касания, как они исчезают вдвоем после записей. Шептались за спиной, искали подтверждения, спорили до хрипоты, делили на "правду" и "вымысел". А Минхо было всё равно. Главное, что Хан улыбается. Главное, что Хан рядом. Пусть говорят что хотят. Пусть пишут теории, пусть сомневаются, пусть ищут подвох, пусть верят или не верят. Минхо давно перестал слушать чужой шум. Со временем Минхо начал осознавать, что ему становится все сложнее и сложнее держать в себе все эти чувства. Не в силах больше держать это в себе, он решил поделится этим с лидером — Бан Чаном. Реакция Чана была двойственной: с одной стороны, он строго отчитал его, объяснив всю опасность ситуации, но с другой — крепко поддержал. "Если станет совсем невмоготу, — сказал Чан, — приходи. Я тебя выслушаю. Ты не один". Вроде бы всё хорошо. Минхо привык любить Хана тихо и издалека, эта любовь согревала его изнутри, как тёплый свет. Но в момент, когда он узнал, что сердце Хана принадлежит другому, этот свет погас. Сначала — пустота. Онемение, словно тебя накрыли ватным одеялом. Мир вокруг продолжает шуметь, но для Минхо он исчезает. Потом приходит холод: предательский холод одиночества, который пробирает до костей, несмотря на то, что вокруг тепло. Тихая любовь, которая казалась такой уютной и безопасной, вдруг превращается в острую, ноющую боль под ребрами. Ему хочется исчезнуть, стать невидимым, только бы не видеть этого счастья, в котором ему нет места. И самое страшное — он не имеет права злиться или ревновать, ведь он любит «тихо и издалека». Остается только улыбнуться и надеяться, что никто не заметит, как внутри него только что что-то безвозвратно разбилось. А случилось это тогда, когда Хан рассказал про Джэхена.

🐰🐿

Обычным вечером после раписания Хан остался у Минхо. И за ужином Хан решил признаться. - Сегодня мы записали трек с группой, которая недавно дебютировала. Там был такой красивый участник. У него такой красивый голос, - начал восторгаться Хан, - я был готов записывывать с ним этот трек часами. После этих слов внутри Минхо что-то треснуло, но виду он не подал. А Хан продолжил свой рассказал. - Завтра мы снова будут с ними записовать трек. Я вот думаю позвать его потом на кофе. Ты что думаешь Хо? - спросил Хан. А Минхо в то время и не услышал его вопроса, потому что был глубоко в своих мыслях. - А? что? - мог только сказать Минхо. - Я говорю, что думаешьо поводу позвать его завтра на кофе? - повторил Хан. - А да, отличная идея, - выдавил из себя улыбку Хо. И больше Хо ничего не слышал, что дальше говорил Хан. Мысли крутились одна за другой: "Чем я хуже?", "Что я не так сделал?" и много других. Хан впервые заговорил о нем невзначай. — Он милый, — бросил он как-то вечером, перекусывая яблоком, уставившись в телефон. — Мы просто кофе выпили пару раз. Минхо кивнул, не поднимая глаз от ноутбука. Пальцы продолжали печатать, лицо ничего не выражало. Внутри что-то кольнуло, но он решил, что показалось. — Рад за тебя, — ответил ровно, почти безразлично. Идеальная интонация. Никогда бы не догадался, что эти слова режут горло, как стекло. Потом были другие разговоры. Хан светился, рассказывая, как они гуляли возле реки Хан. Минхо слушал молча, подливал чай, кивал в нужных местах. А ночью лежал в темноте, смотрел в потолок и убеждал себя, что это нормально. Что Хан имеет право. Что они ничего друг другу не обещали. — Познакомлю вас на выходных, — сказал Хан однажды, забегая в комнату Минхо без стука. — Джэхён про тебя спрашивал. Ты же придешь? Минхо замер на секунду. Джихён. У него даже имя красивое. — Конечно, — услышал он свой голос со стороны. — Приду.

🐰🐿

Кафе было уютным, с мягким светом и запахом ванили. Минхо пришел первым — привычка, от которой не мог избавиться. Сидел у окна, крутил в пальцах салфетку, смотрел, как за стеклом суетятся люди, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Они вошли вместе. Хан улыбался так, как улыбался только рядом с теми, кого по-настоящему любил. Широко, открыто, до морщинок у глаз. Он держал его за руку — легко, собственнически, будто имел на это полное право. — Минхо! — Хан плюхнулся напротив, сияя. — Это Джэхён. Джэхён, это тот самый Минхо, про которого я тебе столько рассказывал. Он улыбнулсь вежливо и протянул руку. — Очень приятно. Хан так много о тебе говорит. Минхо пожал прохладные тонкие пальцы и кивнул. Язык прилип к небу. В горле застрял ком, который невозможно было сглотнуть. Они заказали кофе, болтали о всякой ерунде. Джэхён оказалсь приятным. Он смотрел на Хана с нежностью, от которой у Минхо темнело в глазах. Потом разговор как-то сам собой свернул на работу. — А правда, что у вас там всё постановочное? — спросил Джэхён с любопытством. — Ну, эти ваши моменты на камере? Минхо замер. Чашка с кофе застыла на полпути ко рту. Хан рассмеялся. Легко, беззаботно, словно речь шла о погоде. — А, ты про это, — он махнул рукой и повернулся к Минхо с улыбкой. — Да всё это фансервис. Мы же артисты, понимаешь? Надо давать людям то, что они хотят. Он сказал это. Сказал, глядя прямо на Минхо. Сказал — и мир вокруг треснул. Минхо смотрел в его глаза, такие родные, такие любимые, и не узнавал их. В них не было ни тени сомнения. Ни тени понимания того, что этими словами Хан только что перечеркнул всё. Все эти ночи, все эти прикосновения, все эти моменты, когда Минхо думал, что между ними что-то настоящее. — ...Минхо? Ты чего молчишь? Голос Хана пробивался сквозь вату, заполнившую уши. — Вкусный кофе, — выдавил Минхо, отставляя чашку. Пальцы слегка дрожали, и он спрятал их под стол. — Просто задумался. Он улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которую умел включать для камер. Для публики.

🐰🐿

Остаток вечера Минхо провел как в тумане. Кивал, улыбался, отвечал односложно, пил кофе, который потерял вкус. — Ты как? — спросил Хан, когда они вышли из кафе, провожая Джэхён до такси. — Нормально, — Минхо пожал плечами, глядя в сторону. — Иди, проводи его. — Уверен? — Да. Хан замялся на секунду, словно хотел что-то добавить, но потом просто махнул рукой и побежал к машине, где его ждал он. Минхо стоял один посреди вечернего Сеула, смотрел, как огни такси исчезают за поворотом, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Фансервис. Вот как это называется. Все эти годы, все эти взгляды, все эти моменты, когда Минхо готов был умереть за его улыбку — просто работа. Просто "надо давать людям то, что они хотят". В груди разрасталась пустота. Холодная, бескрайняя, как космос. Минхо сунул руки в карманы и медленно побрел в сторону общежития. Один. Как всегда. Как теперь всегда. Интересно, Хан хоть раз догадывался, что для Минхо это никогда не было фансервисом? Что когда он поправлял его микрофон, когда ставил молоко у двери, когда сидел ночами у его кровати — он делал это не для камер? Что он делал это потому, что дышать без Хана не мог? Видимо, нет. Видимо, для Хана это всё было игрой. А Минхо, дурак, забыл правила.

🐰🐿

Солнце клонилось к закату, разливая по комнате общежития медовый свет. В гостиной было шумно — Хёнджин и Феликс хохотали над каким-то видео на телефоне, Сынмин и Чонин спорили о достоинствах разных игр. Хан Джисон сидел на диване, но его привычная беззаботная энергия сегодня была направлена куда-то в одну точку. Он то и дело поглядывал на свой телефон, а на его губах цвела та особенная, трепетная улыбка, которую Ли Минхо знал слишком хорошо. Минхо сидел в кресле напротив, поджав под себя ноги, и делал вид, что читает книгу. На самом деле строчки расплывались перед глазами. Он кожей чувствовал это чужое, не принадлежащее ему счастье. — А, Джэхён пишет, — как бы невзначай бросил Джисон в пустоту, но так, чтобы его голос долетел до каждого уголка комнаты. — Спрашивает, понравился ли мне тот фильм. Чан, сидевший за кухонной стойкой с ноутбуком, поднял глаза и тепло улыбнулся младшему. — Вы теперь всё время вместе? Смотрите, чтобы это не мешало работе над альбомом, — его голос был полон отеческой заботы. — Бан Чан-хён! — Джисон картинно возмутился. — Всё под контролем. Мы просто... ну, понимаете? — он снова улыбнулся. Минхо резко захлопнул книгу. Звук получился слишком громким. Несколько пар глаз удивленно обернулись к нему. — Пойду проветрюсь, — коротко бросил он, не глядя ни на кого, и вышел из комнаты. Он знал Джэхёна. Хороший парень. Весёлый. Тоже музыкант из другой группы, с которым они пересекались на сценах музыкальных шоу. И именно это знание делало боль острее. Он был идеальным. Не таким, как Минхо — закрытым, колючим снаружи и безнадежно нежным внутри. Воспоминание кольнуло под ребра. Неделю назад они сидели вдвоем в студии Чанa, и Джисон, болтая ногами в кресле, вдруг сказал: «Знаешь, Ли Но, а ведь я рад, что у нас с тобой такой крутой фансервис. Все думают, что мы прям настоящая пара, да? Хорошо, что мы можем так шутить для Стэй, да?». Он говорил это с улыбкой, абсолютно искренне. Для него это было игрой. Для Минхо это было жизнью.

🐰🐿

Прошло несколько дней. Минхо превратился в тень. Он всё так же выходил на сцену, профессионально выполнял свою работу, но за кулисами словно исчезал. Если раньше он мог незаметно подойти к Джисону и поправить ему микрофон, положить голову ему на плечо в автобусе, то теперь между ними выросла стена полярного холода. Он перестал шутить, перестал дразнить Хана. Он просто смотрел сквозь него. Его молчание становилось всё тяжелее. Чан замечал, как Минхо отворачивается, когда Джисон начинает рассказывать о своих свиданиях за ужином. Видел, как потух его взгляд. Однажды вечером, когда тренировка давно закончилась, а Минхо всё ещё стоял перед зеркалом, повторяя одни и те же движения с каменным лицом, Чан тихо вошел в танцевальный зал. — Минхо-я, пойдем со мной. В его голосе не было просьбы. Минхо послушно, словно марионетка, у которой обрезали ниточки, кивнул и пошел за ним в студию. Чан закрыл дверь, отсекая весь остальной мир. В студии было темно, только горели лампочки на синтезаторе и мерцал экран монитора. Тишина звенела в ушах. — Садись, — Чан указал на диванчик у стены, а сам уселся на крутящееся кресло напротив. Он внимательно посмотрел на друга. Под глазами Минхо залегли тени, скулы заострились. — Минхо, — мягко начал Чан. — Все эти дни ты сам не свой. Ты отгородился ото всех, даже от Джисона. Что случилось? С тобой всё в порядке? Минхо поднял глаза. Его губы растянулись в улыбке. Она была такой неестественной, такой вымученной, что у Чана защемило сердце. — Да, хён. Всё хорошо. Просто устал немного. — Не ври мне, — голос Чана стал тише, но тверже. — Я вижу тебя насквозь, ты знаешь. Я вижу, как тебе больно. Эти простые слова «я вижу, как тебе больно» стали последней каплей, прорвавшей плотину. Улыбка сползла с лица Минхо, и оно исказилось. Глаза в одно мгновение наполнились влагой. Он попытался сглотнуть ком в горле, но тот душил его. — Я… — голос сорвался. Минхо закрыл лицо ладонями, плечи его задрожали. — Я не могу больше, хён. Не могу. Чан молчал, давая ему пространство, но всем своим существом поддерживая его. — Я люблю его, — выдохнул Минхо, убирая руки. По щекам текли слезы, которых он никогда никому не показывал. — Я люблю Джисона. Не как друга, не как… По-настоящему. Всё это время. Каждый день. Каждую секунду. Он говорил сбивчиво, захлебываясь словами и слезами. — А он… он теперь с Джэхёном. Я вижу, как он сияет. И это сияние — не для меня. Это убивает меня. Каждое его "Джэхён сказал", каждое "мы с Джэхёном". Я хочу быть счастлив за него, хочу! Но я не могу. Потому что я хочу, чтобы это был я. Чан сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость на эту ситуацию. — А знаешь, что самое страшное? — Минхо посмотрел на Чана покрасневшими глазами. — Всё, что было между нами. Мои прикосновения, мои взгляды, моя забота. Всё, что для меня было исповедью, для него было… — он горько усмехнулся сквозь слезы. — Фансервисом. Он сказал мне это в глаза. Сказал, что рад, что у нас такой крутой фансервис. Слова повисли в воздухе тяжелым, горьким облаком. Минхо замолчал, обессилено уронив руки. Чан смотрел на него и чувствовал, как разрывается его собственное сердце. Он поднялся, пересек комнату и сел рядом с Минхо, положив руку ему на спину. — Прости, — прошептал Чан. Ему нечего было больше сказать. Он не мог заставить Джисона полюбить Минхо. Не мог повернуть время вспять. Он мог только быть здесь. Минхо, чувствуя это тепло, это молчаливое принятие, уткнулся лбом в плечо Чана и беззвучно заплакал. В студии было тихо, только едва слышно гудели динамики, и тишина эта была полна такой невыносимой, щемящей нежности и боли, которую нельзя было исправить словами.

🐰🐿

Год пролетел как один долгий, серый день. Для всех остальных, наверное, он был наполнен событиями, музыкой, выступлениями и яркими огнями софитов. Но для Ли Минхо этот год разделился на «до» и «после». «До» — это когда он еще мог позволить себе надеяться. «После» — когда он научился прятать эту надежду так глубоко, что сам с трудом мог её отыскать. Хан и Джэхён. Теперь эти имена всегда были рядом. Минхо видел, как они смотрят друг на друга на различных совместных мероприятиях, как Джисон смеётся над шутками Джэхёна тем особенным смехом, который когда-то предназначался ему. Это была острая, но уже привычная боль. Он научился с ней жить, улыбаться на камеру, все также подкалывал Хана на записи шоу и желал ему спокойной ночи, заходя в свою пустую комнату. Минхо не злился. Он правда пытался радоваться за них. Просто внутри, в самом темном уголке его сердца, та маленькая лампочка надежды, которую он так долго и старательно растил, мигнула в тот день последний раз и погасла, оставив после себя лишь легкий запах гари сожаления. Он смирился. Но вселенная, как назло, любит играть с теми, кто смирился.

🐰🐿

Это был обычный вечер. Минхо уже собирался ложиться, перебирая в плейлисте музыку для сна, как вдруг дверь его комнаты распахнулась без стука. На пороге стоял Хан Джисон. Минхо не сразу понял, что происходит. Джисон тяжело дышал, будто бежал сюда через все общежитие, а его глаза... Минхо никогда не видел их такими. Огромные, блестящие от влаги, с покрасневшими веками. Это были глаза человека, который пытался сдержаться, но потерпел сокрушительное поражение. — Хан-и? — Минхо рывком сел на кровати, инстинктивно подаваясь вперед. — Что случилось? Джисон сделал шаг внутрь, и в этот момент его лицо исказилось. Он закрыл рот ладонью, пытаясь задавить рвущийся наружу всхлип, но это только сделало хуже. Плечи его затряслись, и он, не в силах больше стоять, осел на пол прямо у порога, обхватив колени руками. Минхо оказался рядом через секунду. Он присел на корточки напротив, не зная, можно ли прикасаться. Его сердце бешено колотилось уже не от страха, а от чужой боли, которая, казалось, заполнила всю комнату. — Тише, тише... Дыши, — тихо сказал Минхо, кладя руку ему на вздрагивающее плечо. — Я здесь. Я рядом. Что стряслось? Джисон поднял на него мокрые, несчастные глаза. Он шмыгнул носом, пытаясь успокоиться, но голос все равно срывался на хриплый шепот: — Мы... расстались. С Джэхёном. Минхо показалось, что время остановилось. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и нелепая. Он не мог в неё поверить. — Что? Как? Почему? — слова вылетали сами собой, механически, пока сознание пыталось переварить информацию. — Фанаты... — Джисон всхлипнул громче. — Это давление... постоянные слухи, комментарии, ненависть. Ему... нам стало слишком тяжело. Мы не выдержали. Он сказал, что так будет лучше для групп, для всех... — Джисон уткнулся лбом в колено Минхо, плечи его снова затряслись. — Я не знаю, что мне делать, Минхо. Мне так больно... Минхо не думал. Он просто притянул дрожащего Джисона к себе и обнял крепко. Он гладил его по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, не особо вникая в смысл слов. Все его существо сейчас было сосредоточено на том, чтобы унять чужую боль. И только спустя полчаса, когда Джисон, обессиленный слезами, затих у него на плече, Минхо позволил себе заглянуть внутрь себя. Там, на самом дне, в пепле сгоревшей надежды, вдруг что-то зашевелилось. Сначала Минхо принял это за спазм в груди. Но нет. Это было что-то другое. Теплое, слабое, но невероятно живое. Маленький, тщедушный росток. Та самая потухшая лампочка вдруг моргнула, издав тихое, но отчетливое «дзынь». Минхо замер, боясь спугнуть это ощущение. Он смотрел на спящего Джисона, на его влажные ресницы, на беззащитно приоткрытые губы и чувствовал, как этот росток тянется вверх, к свету. «Не смей, — приказал он себе строго. — Ему больно. Сейчас не время». Но надежда, настоящая надежда, не слушает приказов. Она просто была. Тоненькая, хрупкая, но она снова жила в его груди. И Минхо, обнимая плачущего Хана, впервые за долгий год позволил себе помечтать о том, что, возможно, их история еще не закончена. Что, возможно, когда боль Джисона утихнет, у них появится шанс начать всё сначала.

🐰🐿

Полгода пролетели как один долгий вдох после того, как ты долго не мог отдышаться. Минхо не позволял себе расслабляться. Он стал тенью Джисона, его тихой гаванью, его персональным телохранителем от грустных мыслей. Если Хан засыпал — Минхо сидел рядом, пока не убеждался, что кошмары отступили. Если Хан просыпался посреди ночи — Минхо уже был на пороге его комнаты с чашкой теплого молока и дурацкой шуткой, от которой Джисон морщил нос, но все же прятал улыбку в кружку. Сначала это была просто поддержка. Дружеская. Обязательная. Минхо сам себе это повторял каждое утро, глядя в зеркало. Но с каждым днем, с каждой улыбкой Джисона, адресованной ему, этот тоненький росток надежды в груди набирался сил, крепчал, тянулся к свету. А Джисон понемногу оттаивал. Сначала робко, потом все смелее. Первая настоящая улыбка за полгода случилась на кухне, когда Минхо, приготовил его любимый кимпаб. Джисон сначала замер, а потом улыбнулся, так искренне. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. Таким он хотел видеть Хана всегда. А потом все пошло по накатанной. Вернулись ночевки. Сначала робкие, под предлогом «посмотрим фильм до утра», а потом — привычные, когда чья-то кровать становилась общей территорией, а утро встречало их спутанными волосами и переплетенными ногами. Вернулись разговоры до рассвета. Обо всем и ни о чем. О музыке, о котах, о том, что будет через десять лет. Джисон снова позволял себе мечтать вслух, и Минхо ловил каждое слово, бережно складывая их в копилку памяти. На сцене произошло что-то неуловимое, но важное. Фанаты, конечно, заметили сразу. Хан снова подходил к Минхо сам, тянулся к нему во время танцев, искал глазами в толпе. Их дуэтные партии зазвучали иначе — глубже, чувственнее, словно они пели не для зрителей, а друг для друга. Чан как-то поймал этот взгляд Минхо на Джисона во время выступления. Именно Чан заметил перемены раньше всех. Он сидел в студии допоздна, работая над новым треком, когда услышал знакомый смех из гостиной. Два голоса. Джисон и Минхо. Они о чем-то спорили, перебивали друг друга, а потом снова заливались смехом — тем самым, беззаботным, каким не смеялись уже очень давно. Чан отложил наушники и тихо подошел к двери, не желая нарушать магию момента. Из гостиной доносился звук работающего телевизора, шуршание пледа и приглушенные голоса. — Дурак ты, Хан Джисон, — голос Минхо звучал мягко, почти ласково. — А ты меня таким и полюбил, — отозвался Джисон с набитым ртом, судя по звуку, чем-то хрустящим. Повисла пауза. Чан затаил дыхание. А потом раздался тихий смех Минхо — тот самый, редкий, который он берег только для самых важных моментов. Чан улыбнулся в темноте коридора. Он не знал, что именно произошло между ними за эти полгода, да и не хотел лезть в чужую душу. Но он видел главное: его друзья, его дети (пусть они и были давно взрослыми, в его сердце они навсегда оставались теми напуганными мальчишками, которые пришли к нему много лет назад) — они вернулись. Джисон снова светился. Минхо снова позволял себе быть живым. Их энергетика, та самая, особенная, которую Чан всегда чувствовал кожей, снова заискрила в пространстве общежития. Он развернулся и тихо пошел обратно в студию, не желая спугнуть этот хрупкий вечер. В наушниках заиграл его новый бит, и Чан впервые за долгое время почувствовал, что мир снова встал на свои места. Его семья была в сборе. Все улыбались. А значит, и у него все будет хорошо.

🐰🐿

Вдохновение приходит всегда неожиданно. Для Хана оно пришло глубокой ночью, когда он в который раз не мог уснуть и смотрел в потолок, думая о жизни, о музыке, о том странном тепле, которое поселилось в его груди в последние месяцы. Он вскочил с кровати, нащупал в темноте телефон и начал записывать мелодию, напевая в подушку, чтобы никого не разбудить. К утру родился демо-файл. Сырой, необработанный, но до мурашек пронзительный. Песня о тоске по любви. О человеке, который так хочет быть с кем-то, что эта жажда становится физической болью. Он назвал её «Want so bad». Единственным человеком, которому Хан захотел показать её первым, был Минхо. — Послушай, — Джисон сунул ему наушники прямо во время завтрака, нетерпеливо притоптывая ногой. — Скажи честно, что думаешь. Это для дуэта. Для нас с тобой. Минхо замер с ложкой у рта. Для нас с тобой. Эти слова отозвались в груди чем-то теплым и щемящим. Он надел наушники, закрыл глаза и провалился в музыку. Голос Хана звучал иначе — надломленно, отчаянно, с той самой интимной хрипотцой, от которой у Минхо всегда подкашивались колени. А потом вступила его партия, и Минхо почувствовал, как по коже бегут мурашки. Словно Хан заглянул к нему в душу и вытащил наружу всё то, что Минхо так тщательно прятал годами. Он открыл глаза. Джисон смотрел на него с надеждой и волнением, покусывая губу. — Ну как? Минхо выдохнул. Голос охрип, пришлось откашляться. — Это... это гениально, Хан-и. Давай запишем. Они записали. Песня взорвала чарты, фанаты рыдали в комментариях, строя теории о том, кому же посвящены эти пронзительные строки. Никто не знал правды. Даже сами они до конца не осознавали, что именно создали.

🐰🐿

Тот вечер за чашкой чая выдался тихим. Джисон пришел к Минхо просто посидеть, как делал это уже сотню раз. За окном моросил дождь, в комнате горел только ночник, создавая уютный полумрак. — Хо, — Джисон вертел пустую кружку в руках. — А почему тебе так зашла та песня? Ну, «Want so bad»? Ты так и не объяснил толком. Минхо молчал долго. Так долго, что Джисон уже подумал — не ответит. Но потом Ли поднял глаза, и в них было что-то такое, отчего сердце Хана пропустило удар. — Потому что я знаю это чувство, Хан-и, — тихо сказал Минхо. — Когда ты хочешь кого-то так сильно, что это съедает тебя изнутри. Когда ты готов ждать вечность, даже если знаешь, что шанса нет. Эта песня... она про меня. Я в ней себя увидел. Он резко поднялся, словно испугавшись собственной откровенности. — Ладно, поздно уже. Иди спать. Джисон ушел, но слова застряли в голове, как заноза. Он ворочался всю ночь, прокручивая в голове этот разговор, этот взгляд, эту фразу. «Я в ней себя увидел». А потом пазл начал складываться. Все эти годы. Забота, которая всегда была чуточку больше, чем просто дружеская. Взгляды, которые Минхо отводил первым. Та ночь, когда он рыдал у него на плече после расставания с Джэхёном, и Минхо был рядом — не отходя ни на секунду. Месяцы восстановления, когда Хан даже не замечал, что Минхо жертвует своим сном, своим временем, собой. Господи. Неужели всё это время...

🐰🐿

Джисон не мог держать это в себе. На следующий же день он заперся в студии с Чаном. — Хён, — выпалил он с порога, даже не поздоровавшись. — Мне кажется... я думаю... Минхо меня любит. Ну, как парня. Серьёзно. Чан замер с наушниками в руках. Внутри него боролись два желания: сказать правду («Наконец-то ты допер, дурак») и сохранить нейтралитет. Он выбрал второе. — А ты сам что думаешь? — осторожно спросил Чан. — Не про него. Про себя. Что ты чувствуешь? — Я не знаю! — Джисон взлохматил волосы. — Я запутался. Раньше я думал, что это просто... ну, дружба. А теперь смотрю на всё иначе. И не понимаю, где мои чувства, а где просто благодарность. — Тогда ищи ответ, — Чан мягко улыбнулся. — Не торопись. Не дави. Просто слушай себя. Неделя превратилась в пытку. Джисон ходил сам не свой, зависал в студии до утра, избегал общих посиделок. А главное — избегал Минхо. Потому что каждый раз, видя его, он начинал замечать то, чего раньше не видел. Как Минхо поправляет ему шапку, когда они выходят на улицу. Как ставит перед ним именно тот чай, который Хан любит, даже не спрашивая. Как его взгляд теплеет, когда Джисон входит в комнату. Как он смеётся над его шутками — негромко, но так искренне. Боже. Как он раньше этого не замечал?

🐰🐿

Повод представился сам собой. Успешный камбек, хорошие показатели, усталость, требовавшая разрядки — кто-то предложил выпить, и идею поддержали все. Алкоголь лился рекой, шутки становились громче, запреты слабее. Джисон пил больше других — для храбрости. Он знал, что сегодня решится. Сегодня он спросит. Когда шум в гостиной стал невыносимым, Хан кивнул Минхо на балкон. Тот понял без слов. Ночной воздух обжег прохладой после духоты квартиры. Внизу шумел город, где-то далеко мигали огни. Они стояли у перил, и тишина между ними звенела. — Хан, — Минхо повернулся к нему, вглядываясь в лицо. — Я же вижу, тебя что-то беспокоит. Поделишься? Если хочешь, конечно. Джисон судорожно вздохнул. Алкоголь придал смелости, но слова все равно застревали в горле. Он сжал перила так, что побелели костяшки. — Хо... — голос сорвался. Пришлось начинать заново. — Хо, ты меня любишь? Минхо опешил. Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду потерял дар речи. Но взял себя в руки, заставив лицо оставаться спокойным. — Конечно, — он постарался, чтобы голос звучал ровно. — Ты же самый близкий человек для меня. Джисон покачал головой. Нет. Не тот ответ. — Я не про то. Я тебе нравлюсь? Как парень? Время остановилось. Минхо смотрел на него и чувствовал, как рушится стена, которую он строил годами. Внутри закипала паника. Сказать правду — рискнуть всем, потерять его, если Джисон не готов. Соврать — сохранить дружбу, но убить ту маленькую надежду, которая снова ожила. Секунды тянулись бесконечно. Одна. Десять. Тридцать. Минута. — Хо... — позвал Джисон, выныривая из его молчания. Минхо закрыл глаза. А потом открыл — и в них больше не было защиты. Только правда. Только чувства, которые копились годами. — Да, — выдохнул он. Голос дрогнул. — Да, Хан. Ты мне нравишься. Ты даже не представляешь, как давно и как сильно. Слова полились сами, сдерживать их было уже невозможно. — Ты нравишься мне с самой первой встречи. Когда ты улыбнулся мне на дебютном шоу, я подумал — всё, пропал. А потом ты выбрал Джэхёна, и я отошел в сторону, потому что хотел, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной. Я смотрел, как вы смеётесь вместе, и учился не чувствовать боли. Я почти научился. Почти. Он горько усмехнулся. — А потом ты пришел ко мне в слезах, и эта дурацкая надежда снова ожила. Все эти полгода я был рядом не только потому, что ты мой друг. А потому что каждую минуту с тобой я чувствую, что живу. Ты для меня — всё, Джисон. Ты — воздух, которым я дышу. Ты — причина, по которой я до сих пор верю во что-то хорошее. И я знаю, что, возможно, после этих слов всё изменится. Что ты можешь испугаться и уйти. Но врать тебе в глаза я больше не могу. Тишина. Только ветер и далекие звуки города. Джисон смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался шок. И что-то ещё. Что-то, что Минхо боялся распознать. — Я... — Джисон открыл рот и закрыл. — Мне нужно подумать. Прости. Мне правда нужно подумать. Он развернулся и ушел с балкона, оставив Минхо одного в ночи.

🐰🐿

Две недели превратились в ад. Джисон исчез. Буквально — он переселился в студию, приходил в общежитие только когда знал, что Минхо нет, и избегал любого контакта. На репетициях он стоял максимально далеко, не подходил, не шутил, не смеялся. В глазах его застыла бесконечная задумчивость. Минхо молча страдал. Он сказал правду и получил молчание. Худший из возможных ответов. Он уже мысленно готовился к тому, что потерял друга. Что их история закончится вот так — нелепо, на балконе, под равнодушными звездами. Но Джисон не страдал. Джисон думал. Он перебирал в памяти каждый момент их общей истории. Как Минхо заботился о нем с самого дебюта. Как подкладывал ему свои порции еды, потому что Хан вечно недоедал. Как сидел с ним в больнице, когда у Джисона была температура, хотя сам валился с ног от усталости. Как успокаивал после кошмаров. Как смотрел — всегда смотрел — этим своим особенным взглядом, который Джисон раньше называл «просто Минхо такой». А теперь он смотрел иначе. И замечал. Как Минхо поправляет выбившуюся прядь, когда никто не видит. Как его пальцы задерживаются на секунду дольше нужного. Как его улыбка становится мягче, когда их взгляды встречаются. Что он чувствовал всё это время? И главное — что чувствую я? Он смотрел на закрытую дверь студии и понимал: ответ где-то внутри. Нужно только набраться смелость и найти его.

🐰🐿

Две недели. Четырнадцать дней бесконечного молчания. Минхо перестал есть. Не специально — просто кусок в горло не лез. Он ходил на репетиции, отрабатывал движения на автомате, улыбался в камеры, а ночами лежал и смотрел в потолок, прокручивая в голове тот разговор на балконе. «Мне нужно подумать». Лучше бы он просто сказал «нет». Лучше бы отмахнулся, посмеялся, сделал вид, что это шутка. Эта мучительная неизвестность была хуже любого отказа. Джисон тем временем жил в студии. Благо там был диван, плед и возможность делать вид, что он работает над музыкой. На самом деле он просто сидел часами, глядя в одну точку, и думал. Он вспоминал. Вот они только дебютировали. Минхо, такой спокойный и уверенный, протягивает ему баночку сока после изнурительной тренировки: «Ты плохо выглядишь, съешь что-нибудь». Вот их первая ночевка вдвоем, когда во всем общежитии вырубили свет. Они лежали на полу в гостиной, смотрели на звезды через панорамное окно и говорили о всякой ерунде. Минхо тогда уснул первым, а Джисон ещё долго смотрел на его профиль в темноте и думал: «Какой же он красивый». Просто подумал и забыл. Или не забыл, а задвинул подальше, в тот ящик, куда отправляют мысли, которые страшно признать даже себе. Вот день, когда у Джисона случилась первая серьезная ссора с Джэхёном. Он прибежал к Минхо, раздавленный, и тот просто обнял его. Без вопросов. Без советов. Просто держал, пока Джисон не выплакался. А потом сказал: «Ты сильный. Ты справишься. Я рядом». «Я рядом». Эти два слова сопровождали его всю жизнь. На всех концертах, на всех съемках, во всех жизненных передрягах. Минхо всегда был рядом. Не навязчиво, не требуя ничего взамен. Просто существовал как константа, как воздух, как та самая опора, о которую можно опереться в любой момент. А Джисон принимал. Принимал как должное, как само собой разумеющееся. Идиот. Он закрыл лицо руками. В груди зарождалось что-то большое, теплое, пугающее. То, что он так долго не замечал, прятал за ширмой «просто дружбы», «просто заботы старшего», «просто привычки». А если это не привычка? Если это — то самое? Он вспомнил глаза Минхо на балконе. В них не было надежды. В них была готовность проиграть. Минхо сказал правду, прекрасно понимая, что может всё потерять. И сказал — потому что не мог больше врать. Какой же он смелый. А я? Что смелого сделал я? Джисон вскочил с дивана. Сердце колотилось где-то в горле. Нужно было идти. Сейчас. Немедленно. Пока страх снова не запер его в клетку. Он ворвался в общагу, как ураган. В гостиной никого. На кухне пусто. Комната Минхо — закрыта. Джисон постучал. Тишина. Ещё раз. Громче. Дверь открылась. Минхо стоял на пороге — осунувшийся, с темными кругами под глазами, в растянутой футболке и домашних штанах. Он смотрел на Джисона так, словно привидение увидел. — Хан? — голос хриплый, будто он не разговаривал несколько дней. — Ты чего... — Молчи, — выдохнул Джисон. — Сначала послушай. Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто боялся, что ноги не выдержат. — Я две недели думал. Две гребаные недели сидел в студии и вспоминал каждый момент нашей жизни. Каждую мелочь. Каждый твой взгляд. Каждое прикосновение. Минхо замер, боясь дышать. — Знаешь, что я понял? — Джисон смотрел прямо ему в глаза. В них больше не было растерянности. Только решимость и что-то очень хрупкое, пугающее своей искренностью. — Я понял, что ты был рядом всегда. С самого первого дня. Что я не помню своей жизни без тебя. Что когда мне плохо — я бегу к тебе. Когда мне хорошо — я хочу, чтобы ты был рядом и разделил это со мной. Что я ловлю себя на том, что ищу тебя взглядом в любой толпе. Что твой смех — мой любимый звук. Что твои руки — самое безопасное место в мире. Он сделал шаг вперед. Потом ещё один. — Я думал, это дружба. Самая крепкая, самая лучшая дружба на свете. А потом ты сказал те слова... и я начал смотреть иначе. И знаешь что? — он остановился в полуметре от Минхо. — Там, внутри, ничего не изменилось. Потому что я всегда чувствовал это. Я просто боялся себе признаться. Минхо смотрел на него, и в глазах его медленно зажигался свет. Тот самый, потухший две недели назад. — Джисон... ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что я, кажется, тоже, — голос Хана дрогнул. — Что я не знаю, как это называется, и мне страшно, и я ничего не понимаю в этих чувствах, но когда тебя нет рядом — мне пусто. И когда ты смотришь на меня так, как смотрел на балконе, у меня внутри всё переворачивается. И я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Я хочу, чтобы ты был моим. Тишина. А потом Минхо сделал то, о чем мечтал годами. Он шагнул вперед и осторожно, боясь спугнуть, прикоснулся губами к губам Джисона. Поцелуй был невесомым, почти робким — вопрос, на который Джисон ответил, обвивая руками его шею и притягивая ближе. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Джисон вдруг всхлипнул. — Ты дурак, Ли Минхо, — прошептал он, утыкаясь носом ему в плечо. — Сколько лет мог бы сказать. — А ты бы поверил? — тихо усмехнулся Минхо, гладя его по спине. — Не поверил бы. Но хотя бы начал думать раньше. — Всему свое время, — Минхо поцеловал его в макушку. — Ты здесь. Я здесь. Остальное не важно.

🐰🐿

Чан узнал первым, конечно. Потому что на следующее утро они ввалились к нему в студию вдвоем, держась за руки, и Джисон, красный как рак, выдал: — Хён, мы... ну... вместе. Чан посмотрел на их сцепленные пальцы, на счастливое лицо Минхо (который вообще-то не умел так открыто улыбаться), на сияющие глаза Джисона — и рассмеялся. — Наконец-то, — выдохнул он, вставая и раскидывая руки для объятий. — Я уже думал, вы до пенсии будете ходить вокруг да около. — Ты знал?! — Джисон выпучил глаза. — Дорогой, это знали все, кроме тебя, — Чан сгреб их обоих в охапку. — Но я рад. Правда. Вы заслужили. Феликс, случайно зашедший за наушниками, застал эту картину: трое обнимающихся старших и Чан, приговаривающий что-то про «счастье приходит к тем, кто умеет ждать». — Я чего-то не знаю? — удивился Феликс. — Ещё не знаешь, но скоро узнаешь, — подмигнул ему Чан. — Иди сюда, австралийское солнышко, обниму и тебя за компанию. Феликс, ничего не понимая, но счастливо улыбаясь, нырнул в общие объятия. А за окном вставало солнце, и этот день обещал быть хорошим. Самым хорошим за последние годы.

🐰🐿

Вот и всё. История, длиною в годы, наконец нашла своё начало. Они сидели на кухне ночью, когда все уснули. Минхо помешивал остывший чай, Джисон положил голову ему на плечо и сонно моргал. — Хо, — позвал он тихо. — М? — А дальше что? Минхо улыбнулся, убирая прядь волос с его лба. — Дальше? Дальше просто будем вместе. Жить, работать, ссориться, мириться, стареть. Всё как у всех. — У всех не как у нас, — возразил Джисон. — Потому что мы особенные? — Потому что мы — это мы. И я ни на кого тебя не променяю. Минхо наклонился и поцеловал его в висок. — Я тоже, Хан-и. Я тоже. Где-то в комнате Чан ворочался и улыбался во сне, чувствуя, что его семья наконец-то обрела гармонию. А маленькая надежда, когда-то потухшая и вновь загоревшаяся, превратилась в большое, тёплое, вечное пламя, которому не страшны никакие бури. Конец. 🐰🐿