любимчик божества

Загвоздка заключалась в том, что Чуя точно знал: внутри него сидит обезумевший от скуки древнейший божок. Тот сам скромно нащебетал это рыжему в тот первый раз, когда сила набрала достаточные обороты, чуть не убив их обоих. Тогда Арахабаки действительно взял под контроль порчу и постепенно, шаг за шагом снижал эту сингулярную энергию за счет собственной силы. Чуя смиренно уступил, хотя, казалось, выбора у него не было. В тот момент он уже осознал, что разрушил все вокруг себя, и порча начинала поглощать его самого, и в его маленьком юном теле не было и толики той силы, которая могла бы противостоять порче, но для Арахабаки это никогда не стало бы проблемой. В тот момент Чуя понял, что нельзя позволять этой силе вырываться наружу, и запер себя в своем теле, сжав руки в карманах и глубоко опустив голову под капюшон. Арахабаки тогда только привыкал к новому сосуду, и они не слишком много разговаривали — лишь иногда вечерами наедине делились мыслями, чтобы лучше узнать друг друга. В дальнейшем, когда в его жизни появился Дазай со своими глупыми шутками и чересчур полезным даром — неполноценного человека, Чуя позволил себе чаще использовать порчу. Он увидел в Дазае щит — нечто осязаемое и живое между ним и порчей, в отличие от разыгравшегося внутреннего голоса, обещающего власть и огромную силу. Хотя Арахабаки не нравился Дазай по необъяснимым причинам — бог считал, что нестабильный пацан не может нейтрализовать огромную божественную силу разрушения одним пальцем — Чуя все равно чувствовал, что за словами скрыто нечто более глубокое. Однако для собственного спокойствия он старался не углубляться в эти мысли и смириться с полученным ответом. И каждый раз Чуя выбирал вверит свою жизнь в руки Дазая. — Арахабаки... ты здесь? — Чуя задыхается; слова застревают между языком и зубами. — Я всегда здесь, ты же знаешь, — голос мурлычет где-то в затылке, и дрожь пробегает по плечам Чуи до локтей. Правая рука осторожно оглаживает подтянутый напряженный живот, скользит ниже, пробегается ногтями по резинке трусов. — Я же говорил тебе не брать контроль без разрешения! — Чуя пытается злиться, действительно старается, но сил не достает. Огромная мощь Арахабаки медленно поглощает его, дюйм за дюймом, обволакивает горячим теплом и заботой. — Тебе нужно расслабиться. Знаешь, ты не в пылу сражения, никто не угрожает твоей жизни. Даже великие воины отдыхают после сражений в купальне с прекрасными дамами, — Арахабаки не говорит прямо, но кажется, вспоминает о своем прошлом сосуде. — Я достаточно расслабляюсь сном и горячей ванной, Арахабаки! Чего ты еще от меня хочешь? Саботируешь мое тело без моего ведома? Почему я должен просыпаться от стояка? Ты — гость в моем теле! Вопросы этики тебя не мучают? — Чуя быстро заводится; эта черта человеческого характера максимально откликается в боге разрушений. Чуя знает, как Арахабаки любит, когда его охватывает всеобъемлющая злость и агрессия. Возможно, он даже подпитывается этими эмоциями и постоянно задается вопросом: был бы он таким же вспыльчивым, если бы не являлся божественным сосудом. Смех прокатывается мурашками по загривку Чуи и оседает где-то за ушами. Чуе это приятно; к этому можно привыкнуть. — Меня не мучают, поверь мне, пацан. Не сопротивляйся — от этого только еще больше измучаешь свою душу. — Чуя стыдливо осознает: похоже, с самого начала он не пытался бороться за свое хрупкое человеческое тело. Он просто оставил его в руках жестокого бога разрушений и сдался на его милость. Левая рука оглаживает бедро; проходит секунда перед тем, как мышцы напрягаются. Арахабаки позволяет ногам Чуи раскинуться в стороны; теплый воздух комнаты щекочет нежную, нагретую после сна, кожу. – Расслабься, пацан, – душа и мысли Чуи, облокачиваются на нечто огромное, темное и горячее за спиной. Он не замечает, как это нечто поглощает его, унося на самое дно в тягучую, словно патока, и раскаленную, словно лава, бездну. Неужели это и есть порча? Чуя не уверен, но старается запомнить этот момент, чтобы разобраться позже. Тем временем Арахабаки опускает правую руку ниже, позволяет ей обхватить член. – Тебе нравится? – шепчет он, зная, как хрупка и нежна человеческая душа. Он не может сейчас переусердствовать, боится потерять те крупицы доверия, которые выстраивались между ними с человеком на протяжении этих нескольких лет. – Да, – выдыхает Чуя с легким свистом. – Арахабаки… – его голос уходит в самую глубину божественного. – Продолжай. – Как скажешь, Чуя, – бог усмехается. Ему не нужно играть в игру «кто перетянет поводья». Человеческое тело в его руках полностью открыто и беззащитно. Вот он весь, делай что хочешь. И Арахабаки делает торопливо приподнимает бедра чуи, чтобы стянуть пижамные шорты и трусы, ему нравится ощущать, как кровь начинает быстрее бежать по венам, как резво легкие наполняют это нежное, податливое тело кислородом. Чуя – одно из произведений искусства, место которому на алтаре в храме Арахабаки. – Ну же, Чуя, – что-то в интонации божества заставляет Накахару думать, что тот его дразнит. Но он не успевает обдумать, действительно ли бог, существующий уже около пяти тысяч лет, способен на это. – Ах! – Если бы Чуя отвечал за дыхание, он бы точно поперхнулся. Но вместо этого он продолжает дрейфовать где-то в глубинах своего собственного тела и одновременно в каждой молекуле воздуха вокруг него. Арахабаки плотнее обхватывает кольцо, создавая приятное и нужное давление. Второй рукой он скользит к груди, дразнит, царапает короткими ногтями сосок. Арахабаки смотрит этим телом, слушает этим телом, дышит этим телом и точно знает, как нужно правильно удовлетворить его. – Не сдерживайся, Чуя. Дай мне услышать тебя, – произносит он тихо. Где-то между ребер прокатывается рычащее эхо. Чуя не может сдерживаться. Он стонет, не понимая, где заканчивается он сам и где начинается жар адского пламени. Кажется, будто они сливаются воедино где-то у него в голове и наполняют каждый его орган. – Баки… я-я! – вскрикивает Чуя. – Давай, мой нежный человек, – под веками Чуи взрываются фейерверком чувства и эмоции. Бог упирается ногами в матрас, бедра хаотично продолжают движения руки на члене, они кончают. Капельки пота стекают по вискам Чуи. Он готов упасть на колени и цепляться за своего бога, чтобы продолжать дрейфовать в этом чистейшем ощущении контроля. Арахабаки бережно удерживает это тело в сознании, с удовольствием прокатывая волны оргазма на языке. Ему нравится самоотверженность, с которой Чуя дарит ему собственное наслаждение, даже не осознавая, насколько бог голоден до человеческих эмоций. Чуя восстанавливается. Его подводят к своему телу и усаживают за стол во главе стола. Тело еще пытается отдышаться, потянуться размякшими руками и ногами, выгнуться, чтобы размять напряженную поясницу. – Чуя, – ласковый шепот где-то за гранью. – Ты невероятный.