Душу нельзя купить

Рабский рынок располагался на нижней террасе у гавани. Следовало отправляться туда с раннего утра, пока в воздухе ещё держались запахи соли, пыли и оливкового масла. Не в полдень, когда солнце над Ноксарией раскалит камень, как чугунную сковороду, и от вони потных, измученных тел не спасает даже масло с ароматом бергамота и белого кедра на собственной коже. Сильван не терпел неприятных запахов. Это была единственная причина, заставившая его подняться ещё до первого рассветного луча и, сидя в паланкине, скучающе следить, как над гладью моря медленно взмывает бледно-желтый круг. Лучших рабов ни один мангонэс не посмеет продать, они будут ждать и день, и месяц, если придется. У Дома Торисов, к коему принадлежал Сильван, издавна было право первенства на осмотр и покупку человеческого товара. Ноксария — столица морской республики с жёсткой иерархией и строгими законами чести и торговли. Это не империя, как ошибочно называют её писцы из-за моря, а союз богатых домов. Здесь власть измеряется не титулами, а состоянием, влиянием и числом людей, находящихся под властью твоего дома. А Торисы — один из самых могущественных и богатых. Новые слуги Сильвану были ни к чему. Но на вчерашнем ужине в доме Варелл обсуждали весьма занимательную новость. Предметом праздной беседы стала свежая партия рабов: поговаривали, будто перекупщики привезли в Ноксарию редчайшую диковинку — молодых и здоровых людей из Заркада. Живых-то заркадцев на свете осталось немного. Пустынное государство в центре материка десятки лет выдерживало осаду, но в конце концов пало. Отец Сильвана рассказывал о дне, когда наёмная армия вошла в разрушенный, некогда прекраснейший из городов. Ничтожные остатки гордого народа предпочли смерть от собственных мечей участи военнопленных. Поголовно. Варвары и дикари, как любил рассуждать Люций Варелл. И всё же исконные заркадцы были на диво хороши собой. Сильван видел множество рабов со всех концов света, но этих — лишь на старых рисунках и в собственном воображении, сложенном по рассказам отца. Слуги замедлили шаг, когда достигли нужного места. Мангонэс — краснолицый, с жидкой бородёнкой на обрюзгших щеках — поспешно поклонился. Сильван невольно улыбнулся, спускаясь на деревянный помост. — Надо же. Слухи оказались правдивы. Из десятков прочих рабов двое заркадцев — юноша и девушка — выделялись не только внешностью. Они стояли прямо, расправив плечи и высоко держа головы. Воистину королевскую осанку не сломили ни кандалы, ни грязные тряпки, ни лишения, ни уже начинавшее припекать солнце. Смуглая кожа с едва заметным лиловым отливом, гладкая даже на вид. Белые густые волосы ниже плеч — косматые, тяжёлые. Точёные носы с россыпью светлых веснушек, похожих на пыльцу сказочных нимф. И поразительно яркие глаза. Большие, раскосые, белесо-серые, почти прозрачные. Были ли они родственниками или все дети павшего Заркада похожи друг на друга — узнать не удалось. Мангонэс поспешил пояснить уважаемому покупателю: — Ни слова не обронили, хоть языки и на месте. Перекупщики говорили то же самое, господин. Зато физически здоровы. Девка — чиста и невинна. Столь редкий товар перепродавали множество раз, выручая всё больше золота, пока вчерашним кораблём не доставили в Ноксарию. Сами понимаете, стоят они на порядок дороже… — За такую жемчужину можно отдать сколько угодно золота, верно, Сильван? — раздался за спиной знакомый голос, перебив набивающего цену торговца. Торис даже не обернулся — лишь улыбнулся шире. — Ты рано встал после вчерашнего. — Я и не ложился. Не мог пропустить такое, — Люций Варелл поравнялся с ним, жадно разглядывая упрямо глядящую вдаль девушку, почти девчонку. — Говоришь, невинна? Не дожидаясь ответа, Люций шагнул ближе. Рабы боязливо отступили, насколько позволяли цепи, жалобно звякнуло железо. Но заркадцы не шелохнулись. Старший сын дома Варелл уже вертел в пальцах лицо пленницы, любуясь серебристыми переливами в полных ярости и жгучего презрения глазах. Сунул палец ей в рот, с нажимом проводя по ряду ровных зубов. — Каков экземпляр, боги, — восторженно протянул он. — Сильван, видел ли ты создание более удивительное и прекрасное? Настоящая заркадка! Юный, девственный, пустынный цветок. Мой старик говаривал, что в их жилах течёт яд скорпионов. В постели они неутомимы и горячи, а ещё остаются стройны телом до преклонных лет. Сильван равнодушно хмыкнул. Все это, конечно, россказни, но о заркадцах он слышал истории куда любопытнее. Со дня падения города прошло чуть больше пятнадцати лет, и за это время память о почти исчезнувшем народе неизбежно обросла легендами и небылицами. То, что он никогда не узнает правды о мёртвом городе среди песков и его жителях из первых уст, его раздосадовало. Ему ни к чему немые рабы. Пусть даже редчайшие. И — да. Красивые. Люций велел своим людям раздеть заркадку. Пожелал осмотреть товар без убогой упаковки. Зрелище это на рынке было не редкостью, как и мольбы, плач и крики строптивых рабынь или их таких же пленённых родственников. Но то, что произошло в следующий миг, заставило Сильвана не только вздрогнуть, но и невольно потянуться к эфесу клинка, висевшего на поясе. Заркадец, словно хищный зверь, рванулся вперёд, поднырнув под руку ближайшего стражника. Скованные браслетами-кандалами руки не помешали — тело двигалось стремительно, с дикой грацией и свирепостью, свойственной лишь пустынным народам. Миг — и руки Люция, только что стискивавшие упругую небольшую грудь девушки с сосками цвета спелого граната, оказались заломлены за спину. Ещё миг — и дерзнувшего брыкаться заркадца уже скрутили на дощатом настиле пристани стражники Варелла. Тот завопил, яростно растирая запястья. — Грязное животное! Да как ты посмел? Я посажу тебя в клетку, а эту суку буду иметь у тебя на глазах во все её дырки. А когда надоест — выпотрошу, как рыбу. И заставлю тебя жрать её органы… Юноша хрипло дышал, раздувая ноздри. Даже стоя на коленях, скованный цепями по всему телу, он выглядел гордым и опасным. Девушка не двигалась. Ни тогда, когда её сородич сорвался, ни сейчас. Лишь в чертах её проступала боль обречённости. Она стояла нагая, босая, грязная. И всё же держала подбородок чуть вздёрнутым, с царственной прямотой, словно дочь одного из домов Ноксарии в дорогих шелках и драгоценных браслетах, а не рабыня лишь в кандалах. — Интересный народец, — проговорил Сильван, подходя ближе к юноше. — Удивительно глупый и самоотверженный поступок. Ты правда думал, что есть хоть крошечный шанс её спасти? Или это предсмертное отчаяние? Он не ждал ответа от дикаря. Даже не надеялся, что тот поймёт его. Но взгляд похожих на лунный камень глаз — холодный, острый — резанул по лицу, словно внезапный удар кинжалом. — Шанс есть всегда. Голос заркадца был низким, глухим, почти звериным, будто рычание пумы. На тёмной разбитой губе выступила ещё более тёмная кровь. Рядом бушевал Варелл. Мангонэс умоляюще сложил руки, лепеча, что это всё ещё живой товар, а не собственность, и прежде Люций обязан его купить, а уже потом пусть сдирает с мальчишки кожу заживо. Торговца можно понять: он заплатил за этих рабов дорого и желал выручить не меньше. Но Сильван, задумчиво улыбаясь, отметил всё это лишь краешком мысли. Он не мог отвести взгляда от лица заркадца. Юноша смотрел в ответ — пристально, испытующе, словно изучая его. К счастью, за общим шумом никто не заметил, что раб только что значительно подорожал. А ещё — что он стал интересен Торису как покупка. — Знаешь наш язык? — В совершенстве, — оскалил белые зубы раб. — Почему же прежде молчал? Юноша на мгновение перевёл взгляд на девушку, застывшую рядом, точно скульптура. Затем подался ближе к Сильвану. Цепи натянулись до скрежета, врезаясь в кожу. — Я расскажу вам всё, что пожелаете. Но при условии… Сильван тихо хмыкнул от столь явной наглости, но заинтересованно приподнял бровь. — Выкупите и меня, и её. Не разлучайте и обеспечьте ей безопасность. Дайте слово доминуса, что исполните это. — Многовато условий для столь сомнительной сделки. — Вы не пожалеете, клянусь. — Хм-м… — Решайтесь. — И всё же… Сильван задумчиво коснулся губ указательным пальцем, слегка склонив голову набок. На самом деле Торис уже решил, что купит этого раба. Но разговор с ним неожиданно оказался забавным. Пресыщенному впечатлениями и вседозволенностью молодому господину нередко бывало скучно. А тут — такое. Заркадец сглотнул. В его глазах мелькнуло странное выражение, похожее на стыд. Он склонился ниже, пряча лицо за упавшими космами белых, всклокоченных волос. — Прошу вас… Умоляю. Плевать на меня. Сберегите лишь её.

***

Каэль сделал верный выбор. Тогда, на рынке, это казалось лишь меньшим из зол. По пути к владениям дома Торис он даже на миг успел пожалеть о своих мольбах, когда молодой, красивый аристократ, щедро расплатившись, сказал: — Только попробуй разочаровать меня, раб. Пусть я и имею право первоочередного выкупа, из-за этого пришлось рассориться с другом детства. Видишь ли, Люций Варелл уж очень желает обладать твоей подружкой. И я в любой момент могу подарить ему её ради перемирия. Ну или обменять на его чудные виноградники. Или на новый корабль. Впрочем, вариантов уйма… Каэль смолчал, признавая шаткость своего нового положения. Но ради Лиары он сделал бы что угодно. Отдал бы всё, включая собственную жизнь. Теперь и его жизнь, и её принадлежали доминусу Сильвану. Ожидая самого худшего — после предательства собственных сородичей и продажи в плен, после сна на холодном песке, голода и смрада бесчисленных рынков, переполненных людскими телами трюмов кораблей — Каэль был удивлён столь комфортными условиями. Его разместили в богато убранных покоях с двумя комнатами и ванной, приставили прислугу и, конечно же, стражников. В первые сутки Каэля вычистили, вычесали, вкусно накормили и приодели в шелка. О том, что он раб, напоминал лишь ошейник, стягивающий горло полоской кожи. Доминус явился к вечеру и оглядел его с головы до пят, явно оставшись довольным преображением своей покупки. Он расхаживал вокруг, рассматривая со всех сторон, источая интерес всем своим существом, задумчиво хмыкая. На тонких губах его играла улыбка. Остановившись перед Каэлем, он протянул руку, желая коснуться кончика волос, упавшего на обнажённую грудь. Заркадец дёрнулся рефлекторно. Насупился, подобрался. Мысли сами собой сложились в план: оглушить, забрать кинжал, разобраться со стражниками… Но замерли на бешеном скаку. Доминус смотрел на него с почти трепетным восторгом. — Можно? Каэлю нравилось, как тот умел приподнимать кончик левой брови и смотреть своими тёмными глазами будто глубже фасада лиц, словно пытаясь проникнуть взглядом прямо в душу. Он скосился на протянутую ладонь. Узкая, нежная на вид. С длинными пальцами и ногтями, заострёнными, как когти хищной птицы. Почему-то стало любопытно, каково это — когда тебя касаются такие руки. Каэль кивнул. — Точно дикая кошка, — тихо усмехнулся господин, бережно касаясь длинной белой пряди. Он провёл кончиком указательного пальца от брови к подбородку, слегка надавливая острым ногтем и любуясь настороженным лицом Каэля. Приподнял голову, теперь поглаживая гладко выбритую челюсть. Доминус делал это одновременно властно и почти благоговейно. Не так, как тот, другой господин на рынке обращался с Лиарой. Хватал бесцеремонно и грубо, вертел и лапал, словно скаковую лошадь. Каэль не смог бы стерпеть подобного отношения ни к ней, ни к себе. Но прикосновения Сильвана не были противны настолько, насколько должны. Когда ладонь доминуса скользнула по груди ниже, ближе к сердцу, рука Каэля стиснула его запястье. Прохладное и действительно нежное на ощупь. Сильван лишь понимающе вздохнул и одним взглядом велел отпустить. Затем отступил на шаг. — Это будет интересно, — бросил он скорее самому себе и вальяжно удалился.

***

Сильван проводил с новым рабом почти всё своё свободное время. Каэль прекрасно понимал, что всего лишь игрушка в его руках. Необычная безделица. Диковинный трофей. Но пока его владелец был увлечён — Лиара оставалась в безопасности. А потому Каэль охотно рассказывал господину всё, что тот пожелает: о Заркаде, который он вынужден был покинуть в двенадцать лет, о его культуре, природе, быте. Доминуса интересовало всё. Его любознательность казалась бездонным колодцем. Каэль декламировал стихи и баллады на родном наречии, коротая вечера прогулками по саду после ужина с господином. По утрам старательно выводил на тонких пергаментах алфавит, обучая Сильвана своему языку в тишине библиотеки. Он даже оседлал, с позволения доминуса, любимого коня — дюнного мустанга. Такой же непокорный, как и он сам, дикий и необузданный, конь никому не давался. Позволял лишь кормить себя, чистить и любоваться со стороны. Каэль, сжимая бёдрами мощный круп и поглаживая жёсткую чёрную гриву, чувствовал с ним родство. Подведя скакуна ближе к площадке, где слуги так же заворожённо смотрели на двух детей пустыни, обмахивая господина веерами из перьев, он поставил коня на дыбы. Красуясь и радуясь тому, как жадно и озорно сверкали тёмные глаза доминуса, Каэль задорно вскрикнул и погнал мустанга дальше, раскинув руки навстречу ветру. — Хорош, — сказал он Сильвану, когда спрыгнул на песок и глотнул воды из протянутого служанкой кувшина. — У нас таких не покупают. Их либо крадут, либо получают в дар от смерти. — Красиво сказано, — с неизменной загадочной улыбкой произнёс доминус, погладив узкую морду мерина. — Но ведь я купил вас обоих. — Мы всё равно никогда не сможем принадлежать тебе полностью. Ты владеешь нашими телами, но не душами. Каэль откинул со лба длинную прядь и только теперь заметил, как изменился взгляд господина.

***

Тем вечером стража привела Каэля к его покоям и велела раздеться догола, оставив только ошейник. А потом его втолкнули в двери с такой силой, что заркадец упал на колени. Доминус подошёл тихо, шурша невесомой тканью тоги. Приподнял за подбородок голову, провёл пальцем по губам. Каэль попытался подняться, но ладонь господина хлестнула по щеке, а пальцы грубо сжали челюсть. Острые ногти впились в кожу. — Помни своё место, раб. Ты принадлежишь мне. Пусть не целиком. Но тело твоё сегодня я возьму без остатка. Зацепив пальцем ошейник, словно крючком, Сильван дёрнул его на себя, заставляя Каэля ползти на коленях следом. Внутри всё горело и жглось — ярость, уязвлённая гордость, желание сопротивляться. Но когда господин одним движением сбросил тогу с плеч и шёлк скользнул к его ногам, оголяя стройное белоснежное тело, кровь Каэля вскипела уже от возбуждения и жажды обладать. — Хочешь? — Сильван с ухмылкой коснулся ступнёй набухшей плоти, прижимая её к животу. — Скажи, чей ты. — Твой, — хрипло выдохнул Каэль. — Громче, раб. — Я — твой. — В глаза смотри, — новая пощёчина обожгла щёку. — Повтори. — Я твой, господин. Твой. Сильван медленно надавливал ногой, дразня, массируя пальцами. Ощущения были остры и сладки. Каэль не сумел сдержать рвущегося из груди рыка. Когда господин дёрнул его за волосы, он послушно припал губами к колену. Целовал прохладную кожу цвета молока, пробовал её на вкус. Сильван снова потянул его за волосы, заставляя поднять голову. Нагнулся ниже. На мгновение их взгляды встретились. А затем губы доминуса накрыли его губы. Поцелуй был жадным и властным. Каэль отвечал неумело, но отчаянно, подаваясь навстречу. Их дыхание смешалось, языки сплелись. Заркадец продолжал гладить крепкое бедро, направляя ногу господина так, чтобы ласка продолжалась, довела до заветного исступления. Когда наслаждение стало невыносимо близким, Каэль отпрянул, воя в распахнутый рот Сильвана. Тело содрогнулось, и семя стекло по животу и ступне господина. Доминус тихо хмыкнул, отступая на шаг. — Оближи. Каэль уже не думал о гордости и чести, забылось всё. Рухнув грудью на холодный мрамор, он послушно сцеловывал с кожи господина вязкие следы, пока тот прижимал ступнёй его спину между лопаток. — Чудесно смотришься. Может, велеть сделать из тебя ковёр? Каэль облизал выступ щиколотки и поднял взгляд. Сильван стоял над ним, лаская себя длинными тонкими пальцами. — Я гожусь и на большее, господин. — Докажи. На колени. Открой рот. Этот мужчина был рождён отдавать приказы — и, о великие пустынные боги, как же он был в этом хорош. Его голос не был громким, но в нём звучала власть, нетерпящая неповиновения. Каэль послушно встал на колени. Провёл языком снизу вверх, осторожно вобрал головку глубже, втягивая щёки. Сильван резко выдохнул. Его пальцы впились в волосы Каэля, натягивая у корней. Он надавил сильнее, заставляя того принять глубже, вгоняя член в самое горло, вжимая лицом в пах. Каэль захрипел, задыхаясь и давясь. Но сверху раздалось тихое, почти ласковое: — Терпи. Он подчинился. Спустя долгую минуту, хватая воздух и размазывая по подбородку вязкую слюну, Каэль снова потянулся губами к горячей коже. К сладкой, как спелая ягода, головке. Теперь было легче. Звуки всё ещё были полны мучений, хлюпала слюна, горло жгло, но Каэль больше не задыхался. Член входил в распахнутый рот почти свободно. Перед застланными слезами глазами качалось тело господина. Выточенные мышцы. Алебастровая кожа, покрытая тонким слоем пота. Набухшие соски. Каэль поднял руки выше, скользнул ладонями по напряжённому животу, сжал пальцами две маленькие пудровые бусины. Сильван, всё ещё удерживая голову раба обеими ладонями, застонал громче. — Да… продолжай… Тёплая влага брызнула на щеку и в волосы. Сильван шумно выдохнул, глядя на Каэля. Тот мягко перекатывал во рту мошонку, пока господин восстанавливал ритм дыхания. И стискивал ягодицы — упругие и небольшие, идеально легшие в ладони. Доминус небрежно погладил его скулу, прежде чем отступить к ложу, поманив за собой пальцем. Каэль пополз следом на коленях. Но рядом с распластанным на шёлковых простынях телом всё же замер, не решаясь лечь. Сильван дёрнул за ошейник. — Ляг, раб. Хочу касаться тебя там, где пожелаю. Хочу заклеймить твою кожу поцелуями всю. Горячий шёпот сводил с ума. Каэль словно бредил наяву. Он целовал длинные пальцы господина, пока тот вычерчивал языком витиеватые узоры на его груди и шее, в которых смутно угадывались древние руны Заркада. А может, и это было лишь сладким миражом. Тёплые пальцы, скользящие по коже, масло с терпким ароматом, настойчивые прикосновения внутри, заставляющие тело выгибаться и плавиться, стоны, рвущие душу — безудержные, пылкие, громкие — всё смешалось в один долгий, горячий сон. Когда Сильван навис над ним, их взгляды встретились. Он толкнулся глубже. Заполнил собой. Движения, как песчаные волны гонимых ветром дюн: то нежные и плавные, то резкие и стихийные, точно буря. Каэль терял себя в прикосновениях, в поцелуях, в тяжести тела над собой. А когда роли сменились, что-то внутри него окончательно сорвалось, превратив в дикого зверя. Цепей больше не существовало. Он рванул Сильвана на себя, насаживая глубже, сжал его бёдра пальцами, впился зубами в тонкую шею. Сильван восторженно вскрикнул. И ускорился. Словно объезжая строптивого скакуна. Их тела скользили друг о друга, разгорячённые, влажные от масла и пота. Дыхание сбивалось, движения становились всё более быстрыми и жадными. — Скажи… — выдохнул Сильван, уткнувшись лбом в его лоб, опускаясь на член снова и снова. — Скажи, что ты мой. — Твой, — прохрипел Каэль. — Весь? — Весь. Тело напряглось на пике. Каэль кончил внутрь. Сильван содрогнулся в его руках, на живот брызнуло. Их дыхание смешалось, движения оборвались. Несколько мгновений они провели неподвижно. Потом Сильван устало опустил голову на плечо заркадца. Каэль осторожно уложил его рядом, вытер влажной тканью разгорячённую кожу и накрыл тонким покрывалом.

***

— О, братец! — улыбка Лиары тут же померкла. Брови тревожно изломились, взгляд заметался по его лицу. — Тебя мучили? Боги… как же… — Нет-нет. Всё хорошо. Каэль улыбнулся шире и осторожно провёл ладонями по длинным светлым косам сестры. Она была слишком юна. И уже видела слишком много ужаса. Ей было невдомёк, что пятна на его шее — следы наслаждения, а не пыток. И прикрыть их теперь было нечем. Сегодня Сильван срезал с него ошейник собственноручно. Каэль на мгновение коснулся пальцами оголённой шеи — там, где ещё недавно тянулась узкая полоска кожи. Заркадца нельзя купить. Так их учили с детства. Народ Заркада умирал за свою свободу. Бросался на мечи. Резал собственные горла, лишь бы не склониться перед чужой волей. Но Сильван всё же украл его сердце, словно воришка в ночи. Каэль вдруг понял с пугающей ясностью: пусть тот и купил его тело на рынке… Но душу он отдал сам.