Скользкий путь к счастью

      Их отношения были не просто идеальными. Они были оскорбительно, тошнотворно, невыносимо безупречными. Если бы их жизнь снимали для Netflix в жанре ромком, зрители бы выключили телевизор на пятой минуте с криком: «Не верю! Так не бывает! Где драма? Где битье посуды об голову? Где измены с лучшим другом в туалете клуба?!»       Но драмы не было. Был сплошной, густой, липкий сахарный сироп, от которого слипалось все: ресницы, пальцы и даже мысли.       Тэхен был не просто парнем. Он был генетически модифицированным принцем из диснеевской сказки, только с гораздо лучшим гардеробом (сплошь Gucci, Celine и винтажные шелковые рубашки, расстегнутые на три пуговицы) и с безлимитной платиновой картой, которая могла купить небольшую страну третьего мира.       Он носил Чонгука на руках. Буквально. Через лужи после дождя, чтобы тот не замочил свои кроссовки Balenciaga. Через пороги, как невесту. Просто так, посреди гостиной, потому что «ты легкий, как перышко, чудо» (хотя Чонгук весил 70 килограммов чистых, сухих мышц, жал от груди сотку и мог при желании ушатать быка одним лоу-киком).       Вечера они проводили так, что авторы фанфиков рыдали бы от зависти в свои черновики, понимая свою никчемность.       Набережная реки Хан. Закат, окрашивающий небо в пошлый цвет клубничного зефира и расплавленного золота. Легкий ветерок трепал идеально уложенные, пахнущие дорогим шампунем волосы Тэхена. Они сидели на скамейке, прижимаясь бедрами. И жрали сахарную вату. — Вкусно? — спросил Тэ своим низким, бархатным, вибрирующим голосом, от которого у Чонгука дрожала диафрагма и поджимались пальцы в кроссовках. — Угу… — промычал он, чувствуя, как химозный сахар тает на языке, а сердце плавилось в груди, стекая куда-то в желудок.       Тэхен наклонился. Медленно. Кинематографично. И слизнул крошку сахара с уголка его губ. Влажным, горячим языком. Глядя прямо в глаза.       Чонгук в эти моменты обычно забывал, как дышать, как ходить, как его зовут и какой сейчас год. Он, боевая машина кей-попа, превращался в лужу. В растекшуюся, влюбленную биомассу с IQ хлебушка.       Или походы в кафе с котиками. Тэхен сидел там, облепленный пушистыми тварями всех мастей, как Белоснежка лесными зверями, и чесал за ухом какого-то драного, блохастого мейн-куна с выражением лица Будды. Чонгук смотрел на это, пил свой латте (на пенке которого бариста нарисовал сердечко, сука) и думал: «Господи, я хочу за него замуж. Прямо сейчас. Я рожу ему детей. Плевать, что я парень и у меня нет матки, я что-нибудь придумаю. Я эволюционирую ради него».       Но, как известно, в каждой бочке меда есть ложка дегтя. А в случае Чонгука это была не ложка. Это был целый половник отборного, дымящегося говна.       И называлась эта проблема — Секс.       Точнее, его отсутствие в той самой, глубокой и проникающей форме, о которой Чонгук мечтал, читая по ночам горячие слэш-фанфики автора SliFFka (иногда на Boosty), где герои трахались как кролики на каждой странице, а не устраивали драму из-за сжатого очка, как он сам.       Прелюдия у них была божественной. Оскароносной.       Тэхен целовался так, что у Чонгука подкашивались колени, а мозг отключался, выбрасывая белый флаг. Его руки — большие, теплые, с длинными пальцами пианиста — гуляли под футболкой Чонгука, очерчивая каждый рельефный кубик пресса, сжимая соски до сладкой, острой боли, спускаясь ниже, к резинке трусов Calvin Klein.       Оральный секс был на уровне олимпийских игр — Тэхен знал анатомию лучше хирурга. Он знал, где лизнуть, где прикусить, где засосать так, что Чонгук выгибался дугой, царапал простыни и скулил, как побитый щенок, умоляя о пощаде и продолжении одновременно.       Но как только дело доходило до Главного События…       Как только Тэхен тянулся к прикроватной тумбочке из красного дерева за флаконом дорогой, гипоаллергенной, японской смазки на водной основе…       В организме Чонгука срабатывала аварийная сирена, вой которой заглушал даже музыку для секса.       ВИУ-ВИУ-ВИУ! ВНИМАНИЕ! КРАСНЫЙ КОД! ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ВТОРЖЕНИЯ! ЗАДРАИТЬ ЛЮКИ! ПОДНЯТЬ ЩИТЫ! АКТИВИРОВАТЬ ПРОТОКОЛ «ЦЕЛОМУДРИЕ»! НИКОГО НЕ ВПУСКАТЬ!       Его задница. Его родная, любимая, накачанная сотнями приседаний со штангой задница. Та самая часть тела, которой он так гордился на фотосессиях. Она предавала его.       Она превращалась в титановый люк глубоководного батискафа, который спустился в Марианскую впадину. Сфинктер сжимался с такой чудовищной силой, что мог бы перекусить стальной лом, превратить кусок угля в алмаз и, возможно, создать небольшую черную дыру, засасывающую свет и надежды на личную жизнь.       Вот и сегодня вечером этот проклятый сценарий повторился с пугающей, математической точностью.       Спальня. Приглушенный теплый свет торшера. Ароматические свечи с запахом мадагаскарской ванили и сандала (Тэхен, конечно же, позаботился об атмосфере). Шелковые простыни цвета шампанского, прохладные и скользкие.       Чонгук лежал на животе, уткнувшись лицом в пуховую подушку, и тяжело, рвано дышал. Его кожа горела от поцелуев и укусов, член стоял колом, болезненно упираясь в матрас. Он хотел этого. Он мечтал об этом. Он визуализировал это. Он представлял, как Тэхен войдет в него, заполнит собой, присвоит каждую клетку его тела, сделает его своим окончательно и бесповоротно…       Тэхен, нависая сверху подобно прекрасному демону, нежно поглаживал его напряженные ягодицы широкой ладонью. — Ты готов, чудо? — прошептал он, выдавливая на ладонь щедрую, неприлично огромную порцию смазки. Звук «плюх», с которым гель шлепнулся на кожу, прозвучал в тишине спальни как выстрел стартового пистолета на марафоне смерти. — Д-да… — прохрипел Чонгук, вцепившись пальцами в простыню так, что ткань затрещала. — Давай. Пожалуйста. Входи.       Тэхен развел его ягодицы. Холодная, скользкая смазка коснулась горячей, пульсирующей кожи. Чонгук вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отстранился.       Длинный, умелый палец Тэхена начал массировать вход. Круговыми, гипнотическими движениями. Нежно. Ласково. С любовью. — Расслабься, сладкий. Просто дыши, — прошептал Тэхен, наклоняясь и целуя его во влажную лопатку. — Я здесь. Я не сделаю тебе больно.       Чонгук пытался. Честно, блять, он пытался. Он дышал. Он считал овец. Он представлял морской прибой, цветущую сакуру и курс доллара.       Но его жопа имела свое, отдельное от мозга, политическое мнение.       Как только палец попытался проникнуть внутрь — хотя бы на фалангу, хотя бы на полшишечки, чтобы просто поздороваться — сфинктер говорил твердое, безапелляционное, железобетонное «НЕТ».       Он захлопывался. Намертво. Со звонким лязгом банковского хранилища в Швейцарии.       Это было не просто мышечное напряжение. Это был спазм, достойный того, чтобы его занесли в медицинские учебники как феномен «Абсолютной Непроходимости». Мышцы сжимались в такой тугой узел, что, казалось, даже атом не проскочит между ними.       Тэхен замер. Он попытался надавить чуть сильнее, аккуратно проверяя границы дозволенного.       Бесполезно. С таким же успехом он мог бы пытаться проткнуть пальцем бронированный борт танка. — Чудо… — голос Тэхена был спокойным, ласковым, но в нем проскользнула едва уловимая нотка усталости. — Ты опять зажался. Ты как каменный. Ты меня не впускаешь. — Я пытаюсь! — панически воскликнул Чонгук, приподнимаясь на локтях и оглядываясь через плечо. Лицо его было пунцовым от натуги, стыда и подступающих слез. — Я расслабляюсь! Я правда, сука, расслабляюсь! Оно само! Это рефлекс! — Тише, тише, — Тэхен убрал руку. — Не нервничай. Больно? — Нет! Не больно! Просто… не пускает! — Чонгук готов был разрыдаться от бессилия. — Попробуй еще раз! Сильнее! Просто пропихни его! Надави! — Я не буду ничего «пропихивать», Чонгук. Я не хочу тебя порвать, — Тэхен вздохнул, вытирая смазку влажной салфеткой. Этот звук шуршащей упаковки был для Чонгука звуком тотального поражения. — Давай не будем мучить твою попку сегодня.       И тут Тэхен произнес те самые слова, которые должны были успокоить, но вместо этого резанули по самолюбию острее ножа: — Иди ко мне. Мы можем просто потереться. Или… — Тэхен улыбнулся мягко, без тени упрека. — Или ты можешь взять меня. Я не против. Ты же знаешь, мне нравится, когда ты сверху. У тебя отлично получается.       Чонгук уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горячие слезы жгут глаза.       Да, он знал. Тэхен, этот святой человек, этот идеальный партнер, был универсалом. Он позволял себя брать. Регулярно Чонгук был активом. И Тэхен принимал его — легко, страстно, с той самой податливостью, о которой Чонгук мог только мечтать. Тэхен стонал, Тэхен просил еще, Тэхен был открыт.       Но Чонгуку это было не нужно.       Точнее, не так. Ему льстило доверие, но его душа (и его зудящая простата) требовали другого.       Он хотел отдаться.       Это была его навязчивая идея. Его гиперфикс. Его священный Грааль.       Тэхен был любовью всей его жизни. Тэхен был божеством, сошедшим с обложки Vogue. И Чонгук, со всей своей горой мышц, татуировками и имиджем «плохого парня», хотел быть для него мягким. Он хотел, чтобы Тэхен владел им. Он хотел почувствовать эту заполненность, эту беспомощность, эту абсолютную принадлежность.       Быть активом для него было просто механикой. Быть пассивом — сакральным актом любви.       А его собственная жопа лишала его этого права. — Нет, — глухо пробормотал Чонгук в матрас. — Я не хочу тебя брать. Я хочу, чтобы ты взял меня. Я хочу быть твоим. Полностью. Изнутри.       Тэхен перевернул его, обнял и прижал к себе, укачивая, как ребенка. — Ну-ну, тише. Ты и так мой. Полностью. Твое тело просто немного стесняется. Мы никуда не спешим. У нас вся жизнь впереди.       Они занялись петтингом. Тэхен, как всегда, профессионально довел Чонгука до оргазма рукой — быстро, технично, нежно. Потом Чонгук, чувствуя вину размером с Эверест и собственную никчемность, отработал ртом за двоих. Он старался заглотить так глубоко, так самоотверженно, чтобы Тэхен забыл, что у его парня сзади не вход, а замурованный аварийный выход.       Тэхен кончил с шумным выдохом, поцеловал его в висок, прошептал «люблю тебя, дурачок» и через пять минут мирно засопел, обнимая Чонгука как огромного плюшевого медведя.       А Чонгук лежал в темноте, слушая ровное дыхание любви всей своей жизни, и ненавидел себя.       Его «идеальность» трещала по швам. Он — Золотой Макнэ. Он может все. Он берет высокие ноты, от которых лопаются бокалы. Он танцует хореографию любой сложности. Он жмет от груди сотку и бегает марафоны.       И он, блять, не может принять один-единственный палец любимого человека?       Он посмотрел на спящего Тэхена. На его расслабленное, красивое лицо.       Тэхен мог бы иметь любого. Любого парня, любую девушку. У него в директе очередь из желающих раздвинуть ноги. А он возится с Чонгуком и его параноидальным сфинктером.       Это был вызов.       Это было личное оскорбление.       Его собственная анатомия объявила ему войну.       Чонгук осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, выпутался из одеяла и пошел в ванную.       Он встал перед зеркалом, опираясь руками о раковину. Посмотрел на свое отражение: красные глаза, припухшие губы, идеальный пресс, на котором можно стирать белье. — Ты, — прошептал он своему отражению злобно. — Ты кусок бесполезного мяса.       Затем он развернулся к зеркалу спиной, спустил боксеры и посмотрел через плечо на свою задницу.       Она выглядела невинно. Гладкая, упругая, персиковая.       Но Чонгук знал: это враг. Это Бастилия, которую нужно взять штурмом. Это Берлинская стена, которую нужно снести. — Ты думаешь, ты победила? — прошипел он своей жопе в отражении. — Думаешь, я сдамся и буду всю жизнь только сверху? Хрен тебе. Я открою тебя. Я растяну тебя так, что туда поезд «Сеул-Пусан» въедет и не заденет стенки. Я подарю Тэхену лучший секс в его жизни, даже если мне придется разорвать себя пополам.       В его голове созрел план.       Если природа не дает добровольно — он возьмет хитростью. Наукой. Химией. Магией. Чем угодно.       Операция «Раздвинь булки или умри» началась.       Первым пунктом в его ментальном списке стояло: «Купить самые мощные миорелаксанты, которые легально (или не совсем) продаются в аптеке, и вырубить эту чертову мышцу к ебене матери».       Чонгук натянул трусы, решительно выключил свет и вернулся в постель, прижимаясь холодной спиной к горячему боку Тэхена.       Завтра будет битва. И он намерен победить.       План был надежен, как швейцарские часы. И опасен, как русская рулетка.       Чонгук провел двое суток на форумах.       Не на тех, где обсуждают новые клипы или рецепты кимчи. Нет. Он сидел в даркнете медицинских консультаций, на ветках для бодибилдеров с грыжами и на форумах, где люди обсуждали, как расслабить мышцы после того, как на них упал рояль.       Он искал Священный Грааль.       Ему нужно было что-то мощнее ромашкового чая и медитации. Ему нужна была тяжелая артиллерия.       «Миорелаксанты центрального действия», — гласила статья в Википедии. — «Блокируют нервные импульсы, отправляемые в мозг. Превращают спазмированную мышцу в мягкое облачко». — Облачко, — мечтательно прошептал Чонгук, сидя на толчке с телефоном. — Мне нужно, чтобы моя жопа стала облачком. Чтобы Тэхен вошел в нее, как самолет в кучевые облака. Мягко. Без турбулентности.       Он выбрал препарат с названием, звучащим как имя десептикона — «Т_з_л_д-Макс». В инструкции было написано: «Применять при тяжелых спазмах скелетной мускулатуры, церебральном параличе и столбняке». — То, что надо, — решил Чонгук. — Мой сфинктер ведет себя так, будто у него столбняк и паранойя одновременно.       Он купил пачку в аптеке на окраине Сеула, надев маску, очки и кепку, чтобы фармацевт не узнал в покупателе, который берет таблетки для парализованных лошадей, звезду кей-попа.       Вечер «Х».       Тэхен, ничего не подозревающий ангел, заказал ужин. Стейки рибай (средней прожарки, с кровью, как любит Чонгук), спаржа, дорогое красное вино, от которого на зубах остается терпкий налет. Свечи горели, отбрасывая романтические тени на идеальный профиль Тэхена.       Чонгук сидел напротив, сжимая в потном кулаке блистер.       В инструкции было сказано: «Начальная доза — 2 мг. Не превышать 4 мг».       Чонгук посмотрел на свою задницу (мысленно). Вспомнил недавнее фиаско. Вспомнил палец Тэхена, который уперся в бетонную стену. — Два миллиграмма — это для слабаков, у которых просто шею продуло, — прошептал он. — Моя жопа — это форт Нокс. Мне нужно взломать систему.       Он выдавил две таблетки по 4 мг.       Восемь миллиграммов чистой химии.       И, пока Тэхен отвернулся за соусом, закинул их в рот, как арахис, и запил добрым глотком «Каберне».       Алкоголь, как известно, усиливает действие миорелаксантов. Но Чонгук прогуливал химию в школе ради танцев, поэтому он решил, что вино просто поможет расслабиться душевно. — За нас, чудо, — Тэхен поднял бокал, улыбаясь той самой улыбкой, от которой трусы слетали сами собой. — За нас, — эхом отозвался Чонгук, чувствуя, как таблетки падают в желудок, начиная обратный отсчет до катастрофы.       Ужин прошел великолепно. Чонгук чувствовал легкую, приятную тяжесть в теле. Ему казалось, что он плывет на надувном матрасе по теплому морю.       «Работает! — ликовал он внутри. — Я чувствую! Мои плечи опустились. Мои ноги расслабились. Моя задница… о боги, она больше не сжата в кулак возмездия! Она мягкая! Она готова!» — Идем в спальню? — промурлыкал Тэхен, видя, как у Чонгука заблестели глаза (на самом деле они просто перестали фокусироваться). — Идем, — сказал Чонгук. Или попытался сказать. Звук вышел немного ватным: — Идеммм…       Он встал из-за стола.       Ноги показались ему сделанными из зефира. Он слегка покачнулся, но Тэхен, галантный кавалер, тут же подхватил его под локоть. — Ого, тебя развезло с одного бокала? — усмехнулся Тэхен. — Ты сегодня такой… податливый. — Я… готоввв, — язык Чонгука внезапно стал слишком большим для рта. Он распух и лениво ворочался, как тюлень на лежбище.       Они дошли до кровати. Тэхен уложил его на спину.       Чонгук чувствовал эйфорию. Он никогда в жизни не был так расслаблен. Он не чувствовал ни одной мышцы в своем теле. Казалось, если Тэхен сейчас завяжет его в морской узел, он даже не заметит.       «Вот оно! — думал Чонгук. — Секрет успеха! Сейчас он войдет, и я даже не пикну!»       Тэхен навис над ним, целуя шею. Его руки скользнули вниз, расстегивая ремень.       Чонгук хотел помочь. Он послал сигнал в мозг: «Руки, поднимитесь и обнимите Тэхена за шею».       Сигнал ушел.       Но где-то по дороге он встретился с восемью миллиграммами тизанидина и решил, что ну его нахер.       Руки Чонгука остались лежать на простыне, тяжелые и бесполезные, как два мешка с песком. Он попытался поднять кисть — пальцы дрогнули и безвольно упали обратно.       Тэхен стянул с него джинсы и боксеры. — Какой ты красивый, — прошептал Тэхен, любуясь телом любимого. — Такой мягкий сегодня.       Он взял член Чонгука в руку, чтобы немного «разогреть» перед боем.       И тут случилось страшное.       Обычно член Чонгука реагировал на Тэхена мгновенно. Он был бойцом, он вставал по стойке смирно, он рвался в бой.       Но сегодня…       Сегодня член Чонгука был в коме.       Он лежал на бедре мягкой, грустной, абсолютно безжизненной колбаской. Тэхен погладил его. Помял. Подергал.       Ноль реакции.       Даже не дрогнул.       Это была не просто эректильная дисфункция. Это была полная капитуляция. Член, как и все остальные мышцы (включая гладкую мускулатуру сосудов), решил уйти в отпуск. — Чудо? — Тэхен нахмурился. — Ты… ты слишком устал? Он спит.       Чонгук запаниковал.       Где-то в глубине его сознания билась истерика: «ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ, СУКА! ЭТО ТЭХЕН! МЫ ЛЮБИМ ЕГО!».       Но тело молчало.       Чонгук решил успокоить Тэхена. Сказать: «Все нормально, просто трахни меня, задница готова, она распахнута как ворота рая!».       Он открыл рот.       Нижняя челюсть, лишенная мышечного тонуса, отвисла вниз с глухим щелчком.       Вместо страстного призыва из горла вырвался звук, похожий на стон умирающего кита: — Блэ-э-э-э… хыыы… ааа… гххх…       С уголка губ, игнорируя все законы приличия, потекла длинная, вязкая нить слюны. Она скатилась по щеке и капнула на дорогую шелковую наволочку.       Глаза Чонгука закатились. Один смотрел на Тэхена, второй — куда-то в район шкафа. Расфокусировка была полной. Он был похож на очень красивую, накачанную, но абсолютно бракованную куклу, у которой перерезали ниточки.       Тэхен отстранился. Его глаза расширились от ужаса. — Чонгук? — голос Тэхена дрогнул. — Эй! Ты меня слышишь?       Чонгук хотел кивнуть.       Вместо этого его голова безвольно скатилась набок, как перезрелый арбуз. — Гыы… — выдавил он, пытаясь улыбнуться, но улыбнулась только левая половина лица, превратив его выражение в жуткую гримасу инсультника. — БЛЯТЬ! — заорал Тэхен, забыв про романтику, свечи и смазку. — ЧОНГУК!       Он схватил Чонгука за плечи и начал трясти.       Голова Чонгука болталась туда-сюда, язык вывалился наружу. Слюна летела во все стороны. — Ааа… бэээ… — мычал Чонгук. Он пытался сказать «Прекрати трясти, меня сейчас укачает», но речевой аппарат был в отключке. — У тебя инсульт?! — Тэхен был бледен как полотно. — Ты что-то съел?! У тебя аллергия?! Скажи что-нибудь! Сколько пальцев я показываю?!       Тэхен сунул ему под нос три пальца.       Чонгук видел пятнадцать. И все они танцевали ламбаду.       Он попытался поднять руку, чтобы убрать пальцы Тэхена, но рука лишь дернулась и шлепнулась ему же на грудь с глухим звуком. — Я звоню менеджеру! — Тэхен в панике схватил телефон. Руки у него тряслись. — Алло! Седжин?! У моего парня паралич! Он не двигается! У него лицо потекло! Он мычит! Нет, он не пил… один бокал!       Чонгук лежал, глядя в потолок, который вращался как карусель.       Он понимал, что происходит пиздец.       Он понимал, что секса не будет.       Он понимал, что Тэхен сейчас вызовет бригаду реаниматологов, которые приедут, увидят голого айдола в состоянии овоща, найдут пачку таблеток и все поймут.       Это будет позор.       Но ему было так… хорошо. Так мягко.       Его сфинктер, ради которого все это затевалось, был расслаблен настолько, что Чонгук начал опасаться, как бы не случилось непроизвольного конфуза прямо на простыни. — Не… звоннни… — собрал он остатки воли в кулак. — Я… таблетттку… — Что?! Какую таблетку?! Ты наркоман?! — Тэхен бросил телефон на кровать (Седжин на линии орал матом). — Спина… — соврал Чонгук языком, который весил тонну. — Болелла… расслаб…       И тут его организм, решив, что стресса достаточно, просто выключил рубильник.       Веки Чонгука, тяжелые как чугунные люки, захлопнулись.       Через секунду раздался звук, которого в этой спальне еще не слышали.       Громкий, раскатистый, богатырский ХРАП.       С присвистом. И с пусканием пузырей слюны.       Тэхен застыл с телефоном в руке. — Ты… ты спишь? — прошептал он, глядя на пускающего слюни любимого.       Чонгук ответил мощным всхрапом, от которого задрожало пламя свечи.       Его тело распласталось по кровати гигантской медузой. Член грустно лежал на боку, как павший воин.       Тэхен медленно сбросил вызов.       Он сел на край кровати, глядя на это безобразие. — Паралич, блять, — выдохнул он, вытирая холодный пот со лба. — Я чуть не поседел. Идиот.       Секс был официально отменен по техническим причинам.       Вместо жаркой ночи любви Тэхен провел следующие шесть часов, сидя рядом с храпящим телом, каждые пятнадцать минут проверяя пульс на шее и переворачивая Чонгука с боку на бок, чтобы тот не захлебнулся собственной слюной.       Чонгук спал сном младенца. Его задница была расслаблена. Его совесть была чиста (потому что отключена).       А Тэхен гуглил: «Признаки инсульта у молодых идиотов», «Как вывести миорелаксанты из организма, если пациент весит 70 кг и мычит» и «Можно ли захлебнуться слюной во сне».       Он периодически подносил зеркальце к носу Чонгука, проверяя дыхание. Зеркальце запотевало. Чонгук жил. Он жил жизнью медузы, выброшенной на берег: влажный, мягкий и абсолютно бесполезный в хозяйстве.       Единственное, что работало в его теле исправно — это слюнные железы. К утру на подушке образовалось озеро Байкал, в котором можно было разводить форель (и которое бы приперся бы лизать Шаман).       Чонгук открыл глаза.       Мир казался ватным. Мозг плавал в черепной коробке, как клецка в густом супе.       Он попытался пошевелиться. Тело слушалось, но с задержкой в три секунды, как в компьютерной игре с диким пингом.       Он повернул голову.       Рядом сидел Тэхен. Он был одет, не брит и смотрел на Чонгука взглядом человека, который прошел Вьетнам, не выходя из спальни. В руках у него была чашка кофе, и руки эти мелко дрожали. — Я жив? — прохрипел Чонгук. Голос был скрипучим, язык прилип к небу. — Физически — да, — ответил Тэхен безжизненным голосом. — Морально — я постарел на три года. Ты помнишь, как тебя зовут? — Чон… Чонгук? — Отлично. А помнишь, какого хера ты вчера превратился в овощное рагу?       Чонгук попытался восстановить события.       Ужин. Вино. Таблетки.       Таблетки!       Он резко сел (ну, попытался, получилось скорее сползти на подушки). — Секс! — воскликнул он. — У нас был секс?!       Тэхен медленно поставил чашку на тумбочку. — Секс? Чудо, единственный секс, который у нас был — это мой секс с твоим пульсом. Я считал его всю ночь. Ты пускал слюни пузырями и храпел как трактор «Беларусь» на холостых оборотах. У тебя отвисла челюсть. Ты был похож на рыбу-каплю.       Чонгук закрыл лицо руками. Стыд накрыл его горячей волной, пробиваясь даже сквозь остатки химического тумана. — Я просто… спина болела… — пробормотал он, придерживаясь легенды. — Я выпил таблетку… — Ты выпил дозу для слона в период гона! — рявкнул Тэхен. — Я нашел блистер. 8 миллиграммов! В инструкции написано: «Осторожно, вызывает сонливость». А не «Вызывает кому и превращение в желе»!       Чонгук виновато шмыгнул носом. — Но… зато я расслабился?       Тэхен истерически хохотнул. — О да. Ты расслабился. Твой сфинктер, наверное, тоже расслабился, я не проверял, я был занят тем, что вытирал твою слюну с моего любимого одеяла. Больше никаких таблеток. Никогда. Я лучше буду трахать тебя мысленно, чем еще раз увижу этот паралич лица.       Чонгук поплелся в душ, чувствуя себя полным ничтожеством.       Операция «Химия» провалилась.       Но он не сдавался.       «Ладно, — думал он, смывая с себя позор. — Химия — это для слабаков. Мне нужен контроль. Мне нужна духовная практика. Мне нужно… раскрыть чакры».       После химического фиаско с таблетками, когда Чонгук провел ночь в состоянии пускающего слюни овоща, он понял одно: грубая сила науки здесь бессильна. Его организм был умнее фармацевтики. Его задница была хитрее.       Нужен был другой подход.       Духовный.       Глубинный.       Ментальный. — Проблема не в мышцах, — рассуждал Чонгук, сидя на кухне и поедая обезжиренный творог с выражением лица философа-стоика. — Проблема в энергии. В блоках. Моя Муладхара закрыта. Мой корневой центр забаррикадировался, как Северная Корея. Мне нужно не расслаблять его химией, а договориться с ним. Мне нужно… продышать его.       В Инстаграме (алгоритмы которого уже поняли, что у пользователя проблемы с личной жизнью, и подсовывали то рекламу смазки, то курсы пикапа) всплыл таргетированный баннер.       На нем лысый мужчина с бородой до пупа, завернутый в оранжевую простыню, сидел в позе лотоса и улыбался так, будто только что выиграл в лотерею или принял очень качественные грибы.       Надпись гласила:       «КУРС «МУЛАДХАРА-ДЗЕН». РАСКРОЙ СВОЙ НИЖНИЙ ПОТЕНЦИАЛ. АНАЛЬНОЕ ДЫХАНИЕ ДРЕВНИХ МОНАХОВ. СКИДКА 50% ТОЛЬКО СЕГОДНЯ». — Это знак, — решил Чонгук. — Древние монахи фигни не посоветуют. Они же сидели на кольях и гвоздях. Значит, у них там все было эластичное.       Он купил курс за 200 долларов (Тэхен бы убил его за эту транзакцию, но искусство любви требует жертв).       День «Х» настал во вторник.       Тэхен уехал на съемку для обложки Vogue за город. «Буду поздно, не скучай, не пей таблетки», — крикнул он на прощание и хлопнул дверью.       Квартира была в полном распоряжении Чонгука на целых пять часов.       Чонгук подготовился основательно. Он подошел к процессу как к сольному концерту на стадионе Уэмбли.       Сначала — атмосфера.       Он задернул тяжелые бархатные шторы, погрузив гостиную в интимный, сакральный полумрак.       По периметру комнаты он расставил ароматические палочки. Много палочек. Он купил набор «Мистическая Индия» (по ссылке в описании) и поджег сразу все: сандал, пачули, иланг-иланг и что-то, что пахло как жженая резина в церкви.       Через десять минут в квартире стоял такой густой, сладкий, удушливый кумар, что даже тараканы у соседей должны были начать медитировать.       Затем — добавил звук. Он подключил планшет к аудиосистеме Bang & Olufsen (которая стоила как машина и обычно играла джаз или классику). Теперь из динамиков на всю квартиру разносились утробные, вибрирующие звуки: «БУУУУМ… ОММММ… ДЗЫНЬ…». Это был плейлист «Вибрации Вселенной и Горловое Пение Тибетских Девственниц».       И, наконец, костюм.       Точнее, его отсутствие. Гуру Шри-Пак в первом уроке сказал: «Одежда — это оковы цивилизации. Ваша энергия должна течь свободно, не встречая преград в виде резинки от трусов».       Чонгук разделся догола. Полностью.       Его идеальное, мускулистое, татуированное тело блестело от пота (в квартире было жарко, окна-то закрыты).       Он расстелил фиолетовый коврик для йоги посреди гостиной, прямо на дорогом персидском ковре. — Ну, с богом, — выдохнул Чонгук и нажал Play на планшете.       Гуру Шри-Пак с экрана заговорил голосом, от которого хотелось либо уснуть, либо переписать на него квартиру:       «Приветствую тебя, путник. Сегодня мы будем дышать не легкими. Мы будем дышать Корнем. Встаньте в Асану Собаки, смотрящей в Бездну. Раздвиньте ноги шире плеч. Почувствуйте свой Анус. Это не просто орган. Это Око. Это третий глаз вашего тела, который смотрит назад, в прошлое, и отпускает его…»       Чонгук послушно встал в позу «Собака мордой вниз». Руки уперлись в коврик, ноги разъехались максимально широко. Его великолепная задница взмыла ввысь, став самой высокой точкой композиции.       Поза была унизительной, но анатомически выгодной.       «А теперь… — вещал Гуру. — На вдохе — втягиваем энергию Земли через Кольцо Силы. Сжимаем. На выдохе — отпускаем энергию в Космос. Расслабляем. Представьте, что ваш сфинктер — это бутон красного лотоса. Он цветет. Он пульсирует. Вдох — бутон закрылся. Выдох — лепестки раскрылись навстречу солнцу…»       Чонгук закрыл глаза.       Он представил лотос. — Я цветок… — прошептал он, начиная ритмично работать мышцами тазового дна.       Сжал.       Разжал.       Сжал.       Разжал.       Это выглядело гипнотически. Его мускулистые ягодицы напрягались, а между ними розовое «Око Саурона» (как он сам его мысленно называл) подмигивало невидимому зрителю.       «Омммм…» — гудело из колонок. — Я открываюсь миру… — бормотал Чонгук, входя в транс. Пот стекал по его спине прямо в межъягодичную складку, работая как естественная смазка. — Моя дыра — это вселенная… Она бездонна… Она принимает все… Она мягкая, как масло на солнце…       Он так увлекся визуализацией распускающегося цветка, что перестал слышать реальность.       Он не услышал писк электронного замка входной двери.       Он не услышал, как открылась тяжелая бронированная дверь.       Он не услышал шагов.              Тэхен вернулся раньше. Съемку отменили из-за того, что фотограф отравился устрицами. Тэхен был злой, уставший и хотел только одного: обнять своего парня и заказать пиццу.       Он открыл дверь.       Первое, что его встретило — это ЗАПАХ.       В нос ударило густое, плотное облако благовоний. Пахло так, будто в квартире одновременно проходили похороны слона, шаманский обряд и пожар на складе парфюмерии. Тэхен закашлялся, у него заслезились глаза. — Чонгук? — позвал он, пробираясь сквозь дымовую завесу. — Мы горим?! Ты решил приготовить ужин и сжег кухню?!       Ответа не последовало. Раздалось только низкое, вибрирующее «БУУУУМ…» из гостиной.       Тэхен, предчувствуя неладное, бросил сумку в коридоре и пошел на звук.       Он зашел в гостиную.       И застыл.       Ключи от «Майбаха» выпали из его рук и с громким грохотом ударились о паркет, но этот звук утонул в горловом пении.       Картина, представшая перед Тэхеном, была достойна кисти сюрреалиста.       Посреди комнаты, в клубах сизого дыма, на коврике стоял его парень.       Абсолютно голый.       В позе, которую в Камасутре, наверное, называют «Ищущий приключений страус».       Он стоял на руках и ногах, отклячив задницу прямо в сторону входа. Задница была великолепна, спору нет. Но то, что она делала…       Чонгук ритмично, под бит музыки, сокращал мышцы.       Вдох — сжатие.       Выдох — расслабление.       Дырка (да, именно она) раскрывалась и закрывалась, словно пыталась что-то сказать Тэхену на азбуке Морзе. Или послать воздушный поцелуй.       И при этом Чонгук, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой городского сумасшедшего, громко, с выражением декламировал: — Я впускаю свет… Я космическая воронка… Мой анус дышит любовью… Выходи, страх, входи, благодать…       Тэхен стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.       Это была не йога. Это был какой-то сатанинский ритуал призыва Демона Геморроя. Или кастинг в порно-цирк. — Чонгук… — наконец выдавил из себя Тэхен. Голос его был сиплым от шока и дыма.       Чонгук, который в этот момент находился в астрале и как раз «раскрывал лепестки лотоса» на максимум, услышал свое имя.       Он резко открыл глаза (которые смотрели в пол между его рук) и увидел перевернутые ботинки Prada.       Он понял, что это Тэхен.       Он понял, в какой позе он стоит.       Он понял, что он голый, потный и разговаривает со своей задницей вслух.       Испуг был мгновенным и тотальным.       Эффект неожиданности сработал безотказно.       Сфинктер Чонгука, который секунду назад был «расслабленным лотосом», от испуга сработал как капкан на медведя.       Он захлопнулся. Резко. Мощно. Казалось, Чонгук только что вакуумно запечатал сам себя.       Он рухнул на коврик, запутавшись в собственных руках и ногах. Попытался прикрыться, свернувшись в позу эмбриона, но было поздно. — Тэхен?! — взвизгнул он, глядя на парня снизу вверх безумными глазами. — ТЫ РАНО! Я НЕ ЖДАЛ!       Тэхен стоял, прислонившись к косяку двери. Он выглядел так, будто увидел привидение, которое решило показать ему стриптиз.       Он медленно поднял руку и потер переносицу. — Я вижу, — сказал Тэхен очень спокойно, пугающе спокойно. — Я вижу, что ты не ждал. Ты был… занят. Общением с космосом? — Это йога! — заорал Чонгук, краснея всем телом. — Это дыхательные практики! Для здоровья! Для… для простаты! — Для простаты? — Тэхен поднял бровь. — Чудо, ты выглядел так, будто пытаешься засосать этой дырой штору. Или вызвать дух Элвиса. Ты что, попал в секту? Это те парни, которые стоят у метро с листовками? «Путь к просветлению через задний проход»? — Нет! — Чонгук вскочил, пытаясь прикрыться подушкой с дивана. Подушка была маленькой, стыд был огромным. — Я просто хотел… хотел научиться расслабляться! Для тебя! Чтобы… чтобы ты мог… ну… войти! Без боя!       Тэхен посмотрел на него. На его мокрое тело. На дымящиеся палочки. На планшет, где лысый гуру продолжал вещать: «А теперь повращаем анусом по часовой стрелке…».       Тэхен подошел к планшету и вырубил его с такой силой, будто убивал таракана.       Потом он подошел к окну и распахнул его настежь, впуская свежий воздух Сеула, который казался альпийским лугом по сравнению с этой газовой камерой. — Слушай меня внимательно, — сказал Тэхен, поворачиваясь к Чонгуку. — Я ценю твое рвение. Правда. Но, пожалуйста… умоляю тебя… перестань насиловать свои чакры. И мои глаза. — Но… — Никаких «но». Если я еще раз увижу, как твоя задница подмигивает мне под звуки гонга, я стану импотентом. Честное слово. У меня травма. Психологическая травма.       Чонгук опустил голову. — Значит, опять не сработало? — тихо спросил он.       Тэхен подошел, вздохнул и обнял его (даже потного и вонючего сандалом). — Судя по звуку «ЧПОК», которым ты встретил меня, твой лотос превратился в бронированный люк быстрее, чем я успел моргнуть, — закончил мысль Тэхен, нежно поглаживая Чонгука по мокрой от пота спине. — И знаешь что? Я думаю, Вселенная тебя услышала. Но она сказала: «Не сегодня, бро».       Тэхен прошел к окну, распахнув его еще шире. — Проветривай эту богадельню. И одевайся. Твоя чакра пахнет как сгоревшая шина на индийском рынке. Я закажу пиццу. И, Чонгук… пожалуйста, никаких больше экспериментов с астралом. Я хочу заниматься сексом с тобой, а не с «космической воронкой».       Чонгук сидел на коврике, обхватив колени руками. Он чувствовал себя идиотом. Но, по крайней мере, его задница была в безопасности.       Пока что.       После того как йога с треском (и характерным звуком вакуумной помпы) провалилась, а Гуру Шри-Пак был мысленно послан в пешее эротическое путешествие, Чонгук решил сменить тактику.       «К черту духовность, — решил он, сидя на кухне и заедая стресс протеиновым батончиком. — Моя задница — это не чакра. Это мышца. А мышцы понимают только грубую силу и механическое воздействие».       В тот же вечер курьер (который уже начал косо смотреть на Чонгука, доставляя ему странные коробки с логотипами 18+) привез пакет.       Внутри лежал набор.       «Anal Trainer Kit: От Новичка до Короля Вечеринок».       Три силиконовые пробки разного калибра, выложенные в ряд, как матрешки.       «Малыш» (размером с мизинец, розовый и невинный).       «Средний класс» (размером с большой палец Тэхена, уже внушительно).       «Разрушитель Миров» (черная, угрожающая штуковина, которой можно забивать сваи).       Чонгук, будучи реалистом (и трусом), выбрал «Малыша». — Начнем с малого, — прошептал он, вертя в руках гладкий, прохладный силикон. — Я буду носить его. Я буду с ним жить. Мой сфинктер должен привыкнуть к ощущению наполненности. Он должен понять, что инородное тело внутри — это не враг, а друг. Сосед. Квартирант.       И тут Тэхен, как назло (или на счастье?), предложил свидание. — Идем в кино, сладкий. В CGV Gold Class. Там диваны, попкорн и никто не увидит, если я буду держать тебя за коленку. Вышла новая комедия, говорят, живот надорвешь.       «Идеально, — подумал Чонгук, хотя его внутренний голос орал: «ИДИОТ, ОСТАНОВИСЬ!». — Я вставлю пробку. В темноте кинотеатра никто не заметит. Я буду сидеть, смотреть фильм, а моя дырочка будет тренироваться. Совмещу приятное с полезным».       Подготовка заняла сорок минут.       Чонгук заперся в ванной. Смазки он не пожалел. Он залил «Малыша» лубрикантом так, будто собирался запустить его в космос.       Пробка вошла легко. Слишком легко. Она скользнула внутрь, как по маслу, и уютно устроилась там, удерживаемая узким основанием.       Ощущение было… странным.       Казалось, что он очень, очень хочет в туалет, но при этом уже сходил. — Терпимо, — резюмировал Чонгук, натягивая широкие джинсы. — Я даже ходить могу. Немного враскоряку, как ковбой, у которого натерло седло, но это можно списать на тренировку ног.       Они приехали в кинотеатр.       Тэхен купил самое большое ведро попкорна (карамельного) и две колы.       Чонгук шел рядом, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался внутри приятным, но тревожным толчком. Пробка сидела плотно, но из-за обилия смазки она жила своей жизнью, слегка прокручиваясь при ходьбе.       Они сели на диванчик для парочек в заднем ряду.       Чонгук опустился на сиденье очень осторожно, боком, как принцесса на горошине. — Тебе удобно? — спросил Тэхен, обнимая его за плечи. — Да, супер, — выдавил Чонгук, чувствуя, как основание пробки уперлось в кресло, вдавливая «Малыша» глубже. Глаза у него немного вылезли из орбит, но он улыбнулся.       Фильм начался.       Это была комедия. Тупая, американская, с гэгами про пердеж, падения и торты в лицо.       Первые двадцать минут прошли нормально. Чонгук привык. Мышцы вокруг пробки немного расслабились, смазка нагрелась от температуры тела, став жидкой и скользкой, как вода.       «Работает! — ликовал Чонгук, жуя попкорн. — Я чувствую, как раскрываюсь! Я герой!»       Но тут на экране произошла сцена, которая стала роковой.       Главный герой, убегая от злой собаки, поскользнулся на банановой кожуре, упал в свадебный торт, сбил священника, и у него лопнули штаны прямо на заднице.       Зал взорвался хохотом.       Тэхен рядом тоже засмеялся, уткнувшись Чонгуку в плечо.       И Чонгук, расслабленный темнотой, смазкой и сюжетом, тоже засмеялся.       Искренне. Громко. От души. — АХАХАХА! — выдал он, сгибаясь пополам.       Смех — это сложный физиологический процесс. Сокращается диафрагма. Напрягается пресс. Повышается внутрибрюшное давление.       И, как следствие, рефлекторно сокращаются мышцы тазового дна.       В тот момент, когда Чонгук сделал самый мощный «ХА!», его пресс сжал кишки. Кишки надавили на прямую кишку.       А сфинктер, смазанный литром скользкого лубриканта, сработал как идеально отлаженная катапульта. Или как пушка танка Т-34.       Звук был не громким, но для Чонгука он прозвучал как взрыв гранаты в штанах.       Розовая силиконовая пробка, не выдержав давления ржущей задницы, выстрелила наружу.       Она вылетела из уютного гнездышка с такой скоростью, что ударилась о джинсовую ткань с глухим, влажным шлепком.       Но это было полбеды.       Следом за пробкой, как цунами после землетрясения, хлынула СМАЗКА.              Та самая, которую он залил «не жалея». Нагревшаяся, жидкая, обильная.       Она выплеснулась из разжатого кольца, заливая трусы, стекая по ягодицам, пропитывая джинсы в районе промежности.       Чонгук замер на полувздохе. Смех застрял в горле рыбной костью.       Он сидел в луже.       В теплой, липкой, мокрой луже.       А между ягодиц, в штанах, болтался посторонний предмет. — О боже… — прошептал он, чувствуя, как джинсы прилипают к коже.       Тэхен, который все еще хихикал над фильмом, почувствовал, как Чонгук окаменел.       Он повернулся.       В темноте зала он не видел деталей. Но он чувствовал запах.       Нет, пахло не дерьмом (слава клизме!). Пахло… чем-то сладковатым, синтетическим и влажным.       И он услышал этот звук. Влажный, хлюпающий звук, когда Чонгук попытался пошевелиться.       Тэхен посмотрел на лицо Чонгука.       Чонгук смотрел перед собой остекленевшим взглядом. Он был бледным. На лбу выступил пот. — Чудо? — тихо спросил Тэхен, наклоняясь к его уху. — Ты… ты в порядке?       Чонгук медленно перевел взгляд на Тэхена. В его глазах читалась мольба: «Убей меня. Прямо сейчас. Задуши попкорном». — Тэхен… — прошептал он одними губами. — У меня… авария.       Тэхен опустил взгляд на штаны Чонгука. Даже в темноте было видно, что джинсы потемнели. Пятно расплывалось.       Тэхен, будучи человеком тактичным, но простым, сделал единственный логичный вывод.       Его парень так сильно смеялся, что… не сдержал клапан.       Обосрался от смеха.       Ну, или описался.       Бывает. Физиология. С кем не случается.       Его лицо приняло выражение бесконечного сочувствия и легкой паники. — Оу… — протянул он, стараясь не дышать носом (на всякий случай). — Сильно? — Очень, — пискнул Чонгук, чувствуя, как пробка скатилась по штанине и уперлась под колено. — Это… это животик? — деликатно уточнил Тэхен, накрывая его руку своей. — Ты съел что-то не то? Йогурт?       Чонгук хотел закричать: «НЕТ! ЭТО ПРОБКА! Я ТРЕНИРОВАЛ ЖОПУ РАДИ ТЕБЯ, А ОНА ВЫСТРЕЛИЛА В МЕНЯ РЕЗИНОЙ!».       Но вместо этого он просто кивнул, умирая внутри. — Животик, — прохрипел он. — Смех… давление… — Бедный мой, — Тэхен немедленно перешел в режим «Спасатель». Он снял свой дорогой оверсайз-пиджак. — Так. Без паники. Сейчас мы встанем. Ты обвяжешься моим пиджаком. И мы пойдем к машине. Быстро. Никто ничего не увидит. — Я не могу встать, — прошептал Чонгук. — Оно… течет. — Я тебя прикрою. Давай. На счет три.       Это был самый долгий путь в жизни Чонгука.       Он встал. Джинсы противно, влажно чвакнули. Пробка в штанине сдвинулась.       Он шел к выходу походкой пингвина, который несет яйцо между ног и боится его раздавить.       Каждый шаг сопровождался звуком, от которого у Чонгука седели волосы на затылке.       Тэхен шел сзади, прикрывая его тылы своим телом, готовый убить любого, кто посмотрит косо.       В машине (опять этот несчастный «Майбах», который видел больше дерьма, чем сельский туалет) Тэхен постелил на сиденье плед. — Садись, чудо. Дома помоемся. Все бывает. Я никому не скажу. — Ты святой, — прошептал Чонгук, аккуратно садясь на плед и чувствуя, как пробка упирается ему в икру.       Всю дорогу домой Чонгук смотрел в окно и думал о том, что механический способ тренировки тоже вычеркивается из списка.       Потому что его сфинктер оказался не просто сильным.       Он оказался снайпером.       И предателем.       После унизительного «инцидента с выстрелившей пробкой» (о котором они молчаливо договорились никогда не вспоминать, хотя Тэхен иногда хихикал в кулак, проходя мимо кинотеатров) и оглушительного фиаско с йогой (запах благовоний выветривался из штор еще три дня), Чонгук взял тактическую паузу.       Он зализывал раны — моральные, физические и финансовые. Он делал вид, что секс его вообще не интересует. Что он выше плотских утех. Что он — платоническая, эфирная сущность, питающаяся солнечным светом и музыкой.       Но по ночам…       О, по ночам, когда Тэхен во сне прижимался к нему своим горячим, твердым, требовательным стояком, «эфирная сущность» Чонгука выла белугой, царапала подушку и требовала проникновения. Жесткого. Глубокого. Немедленного.       В его голове, измученной воздержанием, зрел новый план. Гениальный в своей простоте и абсолютной тупости.       Если мышцы нельзя обмануть таблетками (привет, паралич лица), а душу нельзя раскрыть мантрами (привет, секта свидетелей ануса)…       Значит, нужно просто отключить систему контроля.       Вырубить мозг. Оглушить внутреннего цербера, который охраняет Врата Ада (или Рая, смотря с какой стороны посмотреть).       Старый, добрый, проверенный веками метод.       Алкоголь. — Пьяному море по колено, — бухтел Чонгук, стоя перед встроенным винным шкафом Тэхена, как перед алтарем древнего божества. — А сфинктер — по барабану. Алкоголь — лучший миорелаксант в истории человечества. Он развязывает языки, колени и, я очень надеюсь, задницы.       План был прост, как пробка от бутылки, и надежен, как Титаник перед отплытием:       Дождаться, пока Тэхен пойдет в душ (это стабильные 20 минут водных процедур, масочек и скрабов).       Напиться до состояния «веселая, доступная, резиновая кукла без костей и моральных принципов».       Встретить Тэхена в постели уже «тепленьким», мягким и готовым на все.       Позволить ему сделать все, что угодно, пока мозг Чонгука находится в счастливом алкогольном астрале.       Чонгук выбрал оружие.       Его взгляд скользнул по полкам с подсветкой и остановился на бутылке красного сухого. Этикетка была на французском, бумага пожелтела от времени. Год урожая был старше самого Чонгука, а цена, вероятно, равнялась бюджету небольшого африканского государства.       Château Margaux 1995. — Прости, Тэхен, — прошептал он, срывая акцизную марку дрожащими пальцами. — Это не кража. Это инвестиция в нашу сексуальную жизнь. Это ради моего ануса.       Тэхен ушел в душ, напевая что-то из джаза и прихватывая с собой халат. Шум воды возвестил о начале операции «Штопор».       Чонгук не стал тратить время на бокалы, декантеры, аэрацию и прочую аристократическую чушь. Времени было мало. Цель была велика.       Он пил из горла.       Глубокими, жадными глотками, как путник в пустыне, нашедший оазис, или как подросток, укравший самогон у деда.       Вино было терпким, тяжелым, с богатым букетом. Оно пахло дубом, вишней, старым подвалом и грядущим позором.       Первая треть бутылки зашла легко. В желудке разлилось приятное тепло. В голове зашумело, как в пустой ракушке.       Половина бутылки — тело стало легким, как пушинка. Страх исчез. Стыд растворился в танинах. Чонгук посмотрел в зеркало и подмигнул себе: «Красавчик. Ты справишься. Ты машина».       Две трети — стены комнаты начали плавно дышать. Люстра качнулась. Пол стал мягким.       Донышко — Чонгук почувствовал себя богиней любви Афродитой, только что вышедшей из пены (винной). Он был пьян. Он был в дрова. Он был в слюни. — Я готоввв… — пробормотал он, глядя на пустую бутылку, которая сиротливо валялась на ковре. — Я так готов, что меня можно намазывать на хлеб вместо паштета.       Он сорвал с себя одежду. Пуговицы рубашки отлетели и со звоном покатились по паркету (плевать, купим новые, мы богаты!). Джинсы остались лежать унылой кучей там, где упали. Трусы улетели на люстру (почти).       Чонгук плюхнулся на кровать, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, которую выбросило штормом.       В его голове играла музыка. Что-то очень ритмичное, басовое и развратное.       Его сфинктер молчал. Казалось, он тоже опьянел, расслабил свои мышечные тиски и уснул на посту, пуская слюни.       «Победа», — подумал Чонгук и хихикнул в потолок.       Дверь ванной открылась.       В облаках пара, как Зевс-Громовержец, спустившийся с Олимпа, вышел Тэхен.       На бедрах — белоснежное, пушистое полотенце. На груди — капли воды, сверкающие как бриллианты. Волосы влажные, зачесаны назад. Кожа сияет. Он был так красив, так недосягаемо прекрасен, что Чонгуку захотелось заплакать от счастья (или от алкоголя, который ударил в лимбическую систему кувалдой). — Ого, — Тэхен остановился в дверях, и его брови поползли вверх, стремясь к линии роста волос.       Он окинул взглядом место преступления: голый Чонгук, раскинувшийся на простынях в позе «Витрувианского человека» (только пьяного в хлам), пустая бутылка коллекционного вина, валяющаяся на боку, как павший солдат, и густой, плотный запах перегара, который мог бы свалить слона на расстоянии десяти метров. — Ты… начал дегустацию без меня? — Тэхен поднял бутылку двумя пальцами, словно это была дохлая крыса. — чудо, это же Château Margaux 1995 года. Его нужно декантировать. Ему нужно дать подышать. А ты… ты высосал его как газировку у ларька?! — Иди сюда, мой жеребец! — перебил его Чонгук. Язык заплетался, во рту было сухо и мокро одновременно, а энтузиазм бил через край, как фонтан в Петергофе. — Забудь про вино! Оно кислое! Пей меня! Я твой бокал! Я твой кубок огня!       Чонгук попытался сесть, чтобы выглядеть соблазнительно, но гравитация сыграла злую шутку. Его качнуло. Мир накренился на сорок пять градусов.       Он схватил Тэхена за край полотенца, дернул на себя. Узел развязался. Белоснежная ткань упала на пол.       Перед его пьяным взором предстал Тэхен во всей красе. — Ооо… — выдохнул Чонгук, глядя на полувозбужденный член самого любимого человека. — Привет, дружок. Давно не виделись. Заходи, не стесняйся. Дверь открыта. Смазана «Марго».       Тэхен хмыкнул, подходя ближе. Он видел это состояние Чонгука редко. Очень редко. Это был режим «Шальная Императрица», смешанный с «Портовой шлюхой». — Ты пьян, чудо. Ты в дрова. Ты в слюни. — Я не пьян! Я раскрепощен! — Чонгук потянул его на себя с силой гидравлического пресса. — Я жидкий! Я глина в твоих руках! Лепи меня! Ломай меня полностью! Я хочу, чтобы ты вошел в меня прямо сейчас! Без прелюдий! Без разговоров!       Тэхен, видя такой напор, не стал спорить. В конце концов, пьяный Чонгук был расслабленным Чонгуком. Его мышцы были мягкими, как желе. Его глаза горели животным, мутным желанием.       «Может, сработает?» — с надеждой, граничащей с безумием, подумал Тэхен. — «Алкоголь — лучший анестетик. Если не сейчас, то когда?»       Они повалились на кровать. Матрас пружинил, и Чонгуку на секунду показалось, что он в лодке во время шторма.       Тэхен навис сверху, накрывая его губы своими.       Рот Чонгука был полон вкуса вина, танинов и слюны. Поцелуй вышел мокрым, хаотичным, с прикусыванием губ и ударами зубами. Чонгук целовал жадно, неаккуратно, пытаясь языком добраться до гланд Тэхена.       Он был податлив, как пластилин, забытый на солнце. Его ноги сами собой, без команды мозга, обвили талию Тэхена, притягивая ближе к «эпицентру». — Да… да… — стонал он прямо в рот Тэхену. — Входи… я пустой… я открытый… я вселенная…       Тэхен, окрыленный успехом и отсутствием привычного сопротивления, начал действовать.       Он оторвался от губ, скользнул поцелуями по шее, по ключицам, спускаясь ниже.       Он раздвинул ноги Чонгука шире. Поднял их вверх.       Поза «Колени к ушам». Идеальная для глубокого проникновения. Анатомически верная. Сексуальная.       Но, сука, фатальная для желудка, в котором плещется 0,75 литра дорогого алкоголя и два бутерброда с тунцом.       Чонгук лежал, свернутый в бублик. Его диафрагма оказалась зажата между ребрами и тазом.       Желудок, этот мешок с кислотой и вином, внезапно обнаружил, что пространство для маневра закончилось. Его сжали, как тюбик с зубной пастой, на который наступили ногой.       Тэхен, ничего не подозревая, увлеченный процессом, наклонился, чтобы поцеловать напряженный, красивый живот Чонгука.       Он уже нащупывал вход, готовясь к триумфальному погружению.       И тут Чонгук почувствовал ЭТО. Это была Волна. Цунами. Девятый вал Айвазовского.       Алкоголь, смешанный с желудочным соком, ударил в клапан пищевода снизу вверх.       Мир перед глазами крутанулся. Вертолеты пошли на посадку. Комната сделала сальто. К горлу подкатил горячий, кислый ком. — Тэхен… — просипел Чонгук.       Глаза его расширились от первобытного ужаса. Щеки надулись, как у бурундука, прячущего орехи. Лицо стало цвета зеленого лайма. — Что, сладкий? Нравится? — прошептал Тэхен, не поднимая головы, целуя внутреннюю сторону бедра. — Я чувствую, ты расслаблен…       Чонгук понял: у него есть доля секунды.       Микросекунда.       Если он сейчас откроет рот — он заблюет Тэхена. Его идеальное тело. Его волосы. Его член. Его лицо.       Это будет конец любви. Конец отношений. Конец жизни. Тэхен никогда не простит ему «фонтан» на лицо.       Он собрал последние, жалкие остатки сил.       Резким, нечеловеческим рывком, похожим на движение экзорциста, изгоняющего дьявола, он перекатился на самый край кровати.       Свесил голову вниз, подальше от Тэхена. Поближе к дорогому персидскому ковру ручной работы.       Рот открылся сам собой. — БУЭ-Э-Э-Э-Э!       Звук был трубным. Иерихонским. Глубинным. Казалось, из него выходит Чужой.       Поток бордовой жидкости (спасибо красному вину за спецэффекты) вырвался наружу с напором пожарного гидранта.       Он ударился о ворс ковра с характерным, влажным, унизительным звуком. Запах — кислый, винный, теплый, биологический — мгновенно заполнил комнату, убивая аромат свечей, секса и надежды на лучшее будущее.       Тэхен отпрыгнул к изголовью кровати, как кошка, увидевшая огурец. Он прижал подушку к груди, как щит.       Его глаза были размером с блюдца.       Член, который секунду назад был готов к бою и стоял как штык, упал так быстро и печально, будто ему перерезали сухожилия и сообщили о дефолте.       Чонгук свешивался с кровати, тяжело дыша. С его губ капала тягучая слюна и остатки «Шато Марго».       Внизу, на бежевом ворсистом ковре, расплывалось огромное, темное, зловещее пятно, похожее на карту кровавого преступления или на тест Роршаха для алкоголиков. — Прости… — всхлипнул Чонгук в пол, не поднимая головы. — Это было… коллекционное… оно не усвоилось… слишком много танинов…       Романтика умерла. Она не просто умерла. Ее жестоко убили, расчленили, а потом стошнило на нее сверху.       В комнате воняло как в дешевом баре под утро после драки.       Тэхен молча встал.       Он не кричал. Он не ругался. Он был в состоянии шока, переходящего в дзен.       Он просто посмотрел на пятно. Посмотрел на пустую бутылку. Посмотрел на Чонгука, который лежал поперек кровати, белый как мел, голый и дрожащий, как осиновый лист.       Лицо Тэхена выражало вселенскую скорбь и смирение буддийского монаха, который понял, что жизнь — это страдание, а любовь — это боль и пятновыводитель. — Я… пойду в душ, — тихо, очень тихо сказал Тэхен. — Снова. Мне нужно… смыть этот запах. И этот вечер. И воспоминания об этой бутылке.       Он развернулся и ушел в ванную, ступая осторожно, чтобы не вдохнуть лишнего.       Чонгук остался один.       Он сполз с кровати (стараясь не наступить в лужу собственного позора) и поплелся на кухню за тряпкой, рыдая пьяными слезами.       Он ползал по полу на карачках, голый, несчастный, и тер ковер бумажными полотенцами, которые мгновенно промокали и рвались. — Я ничтожество, — шептал он, размазывая вино еще сильнее. — Я алкаш. Я блевун. Я испортил ковер за кучу тысяч баксов. Я уйду в монастырь. В мужской монастырь. Буду давать обет безбрачия, чистить туалеты и молиться за упокой моей печени. Это мое призвание.       За стеной шумела вода.       Тэхен стоял под душем, уперевшись лбом в холодный кафель, и думал о том, что, возможно, целибат — это не так уж и плохо.       По крайней мере, это безопасно. Это гигиенично. И это сухо.       Операция «Алкоголь» провалилась с треском, бульканьем и запахом перебродившего винограда.       Задница Чонгука осталась девственной.       А ковер пришлось выбросить.       После того как многострадальный ковер с пятном от «Шато Марго» был с почестями вынесен на помойку, а запах кислой рвоты выветрился вместе с остатками гордости, Чонгук принял волевое, мужское решение.       Хватит игр разума. Хватит глотать химию, от которой немеет лицо. Хватит дышать чакрами и пугать соседей войной гонгов.       Он мужчина. У него есть техническая проблема: диаметр объекта «А» (Тэхен) превышает пропускную способность объекта «Б» (Чонгук) при текущем коэффициенте трения.       И он решит ее с помощью элементарной физики.       Проблема: Трение. Сопротивление материалов.       Решение: Снижение коэффициента трения до отрицательных значений. Тотальная лубрикация. — Если вещь не входит в отверстие, — рассуждал Чонгук вслух, стоя в огромном секс-шопе на Итэвоне перед полкой с лубрикантами, как перед витриной с ювелиркой, — значит, вы просто мало плюнули. Но я плевать не буду. Слюна высыхает. Я подойду к вопросу индустриально. Масштабно.       Он презрительно проигнорировал тюбики по 50 и 100 мл. Это для слабаков, девственниц и тех, у кого секс длится три минуты. Ему нужен был океан.       Он взял литровую банку с профессиональным дозатором-помпой, похожую на емкость для жидкого мыла в общественном туалете.       На этикетке черным по красному было написано: «FIST-IT ULTRA GLIDE. Профессиональный гель на водной основе. Скольжение 48 часов. Не высыхает, не скатывается, не имеет совести. Можно использовать для запуска ракет в космос через узкие шахты». — Беру, — сказал Чонгук продавцу, глядя ему прямо в глаза с решимостью камикадзе, идущего на таран. — И дайте еще рулон защитной пленки. Той, которой мебель укрывают при ремонте. Я планирую грязные работы.       Тэхен вернулся домой с тренировки, усталый и готовый ко всему. Он ожидал запаха ладана, пьяного тела под дверью или новой попытки суицида через медитацию в позе лотоса.       Но квартира была подозрительно тихой.       Он зашел в спальню.       Первое, что он увидел — это кровать. Она больше не напоминала уютное ложе любви. Она напоминала место преступления из сериала «Декстер».       Матрас, подушки, даже тумбочки — все было застелено плотной, шуршащей строительной пленкой. Сверху были небрежно набросаны старые полотенца, которые обычно использовали для собаки.       В центре этой инсталляции, в позе «Сексуальный тюлень на льдине в период линьки», сидел Чонгук.       Он был голый. Абсолютно.       И он блестел.       Нет, слово «блестел» не передает масштаба. Он сиял. Он преломлял свет люстры. Он выглядел как начищенный медный таз, как глазированный пончик из «Dunkin’ Donuts», как кусок сала, забытый на солнцепеке в июле. С него буквально капало.       Рядом, на тумбочке, стояла литровая банка смазки. Наполовину пустая. Помпа была вдавлена. — Привет, — сказал Чонгук голосом Терминатора.       Он попытался сексуально, томно провести рукой по волосам, чтобы убрать челку.       Но рука, потерявшая сцепление с реальностью, соскользнула с черепа, проехала по уху и с громким, влажным звуком «ШЛЕП» ударила его самого по щеке.       Тэхен застыл в дверях, не зная, плакать ему или вызывать санитаров. — Чудо… — осторожно начал он, боясь ступить на пленку. — Ты… ты решил косплеить улитку-переростка? Или мы открываем подпольный цех по производству шпрот в масле? Почему здесь пахнет больницей и клубникой? — Я устранил трение, — серьезно, как на лекции по сопромату, заявил Чонгук. — Я намазал все. Себя. Тебя (мысленно). Кровать. Соседей снизу (на всякий случай, если протечет через перекрытия). Иди ко мне. Раздевайся. Сегодня ты в меня войдешь.       Тэхен тяжело вздохнул, скинул одежду (аккуратно складывая вещи на стул в дальнем углу, подальше от эпицентра скольжения) и шагнул к кровати. — Ну… иди сюда, мой скользкий друг. Мой жирный борец сумо.       Он попытался обнять Чонгука.       Это была фатальная ошибка.       Руки Тэхена, встретившись с обильно намазанной спиной Чонгука, не нашли ни единой точки сцепления. Кожа была скользкой, как лед. Ладони проскользили по ребрам, проехали подмышками, набрали скорость и со свистом вылетели вперед, чуть не ударив Чонгука в нос хуком справа. — Оу, — сказал Тэхен, пытаясь удержать равновесие. — Скользко. Пиздец как скользко. — Очень, — с гордостью подтвердил Чонгук. — Трение — ноль. КПД — сто процентов. Я встану раком. Это самая устойчивая конструкция.       Чонгук попытался встать на четвереньки.       Он уперся ладонями в пленку. Ладони поехали вперед, как лыжи. Колени, повинуясь законам физики, поехали назад.       Чонгук распластался на животе, ударившись подбородком о матрас с глухим стуком. — Блять, — пробубнил он в подушку, пуская пузыри из слюны и смазки. — Текстура… сложная. Гидродинамика подвела.       Тэхен хихикнул. Сначала тихо. — Давай я помогу, горе луковое.       Ким залез на кровать коленями. Пленка под ним предательски захрустела и поехала.       Он попытался приподнять Чонгука за бедра, чтобы поставить его в нужную позицию.       Это было похоже на попытку поймать живого, намыленного налима голыми руками в ведре с машинным маслом.       Чонгук выскальзывал. Его кожа была настолько лубрицирована, что Тэхен не мог ухватиться. Он сжимал ягодицу — она «выстреливала» из руки, как арбузная семечка. — Ты как кусок мыла в тюрьме! — уже в голос засмеялся Тэхен, пытаясь удержать равновесие и не упасть самому. — Я не могу тебя взять! Ты вытекаешь у меня сквозь пальцы! — Не ржи! — пыхтел Чонгук, пытаясь собрать конечности в кучу, как новорожденный жеребенок на льду. — Вставляй! Просто прицелься и падай сверху! Используй гравитацию!       Чонгук предпринял героическую, отчаянную попытку перевернуться на спину, чтобы облегчить задачу.       Он оттолкнулся ногой от спинки кровати.       Инерция, помноженная на пол-литра «FIST-IT», сыграла злую шутку.       Он не просто перевернулся. Он, как снаряд для бобслея на олимпийской трассе, проскользил по всей длине кровати, пролетел мимо офигевшего Тэхена и с глухим звуком «ТЫДЫЩ» врезался головой в мягкое изголовье. А потом медленно, величаво, как тюлень с горки в аквапарке, скатился обратно в центр, врезавшись в бок Тэхена.       В комнате повисла звенящая тишина.       А потом раздался звук. Тэхен пытался сдержать рвущийся наружу хохот. — АХАХАХАХА! — взорвался Ким, падая рядом (и чуть не улетая с кровати от собственной инерции, ударяясь плечом о тумбочку). — Тюлень! Боже, ты боевой, смазанный тюлень! Я не могу! Это не секс, это реслинг в грязи! — Я глазированный сырок! — истерически, до икоты ржал Чонгук, дрыгая ногами, которые разъезжались в разные стороны, оставляя на пленке влажные следы. — Я не могу встать! Я прилип и скольжу одновременно! Помогите! Вызовите МЧС!       Они ржали до слез. До колик в животе. До боли в скулах.       Это было настолько тупо, настолько нелепо, грязно и антисексуально, что напряжение, которое копилось месяцами, лопнуло как мыльный пузырь.       Чонгук хохотал, уткнувшись лицом в скользкую, пахнущую клубникой пленку. Его живот трясся. Его плечи тряслись.       И, самое главное, его ТАЗ трясся.       Мышцы пресса расслабились от хохота.       Глубокие мышцы тазового дна, уставшие держать оборону и ждать боли, тоже сказали: «Да идите вы в жопу, мы ржем. Мы сдаемся».       Тэхен, вытирая слезы смеха тыльной стороной ладони, прижался к нему сзади, просто чтобы зафиксировать положение и перестать кататься по кровати. — Ой, не могу… живот болит… — стонал он, прижимаясь своим пахом к ягодицам Чонгука. — Ты мой идиот… мой любимый, скользкий придурок…       Его член — твердый (потому что смех смехом, а контакт голых тел никто не отменял, да и Тэхен был мужчиной здоровым), обильно смазанный в процессе этой возни, уперся точно в межягодичную складку.       Чонгук продолжал хихикать, расслабленно виляя задницей от смеха, как желе на тарелке.       Тэхен инстинктивно подался вперед, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры на этом катке.       Трение отсутствовало как физическое явление. Законы Ньютона вышли из чата.       Член Тэхена, встретив на своем пути расслабленное, трясущееся от хохота колечко, просто скользнул.       Нашел вход.       И…       Поскольку Чонгук ржал как конь, его сфинктер был открыт, расслаблен и беззащитен.       Смазка сработала как портал в другое измерение.       Головка члена просто… нырнула.       Без стука. Без предупреждения. Без боли.       И следом, как по маслу (буквально, черт возьми), зашел весь ствол. До самого основания.       Смех Чонгука оборвался на высокой ноте, превратившись в сдавленный, удивленный писк: — ИК!       Тэхен замер.       Его глаза округлились. Он перестал дышать. — Эм… — сказал Тэхен в звенящей тишине. Его голос звучал так, будто он только что случайно обезвредил бомбу, перерезав наугад синий провод. — Опачки…       Чонгук лежал, не дыша. Его лицо было вжато в скользкую пленку, глаза распахнуты.       Он прислушивался к себе. Сканировал организм на предмет повреждений.       Адская боль? Нет.       Разрыв атомного реактора в районе таза? Нет.       Кровотечение? Вроде сухо (ну, насколько может быть сухо в ведре смазки).       Чувство наполненности? О да.       Огромное, теплое, распирающее, чужеродное, но невероятно правильное чувство. — Тэхен… — прошептал Чонгук, боясь пошевелить даже мизинцем, чтобы не спугнуть магию. — Оно… оно там?! Скажи мне правду. — Кажется… да, — прошептал Тэхен в ответ, тоже боясь шелохнуться. — И ты даже не умер. И ничего не взорвалось. И сирена воздушной тревоги не орет.       Чонгук медленно, очень медленно повернул голову, щекой проехавшись по луже геля. — Пошевели им. — Ты уверен? — Тэхен напрягся. — Вдруг сработает капкан? — Пошевели, я сказал! Я должен знать наверняка!       Тэхен осторожно, на миллиметр, потянул бедра назад.       Звук был влажным, неприличным, громким. Он был похож на то, как сапог вытаскивают из глубокой, вязкой грязи. Или как ложкой мешают густой майонез в ведре.       Потом Тэхен, осмелев, толкнулся вперед.       Его мокрые от пота и смазки бедра звонко шлепнулись о ягодицы Чонгука.       Чонгук выдохнул. И этот выдох плавно, без перехода, трансформировался в стон, чистого, дистиллированного, концентрированного кайфа.       Член Тэхена, скользнув глубоко внутрь, задел ту самую точку, о существовании которой Чонгук знал только из теории и фанфиков SliFFkи. Простату. — Оооо… бля-я-ять… — протянул Чонгук, закатывая глаза так, что остались одни белки. — Господи Иисусе и все святые угодники… это оно. Это то самое. — Тебе точно не больно? — Тэхен все еще волновался, держа руки на весу (потому что опереться было не на что, все скользило). — Больно?! — взвизгнул Чонгук, дернувшись навстречу. — Тэхен, это охуенно! Это лучше, чем торт! Это лучше, чем платиновая сертификация альбома! Трахни меня! Прямо сейчас! Быстро! Жестко! Пока я не высох и не передумал!       И понеслось.       Это был не тот ванильный, красивый, отретушированный секс из дорам, где простыни лежат художественными складками, а герои светятся внутренним светом.       Нет.       Это был грязный, мокрый, физиологичный и смешной до коликов акт ебли. Смазки было столько, что при каждом движении раздавались звуки, будто стадо бегемотов решило устроить оргию в болоте.       Кровать скрипела, пытаясь уехать в другую комнату. Строительная пленка под ними шуршала, сбивалась в комья, прилипала к потным телам.       Они скользили.       Чонгук то и дело уезжал вперед под напором Тэхена, ударяясь макушкой о мягкое изголовье. — Лови меня! — орал он.       Тэхен хватал его за скользкие бедра, подтягивал обратно на центр «катка» и вбивался снова. — Да! Да! Глубже! — выл Чонгук, забыв про стыд, про соседей, про шумоизоляцию и про то, что он позиционировал себя как «нежный цветок».       Он оказался жадным. Он оказался ненасытным. Он оказался той самой «грязной шлюхой», которой мечтал быть.       Он понял, что боль была только в его голове. И что его задница, этот многострадальный орган, была создана именно для этого момента.       Тэхен, офигевший от такой перемены в своем «ванильном мальчике», работал бедрами как поршневой насос на максимальных оборотах. Ему было скользко, мокро, смешно и безумно, до искр из глаз приятно. Стенки ануса Чонгука, пропитанные гелем, сжимали его идеально. — Ты мой… — рычал Тэхен, шлепая ладонью по смазанной заднице. Звук шлепка был звонким, как выстрел кнута. На коже оставались красные следы, которые тут же исчезали под слоем геля. — Мой скользкий пончик! Моя глазированная булочка! — Наполни меня кремом! — орал Чонгук в экстазе, вцепившись пальцами в скользкую, шуршащую пленку, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумном океане смазки. Но пальцы лишь беспомощно елозили по полиэтилену, оставляя длинные полосы.       Тэхен уже не мог отвечать членораздельно. Аристократ умер. Осталось животное, которое дорвалось до сладкого. Он только рычал, ускоряя темп до предела человеческих возможностей.       Кровать, потерявшая сцепление с полом (потому что смазка, сука, капала и туда!), начала отъезжать. Она билась изголовьем об стену с ритмичным, оглушительным стуком. Соседи снизу, наверное, думали, что у них над головой работает сваебойная машина или проводится чемпионат по борьбе сумо в грязи. Но им было плевать.       Из-за тотальной лубрикации трение исчезло как класс. Каждое движение Тэхена входило на полную, пугающую глубину, выбивая из Чонгука дух и остатки разума.       Он мотался по матрасу, как тряпичная кукла в центрифуге. Его голова билась о подушку, волосы слиплись от пота и геля, рот был открыт в немом крике наслаждения. — Я сейчас… Тэхен! Я сейчас взорвусь! — завопил Чонгук. Его голос сорвался на фальцет, перекрывая скрип кровати. — Я кончаю! Держи меня, я улетаю!       Тэхен, чувствуя, как его собственные мышцы сводит судорогой предвкушения, накрыл рот Чонгука ладонью. Ладонь тоже была в геле, так что получилось скорее «заклеил», чем закрыл.       Он сделал серию последних, мощных, беспорядочных, звериных толчков, вжимаясь пахом в ягодицы Чонгука так, что казалось — они срастутся.       Чонгук кончил. Фонтаном. Белая, густая жидкость выстрелила, смешиваясь с прозрачным гелем, заливая его собственный живот. Это был салют в честь падения Бастилии.       Тэхен зарычал ему в шею, напрягся всем телом, замер на секунду и кончил следом. Глухо. Утробно. Изливаясь внутрь. Глубоко. Горячо. Толчками, которые отдавались эхом где-то в пятках Чонгука.       Они рухнули, как подкошенные. Шлепнулись в лужу из пота, смазки и спермы. Слипшиеся, мокрые, тяжелые, как два пельменя, которые варили слишком долго и забыли помешать.       Чонгук лежал лицом вниз еще минуту, приходя в себя. Потом, с невероятным усилием, перевернулся на спину.       Пленка прилипла к его потной спине и оторвалась с громким, чмокающим звуком.       Он посмотрел на потолок, где мирно висела люстра.       На его лице, перемазанном во всем, чем только можно, сияла блаженная, абсолютно дебильная улыбка человека, который только что увидел Бога (или очень, очень качественное порно с собой в главной роли). — И ради этого… — прохрипел он, пытаясь отдышаться и смахнуть прядь волос с глаз. — Ради этого я мучил свою жопу пробками? Глотал колеса для паралитиков? Дышал маткой на коврике?!       Тэхен, лежащий рядом в позе выброшенной на берег морской звезды, рассмеялся. Хрипло, устало, счастливо. — Ага. Оказалось, тебе просто нужно было стать человеком-слизнем, заржать как конь и упасть мордой в матрас. — Физика, — глубокомысленно изрек Чонгук, поднимая указательный палец, с которого тянулась длинная нить «FIST-IT». — Отсутствие трения плюс релаксация диафрагмы. Наука, сука. Гравитация и ржач. Нобелевскую премию мне.       Они помолчали еще минуту, наслаждаясь моментом единения и липкости. — Давай еще раз, — вдруг сказал Чонгук, поворачивая голову к Тэхену.       Глаза его горели фанатичным, жадным огнем неофита, который только что вступил в секту и хочет продать квартиру ради гуру.       Тэхен поперхнулся воздухом и закашлялся. — Что? Прямо сейчас? Ты хочешь убить меня? У меня ноги дрожат! Я чувствую себя выжатым лимоном! — Да. Прямо сейчас. Пока не закрылось. И пока мы не высохли. Я хочу наверстать упущенное. Я хочу все меню! Я хочу десерт!       Тэхен посмотрел на тумбочку. Литровая банка смазки была наполовину полна (или наполовину пуста, смотря как посмотреть).       Он посмотрел на Чонгука — скользкого, грязного, счастливого, с открытым, жадным взглядом, в котором читалось: «ЕЩЕ». — Ну… — Тэхен ухмыльнулся той самой, фирменной улыбкой, от которой плавились сердца фанаток. Он провел рукой по скользкому бедру Чонгука. — Каток работает круглосуточно. Поворачивайся, пончик. Только постарайся не убиться об стену на этот раз. Я не хочу объяснять врачам, почему у нас сотрясение мозга и порванная жопа одновременно.       Чонгук радостно взвизгнул, перекатываясь на живот и принимая боевую стойку. — Я готов! Заливай!       И кровать снова заскрипела, начиная свой долгий, мокрый путь в ночь.       Утро в квартире на Каннаме наступило с осознанием того, что гравитация изменилась, а законы трения покинули этот чат навсегда.       Тэхен открыл глаза.       Его веки слиплись. Ресницы были склеены чем-то сладковатым и подсохшим. Он попытался пошевелиться, чтобы потянуться и встретить новый день.       Это была ошибка.       Простыня, на которой он лежал, присохла к его спине, бедрам и волосам на ногах намертво. Он был похож на муху, попавшую в гигантскую липкую ленту. — Блять… — прохрипел Тэхен, отдирая руку от подушки с характерным звуком скотча. — Я чувствую себя глазированным сырком, который забыли на солнце.       Он скосил глаза вбок.       Кровать представляла собой зону экологической катастрофы.       Дорогой ортопедический матрас с эффектом памяти, который стоил как почка, теперь имел эффект «Губки Боба». Он впитал в себя пол-литра «FIST-IT», пот, сперму и, кажется, часть души Тэхена. Если на него нажать, из него можно было бы выжать достаточно смазки, чтобы запустить еще одну ракету Илона Маска.       Пленка, которой Чонгук застелил ложе любви, сбилась в ком, превратившись в липкий, шуршащий кокон в ногах. — Доброе утро, папочка! — прозвенел голос Чонгука. Он был бодр, свеж и полон энергии. — Доброе… — просипел Тэхен, пытаясь отклеить левую ягодицу от простыни. — Который час? — Семь утра! — радостно сообщил Чонгук. — Мы спали три часа! Я полон сил! Я чувствую, как энергия ци циркулирует в моем анусе! Она свободна!       Тэхен застонал и накрыл лицо подушкой (которая тут же прилипла к щеке). — Чудо… ложись спать. У меня бедра болят так, будто я рожал тройню. — Нет! — Чонгук навис над ним. С его волос капнула смазка прямо Тэхену на нос. — Я не хочу спать. Я хочу использовать утренний стояк по назначению.       Тэхен распахнул глаза в ужасе. — Что? — Ты слышал, — Чонгук хищно облизнулся. — Я проверил. Трение все еще минимальное. Я скользкий. Ты скользкий. Матрас хлюпает. Грех не воспользоваться.       Он схватил руку Тэхена и положил ее себе на бедро.       Тэхен с ужасом осознал, что Чонгук не просто «готов». Он, сука, жаждет. Тот самый парень, который недавно падал в обморок от вида пробки и пил таблетки от спазмов, теперь смотрел на него взглядом голодной акулы. — Чонгук… — Тэхен попытался отодвинуться, но матрас засосал его. — Пощади. Мы трахались четыре раза за ночь. Я сухой. Я пустой. У меня мозоль на члене будет, несмотря на смазку! — Не будет! — отмахнулся Чонгук, перекидывая ногу через бедра Тэхена и усаживаясь сверху. — У нас есть еще полбанки. Я посмотрел. Хватит на марафон.       Чонгук начал двигаться.       Он просто начал тереться о пах Тэхена, и тот, предательски простонав, почувствовал, как его тело (которое было моложе его разума) начинает реагировать. — Ты монстр, — прошептал Тэхен, глядя снизу вверх на это сияющее, счастливое, ненасытное существо. — Ты чудовище, которое я создал своими руками. — Я твой пончик, — поправил его Чонгук, направляя член Тэхена к своему входу, который теперь открывался с гостеприимством пятизвездочного отеля. — А теперь заполняй меня. Быстро. Пока я не пошел искать кабачок на кухне. — О боже… — Тэхен закрыл глаза, отдаваясь неизбежному. — Верните мне того зажатого парня! Верните мне того скромника, который боялся пальца! Этот маньяк хочет трахаться пять раз в день! Он сотрет меня в порошок! — Поздно! — радостно взвизгнул Чонгук, опускаясь на член с влажным, чпокающим звуком, от которого у Тэхена зазвенело в ушах. — Гарантийный срок истек! Товар обмену и возврату не подлежит! Работай, Тэхен! Работай!       Кровать жалобно скрипнула, матрас чавкнул, прощаясь с жизнью, а соседи снизу снова начали стучать по батарее, поняв, что утренний сеанс «Реслинга в масле» начался по расписанию.       Тэхен знал одно: он не выспится. Никогда.       Но, глядя на сияющее лицо Чонгука, он понимал, что готов умереть от истощения в этой липкой, скользкой, счастливой постели.