Этот Бакуго...

      Кацуки Бакуго, тридцать лет, герой №1. Завидный холостяк, чей список побед над злодеями был куда длиннее списка романтических свиданий. К женщинам он не был равнодушен — просто все девицы, что крутились вокруг «Великого Динамита», бесили его неимоверно. Одни визжали и падали в обморок, другие строили из себя крутых, пытаясь его перекричать. Фу. Мать, Мицуки Бакуго, уже отчаялась.       — Хоть для декора найди себе девушку! — ворчала она, в очередной раз вытаскивая из-под его дивана запылённые спортивные добавки. — Чтобы в этом твоём бетонном бункере жизнь была, а не только вонь пота и пороха! Участок зарастает, холодильник пустой!       Кацуки лишь цыкал, отмахиваясь рукой:       — Мам, я карьерист. Меня ни одна не выдержит — ни характер, ни график. Не до того.       Но в один чёртов день всё изменилось.       Задание пошло наперекосяк. Ловушка, взрыв, осколки, пробившие броню костюма в нескольких местах. Он, стиснув зубы, попытался добраться до базы, но ноги подкосились в безлюдном промзоне. До больницы — полчаса на скорой, которой ещё нужно сюда добраться. А кровь сочится сквозь пальцы, давящие на раны, окрашивая оранжевые обшлага в тёмно-багровый. В глазах поплыла серая пелена. Чёрт, и так сдохнуть?       И тут... явилась она.       Не с грохотом и треском, а с тихим шелестом инея, ложащегося на ржавые металлоконструкции. Воздух стал кристально-острым, промороженным до самой глубины лёгких. Снежная Королева — Скарлетт Вальтер. Её причуда — «Лютый холод». Основное оружие — ледяная катана на поясе, но её истинная сила была в абсолютном контроле над температурой.       Она молча подошла, не выражая ни паники, ни ложной жалости. Её синие глаза, холодные, как горные озёра, оценили ранения за секунду. Без лишних слов она опустилась на колени. Пальцы в тонких перчатках коснулись его боков, и Кацуки почувствовал не обжигающий холод, а странное, целительное онемение.       — Не шевелись, — её голос был тихим, но чётким, как удар меча о лёд.       Под её прикосновением кровь перестала сочиться, а раны покрылись прозрачной, переливающейся на свету инеевой коркой. Это была не просто затычка — структура была сложной, пористой для воздуха и при этом прочнее бинта и плотнее кожи. Идеальная экстренная помощь.       — Посидите пару минут, Динамит, не двигаясь. Кристаллы стабилизируют сосуды и снимут отёк. Потом я доставлю вас в больницу, — сказала она, откидывая прядь белоснежных волос.       Кацуки, в полубессознательном состоянии, сквозь тупую боль и накатывающую слабость уловил знакомую ауру. Он приоткрыл один глаз, смотря на её сосредоточенное лицо.       — Хм… Сосулька, — хрипло выдавил он, уголок рта дёрнулся в подобии ухмылки. — Сколько лет, сколько зим... Соскучилась?       Она не подняла взгляд, продолжая работу, но на её губах дрогнула тень улыбки — не слащавой, а острой, почти дерзкой.       — Нет, просто проходила мимо. Подумала, посмотреть, как самый громкий герой Японии лежит тихо и бледно, медленно истекая кровью. Редкое зрелище.       Она закончила, последнюю рану на плече покрыв ледяным панцирем. Её дыхание, превращавшееся в лёгкий морозный туман, коснулось его подбородка.       Кацуки чуть прикрыл глаза, волна облегчения наконец дойдя до мозга. Боль отступила, уступая место знакомому, почти ностальгическому раздражению.       — Всё такая же стерва… — прошептал он, уже теряя границу между явью и забытьём.       Скарлетт, наконец подняв на него взгляд, позволила себе полноценную, язвительную ухмылку.       — А ты, как я вижу, всё такой же невыносимый пациент. Молчите уже и копите силы.        И пока она аккуратно, с неожиданной для её хрупкой фигуры силой, помогала ему подняться, в голове Кацуки, сквозь туман, пролетела единственная ясная мысль: «Чёрт…эта стерва даже в такой ситуации выглядит… чертовски эффективно... привлекательно?».       А Скарлетт, чувствуя его тяжёлый взгляд на себе, думала о другом: «И почему именно этот вспыльчивый идиот должен был встать у меня на пути… снова?» В воздухе, помимо мороза, повисло давнее, неразрешённое напряжение, и эта случайная встреча грозила оттаять не только его раны, но и что-то давно замёрзшее между ними.              Пока Кацуки лежал в отключке, опутанный проводами и капельницами, а его тело стягивали тугие бинты под белоснежной больничной простыней, сознание уносилось в прошлое. Не в чёрную пустоту, а в яркие, жёсткие, как град, воспоминания из UA.       Он снова видел себя — не 30-летнего героя №1, а взрывного, ершистого пацана, для которого весь мир делился на «слабых» и «тех, кого он обгонит». Но в этих воспоминаниях, словно сквозь треснувшее стекло, проступал иной образ — не децибелов и пламени, а тишины и холода.       Первый курс. Общая физподготовка на открытом воздухе, ранняя зима.       Пар валил изо рта. Все пыхтели, старались. А она — Скарлетт Вальтер из параллельного класса — стояла в стороне. Не ленилась. Просто… наблюдала. Её дыхание почти не превращалось в пар, будто холод исходил из неё самой. Когда инструктор закричал: «Вальтер! Вы что, мёрзнете? Бегом вместе со всеми!» — она лишь повернула голову. Лёгким движением пальца тронула ствол ближайшей берёзы. Мгновенно, с тихим хрустальным звоном, дерево покрылось сверкающим ледяным панцирем, идеально повторяющим кору. Без лишних слов. Просто показала контроль. Кацуки тогда фыркнул: «Показушница». Но в глубине души отметил: точена, как скальпель. Никакого пафоса. Эффективно.       Второй курс. Совместные учения по спасению в условиях техногенной катастрофы.       Ему досталась роль «заложника» под завалами (что уже бесило). Его «спасала» команда, включая эту Снежную Королеву. Он орал из-под бетонных плит, чтобы побыстрее, что они все тугодумы. И тут сквозь щель просочился холодок, и он услышал её спокойный, ровный голос, обращённый к её напарнику: «Не рвите балку. Я стабилизирую структуру». Через секунду сквозь пыль и мрак пробрался синеватый свет. Мороз скрепил трескающиеся конструкции, нарастив ледяные распорки. Когда его откопали, он увидел её — стоящую в стороне, с легкой испариной на лбу. «Ты, — буркнул он, отряхиваясь, — могла бы и побыстрее». Она посмотла на него, и в её глазах мелькнуло что-то острое. «А ты мог бы и помолчать, пока тебя спасают, Бакуго. Лёд хрупок, а твой рёв создаёт вибрации». Он тогда взорвался от ярости, но… запомнил. Запомнил не наглость, а расчёт. Она не просто использовала свою силу — она инженерила ситуацию.       Выпускной бал.       Он терпеть не мог эту мишуру. Стоял у стены, ёрзая в неудобном костюме, когда увидел её. Она была не в пышном платье, а в чём-то строгом, серебристо-синем, что переливалось, как снег под луной. Она разговаривала с кем-то, улыбалась редкой, неяркой улыбкой. И почему-то именно в этот момент он подумал, что она похожа на одинокий айсберг — большая часть скрыта, холодна и опасна. Кто-то из его приятелей толкнул его локтем: «Слышал, Вальтер уезжает стажироваться в Канаду. Говорят, её зовут в топовые международные агентства». Кацуки лишь пробурчал: «Ну и чудно. Одной снобкой меньше». Но когда музыка сменилась на медленную, и он поймал её взгляд через всю залу, в голове промелькнула странная, несвойственная ему мысль: «С такой… точно не соскучишься». И тут же сам себя одёрнул: «Чё за бред?»                     

***

      В больничной палате тело Кацуки дёрнулось. Монитор на секунду запищал чаще. Врач у кровати нахмурился.       — Бред. Наверное, от лекарств, — сказал он медсестре.       Но это был не бред. Это была атака воспоминаний, чётких и ясных. Он видел её скупую улыбку после удачной тренировки. Слышал её спокойные, но всегда попадающие в точку реплики на разборах полётов. Чувствовал тот самый холод — не враждебный, а… профессиональный. Точно направленный.       И теперь, сквозь тень анестезии и боли, к нему пробивалась новая мысль, тяжёлая и неоспоримая, как глыба льда: она не просто «проходила мимо». Она вычислила место происшествия. Проследила. Действовала быстро и безошибочно. Как в UA. Та же точность. Та же… чёртова эффективность.       И ещё одна, уже совсем не геройская:       Почему, вспоминая её, я не бешусь?       Но на этом сознание окончательно потекло в тёмную, тёплую воду, оставив лишь одно чёткое послевкусие — холод её прикосновения и её последние слова, сказанные уже здесь, на месте боя: «Всё такой же невыносимый пациент».       Она помнила. Значит, и он был для неё не просто «тем самым крикливым Бакуго из параллели». И эта мысль, странным образом, грела сильнее, чем все больничные одеяла.              Скарлетт появилась на пороге палаты вечером, когда длинные тени уже сливались в единый синий сумрак, а больничный коридор погружался в сонную тишину. В руках у неё был незамысловатый пластиковый пакет.       Она вошла без стука, но её появление ощутилось сразу — лёгкая прохлада, будто с улицы принесло ветерок с первым снегом. Кацуки, полусидевший на койке и с отвращением ковырявший вилкой в больничном пюре, поднял взгляд. Его жёлтые, всё ещё уставшие глаза, сузились.       — Что, Сосулька, патруль здесь проходит? — его голос был хриплым, но ядовитость уже возвращалась.       Скарлетт молча поставила пакет на тумбочку, рядом с кувшином воды. Из него показались круглые оранжевые бока.       — Апельсины, — просто сказала она, как бы констатируя факт. — Считается, что помогают. Витамин С, восстановление тканей.       — Гениально, — фыркнул Кацуки, отодвигая тарелку. — Ты что, по всем раненым коллегам с цитрусовым туром ходишь? Или я один такой счастливчик?       Она не ответила. Вместо этого её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его перебинтованной груди, по лицу, на котором синяки уже начинали желтеть. Он казался… меньше. Не физически — энергетически. Динамит без фитиля.       — Врачи говорят, вы отделались лёгким испугом, — произнесла она наконец, отводя взгляд к окну. — Разрыв связок в кисти, два перелома ребра, обильная кровопотеря. Моя инеевая корка замедлила внутреннее кровотечение ровно настолько, чтобы вы доехали.       Он молчал, глядя на неё. Она стояла так же прямо и неприступно, как в их школьные годы. Но теперь он, сквозь боль и унижение лежания в этой койке, видел детали. Лёгкую усталость в уголках её глаз. То, как её пальцы, привыкшие сжимать рукоять катаны, слегка постукивали по шву строгих чёрных брюк. Она тоже только что с дежурства.       — Так зачем пришла? — спросил он, и в его голосе не было обычной агрессии, только усталое любопытство. — Чтобы лично убедиться, что твоя морозильная магия сработала? Или посмеяться над тем, как Великий Динамит попал впросак?       Скарлетт повернулась к нему. В её синих глазах, цвета полярного льда, мелькнула искра — не насмешки, а скорее… знакомого раздражения.       — Я пришла, потому что вы — стратегически важный актив в реестре героев. Ваша внезапная потеря дестабилизирует ситуацию в четырёх районах, — отчеканила она. Но потом её тон смягчился, став почти что… саркастическим. — И потому что помню, как вы в UA ныли, что в больничной еде нет вкуса. Апельсины, по крайней мере, имеют вкус. И их не нужно резать взрывами.       Уголок его рта дёрнулся. Чёрт. Она помнила это? Ту ихнюю общую лекцию по медицине после особенно жёстких спаррингов, где он орал, что готов взорвать весь пищеблок из-за пресной овсянки?       Он тяжело вздохнул и потянулся к пакету. Боль пронзила бок, и он невольно скривился.       — Эй, не дёргайся, — её голос прозвучал резко, почти по-командирски. В два шага она была рядом. Её рука — без перчатки, холодная и удивительно лёгкая — на мгновение коснулась его запястья, отводя его руку от пакета. — Я сама.       Она вынула один апельсин. Длинными, точными пальцами начала чистить его. Кожура сходила спиралью, тонкой и аккуратной, не порвавшись ни разу. В воздухе повис резкий, свежий цитрусовый запах. Он смотрел, заворожённо, на её руки. Этими же руками она несколько часов назад останавливала ему кровь на грязном асфальте.       — Держи, — она протянула ему очищенный апельсин, дольки уже были разделены.       Он взял. Их пальцы едва коснулись. Холод vs тепло.       — Спасибо, — пробормотал он неожиданно для себя, отламывая дольку.       — Не за что, — она вытерла руки салфеткой и снова отошла к окну, создавая дистанцию. — Кстати, ваша мать звонила в мобильный центр. Кажется, она узнала, кто вас доставил. Голос был… очень энергичным.       Кацуго закашлялся, чуть не подавившись апельсином. Мама… О, нет.       — Что ты ей сказала? — выдавил он.       — Что вы живы, стабильны и что мы учились вместе. Она попросила передать, что привезёт «нормальной еды», как только вас переведут из реанимации. И… — Скарлетт сделала маленькую паузу, и в её глазах блеснул тот самый, знакомый по UA, острый огонёк. — Что вы, оказывается, всё ещё не нашли ту, которая «выдержит». Она, кажется, восприняла моё участие как некий… знак.       Кацуки простонал, откидываясь на подушки и закрывая глаза.       — Вот и всё, конец спокойной жизни.       — Возможно, — согласилась Скарлетт, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота… не то сочувствия, не то затаённогосарказма мелкого сарказма. — Выздоравливайте, Динамит. Городу нужен ваш энтузиазм.       Она направилась к двери.       — Эй, Вальтер, — окликнул он, не открывая глаз.       Она остановилась, положив руку на дверную ручку.       — Спасибо. За всё...       Теперь она обернулась. На её лице, впервые за этот вечер, появилась настоящая, лёгкая улыбка.       — Обращайтесь, Динамит       И она вышла, оставив после себя лёгкий холодок и запах апельсинов. А Кацуки, глядя в потолок, впервые за долгое время думал не о работе, не о рейтингах, а о спирали идеально счищенной кожуры и о том, что некоторые вещи, как и некоторые люди, не меняются. Они просто ждут своего часа.                     

***

      На следующий день, едва утреннее солнце осветило больничный подоконник, в палату ворвался ураган по имени Мицуки Бакуго. Она несла с собой невыразимый по размерам контейнер с домашней едой, разгромную критику больничного интерьера и материнскую ярость, сконцентрированную до состояния белого каления.       — Ну что, герой, покажешь свои шрамы? — начала она, ставя контейнер на тумбочку с таким грохотом, что мониторы вздрогнули. — Или будешь лежать и дуться, как школьник, проваливший экзамен?       Кацуки, который уже чувствовал себя значительно лучше (в основном благодаря невероятной регенерации и здоровой злости), лишь угрюмо буркнул:       — Всё в порядке, старуха. Не ори. Выпишут скоро.       Но Мицуки не интересовали шрамы. Её глаза, острые, как бритва, уже выцепили на тумбочке оставшуюся от вчерашнего визита апельсиновую кожуру, аккуратно сложенную в блюдце.       — Это чьи рукоделия? — спросила она, и в голосе зазвенели стальные нотки.       Кацуки почувствовал лёгкое, предательское напряжение в районе переломанных рёбер. Он попытался отшутиться:       — Санитарка заботливая.       — Санитарка, — повторила Мицуки мертвенным тоном. — Которая, по словам дежурной медсестры, была «высокой белокурой красавицей с ледяным взглядом», принесла апельсины и называла тебя «Динамитом». Та самая, что тебя спасла? Та самая Вальтер?       Под пристальным, разоблачающим взглядом матери Кацуки сдался. Схватился за голову (осторожно) и, бормоча проклятия, вкратце пересказал вчерашний визит. Пропустив, правда, свои внутренние мысли о «чертовской эффективности» и сосредоточившись на фактах: зашла, принесла фрукты, почистила один, передала данные от мамы, ушла.       Когда он закончил, в палате повисла гробовая тишина. Мицуки стояла неподвижно, смотря на сына так, будто он был не героем №1, а самым жалким существом на планете. Затем она медленно поднесла руку к лицу, сделала глубокий, дрожащий вдох и…       — Боже. Боже всемогущий! — её крик, вероятно, был слышен на другом конце больницы. — Какой же ты недотрога и тугодум, Бакуго! ТУПОЙ, КАК ПРОБКА! ТАКИХ, КАК ОНА, НАДО БРАТЬ СРАЗУ И ЖЕЛАТЕЛЬНО ШТУРМОМ, ЗАЯВЛЯЯ ПРАВА ПРИ ВСЕХ!       Кацуки отпрянул к изголовью кровати, будто от физической атаки.       — О чём ты, блин, вообще?! — зарычал он в ответ. — Она коллега! Принесла апельсин! Это не повод объявлять войну!       — АПЕЛЬСИН?! — Мицуки в ярости тыкала пальцем в злосчастную кожуру. — Она не просто «принесла апельсин»! Она, которая тебя СПАСЛА, вырвав у смерти, лично ДОСТАВИЛА сюда, ЗНАЕТ твои старые придирки к еде, ПРИШЛА, несмотря на всю твою невыносимость, ПОЧИСТИЛА тебе этот апельсин своими, замечу, ДЕВИЧЬИМИ РУКАМИ, пока ты тут как беспомощный птенец лежал! И ты отпустил её просто так?! Со словами «спасибо»?!       — А что я должен был сделать?! — взревел Кацуки, забыв про раны. — Схватить её и потащить в ЗАГС прямо отсюда?! У нас деловые, профессиональные отношения!       Мицуки закатила глаза с таким драматизмом, как будто играла в мыльной опере.       — Деловые! Ага, конечно! Я видела её фотографии из вашей академии. Ледяная королева, которую ни один дурак не мог растопить. И она, эта самая неприступная девушка во всём курсе, является к тебе, раненому, и занимается твоим проклятым фруктом! Она не принесла тебе отчёт, дурак! Она принесла тебе ЗНАК!       — Ты совсем спятила! — Кацуки был багрово-красным от смеси ярости и смущения. — Какие ещё знаки?! Она сама сказала, что я — «стратегический актив»!       — О, да! — язвительно парировала Мицуки. — И конечно, за стратегическими активами она лично ходит, чистит им апельсины и вспоминает их школьные капризы! У неё что, других дел нет?! Она что, всем раненым героям кожуру спиралькой снимает?!       Кацуки открыл рот, чтобы что-то огрызнуться, но… слова застряли. Потому что мать, чёрт её побери, говорила то, о чём он сам вчера думал, но отчаянно гнал от себя.       Мицуки, увидев его замешательство, набросилась с новой силой, но уже тише, с хрипотцой в голосе:       — Слушай сюда, балбес. Эта девушка — сталь, лёд и независимость. Она не будет бегать за тобой с вздохами. Она не будет терпеть твой скверный характер просто потому, что ты «номер один». Но она пришла. Значит, ты для неё — не просто коллега. И если ты сейчас упустишь этот шанс, то я… — она сделала паузу для драматического эффекта, — я лично привяжу тебя к этой койке и буду кормить больничной кашей до скончания века. Понял?       Кацуки молчал, уставившись в потолок. В ушах гудело. Перед глазами стоял образ: спокойные, точные руки, снимающие кожуру. Холодные глаза, в которых мелькали искры. Фраза «обращайтесь, Динамит».       — Она уехала в Канаду после выпуска, — вдруг глухо сказал он. — Надолго.       — И что? — фыркнула Мицуки, начиная раскладывать еду из контейнера, победно хлопая крышками. — Теперь у вас есть о чём поговорить. Кроме работы. А теперь ешь. Набирайся сил. Тебе понадобится вся твоя взрывная мощь, чтобы не облажаться в следующий раз.       И пока Кацуки машинально заглатывал домашнюю еду, в его голове, вопреки всему, строился не план тренировок или захвата злодея, а куда более сложная и пугающая стратегия. И первым пунктом в ней значилось: «Найти повод. Без истекания кровью».                     

***

      Повод нашёл Бакуго сам. Точнее, его подкинуло руководство в виде очередного скользкого, как угорь, преступника с причудой манипуляции тенями. Задание было простым: задержать. Но цель умела растворяться в переулках и уходить через вентиляционные шахты.       Кацуки, уже выписанный и рвущийся в бой, чтобы стереть воспоминание о своей беспомощности, преследовал его по крышам ночного города. Взрывы-двигатели ревели у него в ладонях, выстрелы плазмы освещали черепицу и рекламные вывески.       — Стоять, тварь! — рявкнул он, посылая очередной взрывной заряд, чтобы отрезать путь к пожарной лестнице.       Тень лишь засмеялась, разлетевшись на сотни чёрных осколков, чтобы снова собраться на соседней крыше. Это начинало бесить по-настоящему.       И тут — он почувствовал. Не звук, не запах. Холодок. Знакомый, пронизывающий до костей, но на этот раз — целенаправленный и сконцентрированный. Воздух сгустился, зазвенел миллиардами ледяных игл.       Он замедлил бег, замер на краю крыши. Его цель, теневая фигура, уже приготовилась прыгнуть на следующий блок, но…       ТХУМ!       Звук был глухим, плотным, как удар туши о бетон, но с ледяным хрустом. Между крышами, прямо на пути преступника, выросла не просто стена льда. Это была массивная, грубая глыба, словно айсберг, внезапно всплывший в море асфальта и кирпича. Теневик врезался в неё на полной скорости и замер, на мгновение обретя форму — теперь уже беспомощно приклеенный к ледяной поверхности.       Рядом с глыбой, на соседней крыше, стояла она. Скарлетт Вальтер. Её плащ слегка шевелился на ледяном ветру, порождённом её же причудой. В руках у неё был её планшет, голубоватый свет экрана освещал её бесстрастное лицо.       Кацуки перепрыгнул проём, приземлившись рядом с ней с лёгким грохотом.       — Что, у тебя теперь патруль по крышам проходит, Сосулька? — спросил он, но в его голосе уже не было прежней агрессии. Скорее… привычное раздражение, смешанное с невольным уважением.       Она не ответила на колкость. Вместо этого её взгляд скользнул с обалдевшего преступника, покрывающегося изморозью, на Кацуки.       — Похоже, наше руководство перепутало наши графики и дало мне то же задание, что и вам, Динамит, — произнесла она ровным, деловым тоном. Она протянула ему свой планшет. На экране светилось то же досье, те же координаты, что и у него. — Дубль. Неэффективное расходование ресурсов.       Кацуки глянул на экран, потом на неё. Его мозг, всегда работавший на анализе и стратегии, мгновенно сложил два плюс два. «Перепутало графики». В их сверхорганизованном агентстве? С вероятностью 0.001%. Это была либо вопиющая халатность, либо… намеренная расстановка.       — Хм, — хмыкнул он, возвращая планшет. — Неэффективное, говоришь? А по-моему, очень даже эффективно получилось. Цель обездвижена. Без лишнего шума и разрушений.       Он кивнул в сторону глыбы, откуда уже доносилось приглушённое: «Эй, мне холодно-о!».       Уголок губ Скарлетт дрогнул на миллиметр.       — Ваш метод преследования создавал избыточный шум и риск для гражданских внизу, — парировала она, но без обычной едкой остроты. — Мой — локализован и точен.       — Твой метод требует предварительной заморозки, — отбрил он, привычно входя в спор. — Мой — мгновенная реакция.       Они стояли друг напротив друга, разделенные парой метров ночного воздуха, который всё ещё трепетал от остаточной энергии его взрывов и её холода. На них обоих лежал синий свет луны и отблески городских огней. Это было похоже на их старые учебные спарринги, только сейчас между ними висела незримая нить вчерашнего апельсина и слов его матери.       — Ладно, — Кацуки сдался первым, неожиданно для себя. Он повернулся к замороженному злодею. — Раз уж ты его так аккуратно упаковала, то и вызывать транспорт будешь ты. А я… — он запнулся, проклиная внутренне свою внезапную неловкость, — доложу о завершении миссии. И о… координации.       Он уже собрался использовать свои взрывы для отлёта, когда её голос остановил его:       — Бакуго.       Он обернулся. Она смотрела на него, и в её ледяных глазах было что-то нечитаемое.       — Как вы себя чувствуете? — спросила она, и в её тоне прозвучал самый лёгкий, едва уловимый оттенок… любопытства? Или тревоги?       Кацуки почувствовал, как по его спине пробежала смешанная волна ужаса и дикого веселья. Вот оно. Повод. Не искусственный, не служебный. Странный, личный, нелепый и идеальный.       — Благодаря твоей оперативности - намного лучше, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно.       На лице Скарлетт промелькнула целая гамма эмоций: лёгкое стиснение, понимание, а затем — та самая, редкая, острая ухмылка, которую он помнил ещё с UA.       —Рада за вас, — вежливо ответила она, и в её голосе снова зазвучал знакомый, язвительный оттенок. — Для героя номер один... вы очень живуч.       — Для любого нормального человека, — поправил он. И затем, набравшись духу (потому что трусить перед ледяной глыбой было ещё позорнее, чем перед матерью), добавил: живуч, но в любом случае я эту фразу расцениваю как комплимент...       У Скарлетт вырвался короткий, тихий звук, похожий на смех. Или на одобрительное фырканье.       — Думайте, что хотите, Динамит, — сказала она, уже набирая код вызова на планшете, чтобы сообщить о задержании. — А пока — доложите о «координации». И передайте вашей матери… что её сын всё ещё невыносим, но его методы иногда приводят к цели.       — Только иногда? — фыркнул он, уже отрываясь от крыши с грохотом взрыва.       — Мы работаем над этим, — донёсся до него её ответ, прежде чем звук рева двигателей поглотил всё.                     

***

      Центральный парк утопал в утреннем золоте. Скарлетт Вальтер бежала по асфальтовой дорожке с ритмичной, почти машинной точностью, её дыхание ровными струйками пара рассекало прохладный воздух. Идиллия была нарушена, когда в тени старого вяза она заметила знакомую оранжевую фигуру.       Кацуки Бакуго, в полной геройской форме, сидел на скамейке, яростно строча что-то в планшете и бормоча проклятия под нос. Видимо, догонял отчёты после ночной вылазки. Вид у него был такой сосредоточенно-недовольный, что у Скарлетт невольно сверкнула озорная мысль. Шанс отвлечь Великого Динамита от бумажной волокиты был слишком соблазнителен, чтобы его упустить.       На следующем круге, пробегая мимо него, она сделала почти незаметное движение пальцем. Тончайшая струйка ледяного воздуха, точная как лазер, коснулась экрана его планшета и листков, лежащих рядом. Мгновенно они покрылись красивым, узорчатым инеем, превратившись в белые прямоугольники. Пиксели на экране застыли и погасли.       Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом...       — ВАЛЬТЕРРРР!       Скамейка совершила кульбит, который не снился олимпийским гимнастам. Кацуки вскочил, его лицо исказила гримаса чистой, беспримесной ярости, достойной отдельного полотна в галерее современного искусства. Он не стал тратить время на слова. Взрыв грохнул у него под ногами, и он рванулся за ней, как оранжевая ракета, оставляя на асфальте лёгкие опалины в виде смайликов (смайлики были злые).       — Ты труп, если не отморозишь их обратно! Я ЗАКОНЧИЛ ИХ ТРИ ЧАСА НАЗАД! — заорал он, и от его крика с ближайшего дерева испуганно спланировала белка, решившая эмигрировать в соседний район.       Скарлетт, уже свернув с дорожки на открытую лужайку, обернулась на бегу. В её глазах горел тот самый вызов, который он помнил по академии. Она не убегала по-настоящему. Она заманивала.       — Догонишь — подумаем! — крикнула она через плечо, и в воздухе перед ней взметнулась ледяная стена высотой метра в три.       То, что началось как погоня, мгновенно переросло в инстинктивный, отточенный годами спарринг. Это был танец, знакомый до боли. Лёд и Пламя. Инь и Ян. И много-много разрушений.       Кацуки не стал оббегать стену. Он врезался, в выстроенную ледяную стену, кулаком. Грохот стоял такой, будто в парке разгружали вагон с новогодними хлопушками. Ледяная глыба разлетелась миллиардом сверкающих осколков, которые в утреннем свете устроили настоящую светодискотеку.       — Эй, поосторожнее! Тут растения редкие! — крикнула Скарлетт, разрезая ледяной катаной кусок льда, летящий от взрывной волны Бакуго в неё размером с голову.       — А мои нервы? Они, по-твоему, не редкие?! — взревел Бакуго, выстреливая серией мелких взрывов. Они не были опасными, скорее напоминали хлопки петард, но Скарлетт пришлось делать сальто назад, чтобы не подпалить фитнес-браслет.       Приземлившись, она резко взмахнула рукой, и земля под ногами Кацуки превратилась в идеальный каток. Динамит, не ожидавший подвоха, описал в воздухе красивую дугу, пытаясь удержать равновесие и напоминая при этом очень злого, оранжевого пингвина.       — О, смотри-ка, Динамит на льду! — прокомментировала Скарлетт, создавая изморозью в воздухе мерцающую надпись: «0:1 в пользу моего льда».       — ЗАТКНИСЬ! — Бакуго взорвал лёд под собой, подняв тучу земли и травы. В образовавшемся облаке его силуэт казался демоническим. Вылетев из дыма, он ответил серией взрывов, но Скарлетт уже возвела перед собой прозрачный ледяной щит. Взрывы барабанили по нему, как бешеный дятел, но щит держался. Правда, от каждого удара Скарлетт отъезжала назад на несколько сантиметров, оставляя за собой борозды в газоне.       — Сдавайся, Сосулька! Идет последний сеанс! — крикнул он, наращивая мощность.       — В мечтах, Грелка! — парировала она, и вдруг щит исчез. Бакуго, потеряв цель, по инерции пролетел вперёд, прямо в ловушку. Скарлетт моментально сковала его лодыжки ледяными браслетами, приморозив к земле.       На секунду воцарилась тишина. Кацуки стоял, как вкопанный, с вытянутыми руками. Он посмотрел вниз, потом на неё. Его глаз дернулся.       — Серьезно? — спросил он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.       — А что? Красиво же, — Скарлетт скрестила руки на груди, любуясь своей работой. Ледяные оковы действительно переливались на солнце.       — КРАСИВО?! — взревел Кацуки, и рванул так, что взрывом снесло полметра газона вокруг. Лед рассыпался в труху, а сам герой взмыл в воздух. — ПОЛУЧАЙ!       Он обрушился на неё сверху, как метеор. Скарлетт уклонилась от его прямого удара, проскользнула под рукой и попыталась заморозить его руки к земле. Он взорвал лёд, подпрыгнул и в воздухе развернулся, посылая в неё серию мелких, контрольных взрывов — не ранить, а отвлечь. Она блокировала их ледяной стеной, но пока она ставила блок, он сократил дистанцию и оказался вплотную.       Их разделял сантиметр. Его ладонь — без взрыва — замерла в сантиметре от её шеи. Её катана упёрлась ему в грудь — тоже не всерьёз, просто обозначая удар.       Тишина. Только их дыхание, сбившееся, тяжёлое. И пар — от её холода и его жара, смешивающийся в воздухе.       — Ты убила бы, — интригующе прошептал он, глядя в её глаза. — Если бы захотела или... Я, возможно, тебе дорог? ~       — Если бы захотела, — так же тихо ответила она, протолкнув катану на опасную близость с грудью Бакуго, — ты бы уже был статуей в этом парке за такие шуточки.       Она чуть наклонила катану, и лезвие скользнуло по ткани его формы, не причиняя вреда.       Этот момент — идеальный, вырванный из реальности — разрушил вой сирены.       Они так увлеклись, что не заметили, как на балконах ближайших домов собрались зеваки, а на дороге, огибающей парк, образовалась пробка. Водители вылезли из машин и снимали происходящее на телефоны, наперебой комментируя.       — О, смотри, это же Динамит!       — А это Снежная Королева! Классно пошел в атаку!       — Ставлю сотку, что победит Динамит!       — Да ладно, посмотри, как она его заморозила! Держу пари, она выиграет!       Полицейская машина, чёрно-белая, с мигалками, въехала прямо на газон. Из неё выскочили двое патрульных с крайне решительными лицами.       — НИ С МЕСТА! ПРЕКРАТИТЬ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРИЧУД!       Кацуки и Скарлетт замерли, глядя друг на друга. У него на лице отразилось: «Серьёзно?!». У неё — лёгкое недоумение, быстро сменившееся пониманием ситуации.       Парк был пуст. Ни души. Но с ближайших домов, с дороги, с высоток через реку — оттуда, где окна выходили прямо на поляну, — уже снимали. Десятки телефонов. И через полчаса хештеги #БакугоВальтер и #ЛёдИПламя поползут по сети.       — Граждане герои! — патрульный, молодой, с красными от недосыпа глазами, явно нервничал. — Вы нарушаете статью о применении причуд в общественном месте без разрешения! Нам придётся доставить вас в участок для составления протокола!       — Да тут никого не было! — рявкнул Кацуки, но полицейский уже доставал наручники.       — Процедура есть процедура, господин Бакуго. Прошу руки.       Скарлетт спокойно убрала катану (она растаяла в воздухе) и протянула запястья.       — Не сопротивляйтесь, Динамит, — сказала она ровно. — Это быстрее.       — Да я… — начал он, но встретился с её взглядом и… заткнулся. Протянул руки.       Через двадцать минут они сидели на заднем сиденье полицейской машины. Ситуация была до абсурда унизительной: два лучших героя страны, задержанные за мелкое хулиганство, как какие-то подростки.       Их пристегнули друг к другу наручниками. Одной парой. Полицейские решили, что так надёжнее — связать стихии вместе. Теперь Кацуки и Скарлетт сидели плечом к плечу, прижатые друг к другу так плотно, что чувствовали дыхание и тепло (и холод) сквозь форму. Его правое плечо — к её левому. Её лёгкое, чуть слышное дыхание касалось его шеи, когда она поворачивала голову.       В машине стояла тишина, нарушаемая только треском рации и нервным покашливанием молодого полицейского за рулём. Тот то и дело бросал взгляды в зеркало заднего вида и краснел. Потому что картина, открывавшаяся ему, была… провокационной.       Два самых горячих (во всех смыслах) героя страны, прижатые друг к другу, в облегающих костюмах, тяжело дышащие после спарринга. У Бакуго — взлохмаченные волосы, капелька пота на виске, приоткрытый воротник, из-под которого виднелись старые шрамы. У Скарлетт — сбившееся дыхание, лёгкий румянец на бледных щеках (редкость!), плащ разорван сбоку, обнажая стройную ногу в обтягивающей ткани.       Молодой полицейский сглотнул и уставился на дорогу, молясь всем богам, чтобы его мысли не материализовались.       Кацуки, несмотря на унижение положения, вдруг почувствовал прилив какого-то дикого, абсурдного веселья. Он покосился на Скарлетт. Она смотрела прямо перед собой, сохраняя ледяное спокойствие, но он видел, как дрогнул уголок её губ.       — Ну что, Сосулька, — его голос, низкий и чуть хриплый после боя, прозвучал в тесноте машины неожиданно интимно. — Зато теперь вместе… и до конца.       Он не удержался. В его голосе проскользнули нотки открытого, наглого, чисто бакуговского флирта. Он даже повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза, сверху вниз (потому что даже сидя был чуть выше).       Скарлетт медленно, очень медленно повернула голову к нему. Её синие глаза встретились с его алыми. В них плескалась буря — от ярости и… чего-то ещё. Чего-то, что заставило полицейского впереди покраснеть ещё гуще, хотя он даже не видел их лиц.       Она хмыкнула. Коротко, холодно.       А затем её нога, обутая в лёгкий кроссовок, с силой опустилась на его ступню. Не просто наступила — припечатала, будто вбивая гвоздь.       — Ай! — взвыл Кацуки, дёрнувшись. — Ты чё творишь, отмороженная?!       — Учу тебя держать язык за зубами, — спокойно ответила она, но в её голосе звенела сталь.       Кацуки, несмотря на боль, дёрнулся в её сторону, пытаясь высвободить ногу, и задел её плечом. Она качнулась в ответ и толкнула его в бок локтем. Он — локтем в ответ. Их скованные руки дёрнулись, звякнув цепью.       — Прекратите! — пискнул полицейский, но было поздно.       На заднем сиденье завязалась миниатюрная потасовка. Ограниченная пространством, наручниками и присутствием закона, но яростная. Она пыталась наступить ему на ногу ещё раз — он уворачивался, прижимаясь к ней ещё плотнее. Он пытался задеть её плечом — она в ответ впивалась локтем ему в ребра. Их дыхание сбилось, щёки раскраснелись, волосы растрепались окончательно.       — Щекотно?! — рявкнул он, когда её холодные пальцы (свободной руки) ткнули его в шею.       — Больно?! — парировала она, когда он в ответ сжал её плечо (очень осторожно, почти неощутимо для причуды, но достаточно, чтобы она дёрнулась).       Полицейский за рулём закрыл глаза. Это был самый долгий день в его жизни. А его напарник, сидевший рядом, тихо кашлянул в кулак и отвернулся к окну, пряча улыбку.       Наконец, оба выдохлись. Кацуки откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша. Скарлетт последовала его примеру. Их плечи снова соприкоснулись, но теперь это было не вынужденное соседство, а осознанный выбор. Или просто не было сил отодвинуться.       Тишина в машине стала другой. Напряжённой, но не враждебной. Тягучей, как карамель.       — Дурак, — тихо сказала Скарлетт, глядя в окно.       — Сама дура, — так же тихо отозвался Кацуки, глядя в другое.       Но никто из них не отдёрнул плечо.       Полицейский наконец нашёл в себе силы заговорить:       — Мы… э-э… подъезжаем к участку. Там уже ждут представители ваших агентств. И… — он сглотнул, — пресса, кажется, тоже. Кто-то снял ваш спарринг и выложил в сеть.       Кацуки и Скарлетт переглянулись. В их взглядах мелькнуло общее, почти синхронное: «Твою ж…».       — И сколько просмотров? — подозрительно спросила Скарлетт.       — Э-э… миллион за полчаса. Хештеги оставляют желать лучшего здоровья этим "поэтам"… — полицейский замялся, — #ДинамитСнежнаяКоролева, #ЛёдПламя. И ещё… — он покраснел до корней волос, — #БеременнаОтВзрыва.       Кацуки поперхнулся воздухом. Скарлетт на мгновение потеряла своё ледяное спокойствие, и на её щеках проступил отчётливый румянец.       — ЧТО?! — взревели они одновременно.       Но, прежде чем началась новая потасовка, машина остановилась у участка, и дверца открылась, впуская свежий воздух, шум толпы и вспышки камер.       А они всё ещё были прикованы друг к другу. И плечи — вот чёрт — так и не разлепили.                     

***

      На следующее утро Япония проснулась в огне. Буквально и фигурально.       Таблоиды, новостные сайты, утренние шоу — всё пестрело заголовками, от которых у Мицуки Бакуго случился бы инфаркт (если бы она не хохотала в голос, читая их за завтраком).              ТОП-5 ЗАГОЛОВКОВ:              1. «ЛЁД И ПЛАМЯ: ТАЙНЫЙ РОМАН ГЕРОЕВ РАСКРЫТ!» — Еженедельный сплетник       2. «Динамит и Снежная Королева: любовь, скованная наручниками» — Токийский обозреватель       3. «Разрушенный парк, разбитые сердца: Бакуго выбрал холодное сердце Вальтер» — Жёлтая пресса       4. «ДРУЗЬЯ? КОЛЛЕГИ? НЕ БОЛЕЕ? Аналитики спорят, что скрывают герои» — Hero News Network       5. «Спарринг или прелюдия? Психологи — о странных отношениях героев» — Daily Japan              В комментариях бушевали фанаты. Одни писали: «ОНИ ТАКИЕ КРАСИВЫЕ ВМЕСТЕ! #ЛедПламяНавсегда». Другие негодовали: «Это позор для героев! Драться в парке как дети!». Третьи создавали фан-арты по мотивам их спарринга. Четвертые требовали продолжения.              Агентства обоих героев, осознав масштаб катастрофы (или пиара — смотря как посмотреть), экстренно созвали совместную пресс-конференцию. К полудню зал был забит журналистами до отказа. Камеры, микрофоны, вспышки — всё было направлено на пустую сцену с двумя трибунами.              И вот они вышли.       Кацуки Бакуго — в идеально выглаженном костюме, но с таким выражением лица, будто он собирался взорвать каждый микрофон в зале по отдельности. Скарлетт Вальтер — рядом, в строгом серебристо-сером платье, с идеально уложенными волосами и лицом, замороженным до состояния ледяной скульптуры.       Они встали за трибуны. Между ними было не меньше двух метров дистанции. Подчеркнуто официально.              — Вопросы, — рявкнул Кацуки в микрофон, даже не поздоровавшись.              Зал взорвался. Десятки рук взметнулись вверх. Первый журналист, которого выбрали, вскочил, сияя:       — Герой Динамит, героиня Снежная Королева! По всей сети распространяются фото и видео вашего... совместного времяпрепровождения в парке, а также кадры из полицейской машины, где вы сидите вместе! Прокомментируете ли вы характер ваших отношений?              Кацуки дернул щекой. Скарлетт осталась невозмутимой.              — Мы, — начала она ледяным тоном, — выполняли свои служебные обязанности. Утренняя разминка совпала по времени и месту.              — Разминка? — переспросил другой журналист. — Та, что закончилась разрушением парка и вызовом полиции?              — Техническая ошибка, — отрезал Кацуки. — Перекалибровка причуд. Мы отрабатывали взаимодействие стихий.              — А наручники? — встрял третий, с фотоаппаратом наперевес. — Вы были очень близко!              Скарлетт на мгновение прикрыла глаза. Видимо, представляла, как замораживает этого журналиста вместе с камерой.              — Наручники — стандартная процедура при задержании за административное правонарушение, — ответила она ровно. — Нас пристегнули одной парой в целях экономии ресурсов полиции. Позу мы не выбирали.              — Но вы не отодвигались! — не унимался журналист. — На всех фото вы прижаты плечами!              Кацуки сжал край трибуны так, что дерево жалобно скрипнуло. Он переглянулся со Скарлетт. В этом взгляде читалось: «Я их взорву, а ты заморозь осколки».       Она едва заметно качнула головой: «Не сейчас».              — Слушайте сюда, — прорычал Кацуки, наклоняясь к микрофону. Его голос заполнил зал, заставив замолкнуть даже самых настырных. — Мы — друзья. И коллеги. Не более.              Он выделил последние два слова с такой интонацией, будто ставил точку динамитом.              — Именно, — подтвердила Скарлетт, и в её голосе звенела сталь. — Мы учились вместе в академии. У нас общее прошлое и общие рабочие задачи. Любые предположения о романтической подоплеке наших... инцидентов не имеют под собой оснований и являются домыслами желтой прессы.       Она обвела зал взглядом, от которого, казалось, температура упала на пару градусов.       — У вас есть вопросы по нашей геройской деятельности? — добавила она. — Мы готовы ответить. Вопросы личного характера оставьте для светских хроник, которые мы не читаем.              Журналисты притихли. Но ненадолго. Один, самый смелый (или безрассудный), поднял руку:       — А как вы прокомментируете появившийся в сети хэштег...              Ему не дал договорить Бакуго своим фирменным убийственным взглядом.       Скарлетт... Скарлетт дрогнула. Совсем чуть-чуть. Уголок её губ дернулся, будто она сдерживала то ли смех, то ли желание провалиться сквозь землю.              — Свои хэштеги засуньте себе... — Кацуки резко замолк, поскольку почувствовал на своей стопе каблук Скарлетт, который норовил проткнуть его насквозь.              — Думаю, пресс-конференцию можно считать закрытой, — её голос стал еще холоднее. — Нас созвали, чтобы ответить на вопрос, есть ли у нас отношения, а не для обсуждения того, что творится в сети. — Она выдохнула небольшое облачко холода. — К тому же у героев мало времени на чтение подобных статей из-за плотного графика.              Кацуки чуть успокоился и добавил:       — Вот вам и ответ на вопрос: «Могут ли герои иметь любовные отношения?». По-моему, ответ очевиден — нет. Задания, отчетность, рейтинг, ваши тупые вопросы и выматывающие пресс-конференции, стресс и так далее. Он просто разорвется на части, если будет хотеть всем угодить...              После этих слов наступило грустное молчание. А когда последний журналист вышел и двери зала закрылись, Кацуки повернулся к Скарлетт.              — Ты хорошо держался, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за весь день появились живые нотки. — Это нечто.              — Не начинай, — устало ответил он, проводя рукой по лицу. — Я их рано или поздно прибью.              — Не успеешь, — Скарлетт поправила волосы, и на мгновение их взгляды встретились. — Фанаты уже создали петицию за нашу свадьбу. Двести тысяч подписей.              Кацуки замер.       — Чего?              — И сайт с фанфиками. Я не стала читать, но, судя по названиям... — она сделала паузу, — там есть всё. Даже то, что нельзя заморозить.              Кацуки открыл рот. Закрыл. Снова открыл.              — Надо было мне тогда истечь кровью, чтобы не видеть и не слышать всего этого, — наконец выдавил он.              — Надо было не гоняться за мной по парку, — парировала она.              Они стояли в пустом зале, два метра дистанции, и между ними искрило — не от причуд, а от чего-то другого. Того, что оба упрямо называли «просто дружбой».              — Увидимся на задании, Сосулька, — буркнул Кацуки, разворачиваясь.              — До следующего «случайного» совпадения, Динамит, — ответила она ему в спину.              И когда он вышел, Скарлетт позволила себе то, чего не позволяла никогда на людях — улыбнуться. Тепло. Почти по-человечески.                            

***

      Корпоратив был шикарным и невыносимым. Зал сиял хрустальными люстрами, столы ломились от изысканных закусок, а воздух гудел от сотен голосов, смеха и лести. Всё это — в честь окончания успешного квартала и, как ни крути, в честь него, героя №1. Кацуки Бакуго чувствовал себя, как дикий зверь в золотой клетке. Каждая улыбка, каждый тост, каждый похлопывание по плечу от коллеги или начальника отдавались в его висках глухим гулом. Он устал быть вежливым, устал кивать, устал от этого фальшивого блеска.Он стоял у массивной колонны, сжимая в руке бокал с водой (алкоголь он на таких мероприятиях принципиально игнорировал — терять контроль было нельзя), и его взгляд, острый и уставший, рыскал по залу в поисках хоть одного знакомого островка спокойствия. И нашёл. У открытой террасы, полуосвещённая мягким светом от гирлянд, стояла Скарлетт. И она была... другой. Не в строгом служебном костюме и не в спортивной форме. На ней было длинное платье цвета кровавого рубина, с одним открытым плечом и высоким разрезом, открывавшим длинную, стройную ногу. Её обычно собранные в тугой хвост белые волосы были распущены и волнами спадали на спину. Она смотрела куда-то в ночь, держа в руках фужер с шампанским, и выглядела как холодное, совершенное изваяние, случайно попавшее в шумную толпу. Что-то внутри Кацуки щёлкнуло. Усталость, раздражение, всё это отступило перед одним простым, ясным импульсом. Он поставил бокал, оттолкнулся от колонны и направился к ней, не обращая внимания на оборачивающиеся головы. Он подошёл сбоку, не говоря ни слова, и просто протянул ей руку. Не для рукопожатия. Для танца. Скарлетт медленно перевела на него свой ледяной взгляд. В её глазах промелькнуло удивление, затем — знакомая острая усмешка. Она сделала маленький, неспешный глоток шампанского. — Интересная тактика, Динамит, — сказала она, и её голос звучал тихо, но отчётливо. — Решили поддержать слухи о наших «любовных отношениях»? Или просто хотите, чтобы завтрашние заголовки были ещё сочнее? Кацуки не опустил руку. Его пальцы слегка дёрнулись от нетерпения. — Нет, — отрезал он. — Просто ты сегодня... постаралась. С макияжем и этим... платьем. Нельзя такое зрелище игнорировать. И кстати, — он наклонился чуть ближе, понизив голос, чтобы их не слышали посторонние, — хватит уже этого «Вы». Надоело. Зови меня Бакуго. Или Кацуки. Почему ты так ко мне обращаешься, как к чужому? В её глазах вспыхнула искра. Она поставила бокал на перила террасы и, наконец, положила свою прохладную ладонь в его протянутую руку. Её прикосновение было лёгким, но твёрдым. — Потому что «Бакуго» кричит и взрывается, как невоспитанный подросток, — произнесла она, поднимаясь и плавно двигаясь с ним в такт зазвучавшей медленной мелодии. — А «Кацуки»... — она сделала искусную паузу, ведя его в повороте, её платье шелестело, — «Кацуки» — это имя для кого-то близкого. А мы, как вы сами недавно заявили на всю страну, всего лишь «друзья и коллеги. Не более».Её слова были отточенной колкостью, ядовитой и точной. Но сказаны они были так тихо, с такой интимной язвительностью, что долетели только до его ушей. Для всех остальных они были просто красивой, немного загадочной парой на паркете. Кацуки почувствовал, как знакомое раздражение смешивается с чем-то другим — азартом, вызовом. Его рука на её талии слегка сжалась. Он притянул её чуть ближе, чем того требовал этикет, нарушая безопасную дистанцию. — Ладно, Вальтер, — прошипел он ей прямо в ухо, его дыхание смешалось с холодным ароматом её духов. — Хорошо сыграла. Но запомни: за эту фразу я тебя на следующей общей тренировке размажу. Не как коллегу. А как того самого «невоспитанного подростка». Готовь свою ледяную катану. На её губах расцвела самая что ни на есть победоносная, дерзкая улыбка. Она не испугалась. Напротив, в её взгляде вспыхнул тот самый боевой огонь, который он знал и… ценил. — Обещания, обещания, Бакуго, — прошептала она в ответ, и впервые за этот вечер его имя с её губ прозвучало без оттенка официальности. С вызовом. — Посмотрим, кто кого размажет. Но сперва… дотанцуйте. А то репортёры с той колонны уже третью минуту не отводят от нас объективов. Они продолжили танец. Два острова абсолютного противостояния и странной гармонии посреди моря праздного шума. Он — твёрдый, горячий, ведущий с грубоватой уверенностью. Она — гибкая, холодная, парирующая каждый его импульс с изящной точностью. Это был спарринг без взрывов и льда, но не менее напряжённый и красноречивый. А где-то в толпе, прячась за камерами с длиннофокусными объективами, репортёры лихорадочно щёлкали затворами. Завтрашние заголовки уже писались сами собой. И они точно не будут про «просто друзей».                     

***

      Следующая общая тренировка была назначена как отработка командных действий. Но все, кто видел, как Бакуго и Вальтер вошли в зал, поняли: сегодня главное шоу будет между ними. Воздух трещал от невысказанного напряжения. Кацуки не просто шёл – он наступал, каждое движение было заряжено обещанием мести. Скарлетт, напротив, казалась ледяной статуей, но в её глазах горели синие огоньки готовности.И когда тренер дал отмашку к свободным спаррингам, Кацуки не стал искать партнёра. Он просто развернулся и пошёл прямо на неё. — Вальтер. Вызываю. Без ограничений, — его голос прорубил шум в зале, как топор. — Принято, — был её лаконичный ответ. Её пальцы уже сжимали рукоять ледяной катаны, материализовавшейся из влаги в воздухе. И началось.Зал окрасился в красно-оранжевые взрывы и сине-белые искры. Это не был поединок – это была буря. Хаос, обретший форму. Каждый взрыв Кацуки был не просто атакой. Это был гневный ответ на её колкость, на её улыбку во время танца, на всё это дурацкое напряжение, что копилось неделями. Он шёл напролом, сметая ледяные барьеры, которые она возводила со скоростью мысли. Стены льда взрывались, осыпая всё вокруг алмазной пылью, мгновенно превращавшейся в пар от следующего взрыва. Но Скарлетт не отступала. Она была не стеной, а ледяной рекой – гибкой, неуловимой, смертельно опасной. Её катана свистела в воздухе, оставляя за собой траектории из инея, парируя не сами взрывы (это было невозможно), а направляя их ударные волны в стороны. Она не пыталась заморозить его полностью – она искала слабые точки. Лёд сковывал его манжеты, цеплялся за ноги, пытаясь нарушить баланс. Создавала под его стопами мгновенные ледяные настилы, заставляя поскальзываться. — Неужели это всё, Сосулька?! — рычал он, вырываясь из ледяных оков очередным, локальным взрывом. — Твои слова в прошлый раз были острее!— Не спеши, Динамит, — парировала она, отскакивая от взрывной волны и в воздухе создавая целый веер ледяных сюрикенов, которые полетели в него. — Хорошая обработка требует времени. Он взорвал сюрикены на подлёте, но один осколок чиркнул ему по щеке, оставив тонкую красную полоску. Это не было серьёзной раной. Это было оскорблением. Ярость Кацуки достигла нового накала. Он перешёл от хаотичных взрывов к чему-то более страшному – точечным, сконцентрированным ударам. Он не просто взрывал пространство вокруг неё. Он «пробивал» её оборону, как перфоратор – лёд. Каждый его выпад был направлен на то, чтобы добраться до неё лично. И в этом огненном аду Скарлетт, наконец, сделала свой ход. Вместо того чтобы отступать, она ринулась навстречу. Используя созданную им же взрывную волну как трамплин, она скользнула под ней, её катана описала широкую, ослепительную дугу, направленную не на него, а на пол перед ним. ШИПЕНИЕ! Мгновенная, мощная заморозка. Пол перед Кацуки превратился в идеальное, черное зеркало льда, в которое вмерзли десятки острых, как бритва, ледяных сталагмитов. Он поскользнулся, пытаясь сохранить равновесие, и в этот миг потерял контроль. Она была уже рядом. Её катана, остановленная в сантиметре от его горла, источала пронизывающий холод. В её глазах не было победного блеска – только холодная, безжалостная концентрация. В зале замерли. Даже тренер не сразу нашёлся, что сказать. Кацуки, тяжело дыша, стоял на колене, его взгляд был прикован к лезвию у своей шеи, а потом – к её лицу. Гнев в нём не угас, но преломился во что-то иное. В уважение. В яростное, неистовое признание. — Почему не доводишь? — выдохнул он, и в его голосе не было ни капитуляции, ни страха. Только вызов.Потому что она убрала катану. Лёгким движением запястья лезвие рассыпалось на миллионы сверкающих кристалликов, которые тут же растаяли в нагретом его гневом воздухе. — Потому что обещание было «размазать», а не убить, — произнесла она спокойно, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. Её пальцы снова были холодными, но теперь это прикосновение было не вызовом, а… ритуалом. — И потому что настоящий спарринг заканчивается не тогда, когда один побеждён, а когда оба всё понимают. Он не взял её руку. Он встал сам, с трудом, чувствуя, как дрожат колени от адреналина и напряжения. Но он не отвёл взгляда. — Понимаю, — сказал он хрипло, вытирая кровь с щеки. — Что твои слова… они как твой лёд. Острые и по делу. А мой ответ… он всегда будет вот таким. — Он махнул рукой вокруг, указывая на опустошённый, покрытый оплавленными пятнами и лужами зал. На её губах снова появилась та самая улыбка. Не язвительная. А… удовлетворённая. — Я знаю. Иначе было бы скучно, Бакуго. И в этот раз, когда она назвала его по фамилии, это прозвучало не как оскорбление. А как факт. Признание. Вызов к следующему раунду, который уже не обязательно должен был быть на поле боя.                     

***

      Задание было выполнено безупречно. Цель обезврежена, гражданские не пострадали, материальный ущерб — в рамках допустимого. С точки зрения руководства — образцово-показательная операция. С точки зрения Бакуго и Вальтер — это был полный провал, потому что они едва не убили друг друга в процессе.Всё началось с тактики. Он настаивал на лобовом, сокрушительном штурме — быстро, громко, эффективно. Она предлагала точечное, тихое обездвиживание — чисто, без лишнего шума. В пылу спора и под давлением временных рамок они, по сути, разделились, каждый действуя по своему плану одновременно. И их методы вступили в чудовищный конфликт прямо на поле боя. Его взрывная волна едва не снесла её ледяную конструкцию, которая уже начала опутывать цель. Её внезапная ледяная стена, возведённая для защиты убегающего заложника, на секунду ослепила и отбросила его, сорвав прицельный выстрел. Они не кричали — они рычали сквозь комм-связь, обвиняя друг друга в непрофессионализме, тупости и саботаже. К финалу операции они вообще перестали разговаривать. Добили цель молча, с ледяной (в её случае) и огненной (в его) яростью. Когда всё было кончено, они стояли в разрушенном ангаре, спиной друг к другу, дыша как загнанные звери, их костюмы были в дырах и потрёпаны — не столько от врага, сколько от случайных, но мощных попаданий друг по другу. В комнате отдыха на базе царила гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Кацуки. Он сидел на краю дивана, стиснув кулаки так, что из-под обгоревших перчаток сочились тонкие струйки крови — он повредил костяшки, пробивая стену, которую она возвела не вовремя. Через комнату Скарлетт стояла у раковины, старательно промывая глубокий порез на предплечье — его осколок, взорвавшийся слишком близко, пробил лёд и задел её.Ярость ещё клокотала в воздухе, густом, как смог. Но под ней уже змеилась другая, более гнетущая вещь — стыд. Стыд за то, что позволили личным трениям поставить под угрозу миссию. И ещё более личный, глупый стыд — за то, что причинили боль тому, чьи движения в танце помнились до сих пор. Кацуки резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Он не смотрел на неё, шагая к шкафу с медикаментами. Он рылся там, громко перекладывая бинты и флаконы, а потом развернулся и швырнул через всю комнату упаковку стерильных салфеток и антисептик. Они приземлились на столешницу рядом с ней с глухим стуком. — Обработай. Пока не занесли грязь, — прорычал он, глядя в стену. Скарлетт замерла. Потом медленно повернула голову. Её лицо было бледным, а глаза — слишком яркими. — Заботишься о «стратегическом активе»? — её голос дрогнул не от слабости, а от сдерживаемой бури. — Забочусь о напарнице, которая сегодня действовала как конченная идиотка! — рявкнул он в ответ, наконец поворачиваясь. Его взгляд упал на её руку, с которой капала в раковину алая вода. И что-то в нём дрогнуло. Ярость схлынула, обнажив усталость и... что-то ещё. — И я был не лучше. Ладно?! Это «ладно» прозвучало не как примирение, а как вынужденное, злое признание. Но это было начало. Он тяжело подошёл к ней, выхватил из её ослабевших пальцев антисептик, грубо, но не причиняя дополнительной боли, взял её за запястье. — Не дёргайся. Он стал обрабатывать порез. Его движения были жёсткими, неуклюжими — он не был медбратом. Но были и осторожными. Он не смотрел ей в глаза, сосредоточившись на ране, его брови были гневно сведены. Скарлетт не сопротивлялась. Она смотрела на его склонённую голову, на стиснутые челюсти. Потом её взгляд упала на его окровавленные кулаки. Когда он закончил и потянулся за бинтом, её холодные пальцы вдруг легли поверх его. — Твоя очередь, — тихо сказала она. Он попытался вырвать руку: «Сам справлюсь». — Не сможешь как следует. Дай. Он замер, затем сдался с тихим ругательством. Села на стул рядом с раковиной, протянув ей руки. Теперь она обрабатывала его сбитые суставы. Её прикосновения были другими — методичными, точными, холодными. Но в этой прохладе не было враждебности. Была... сосредоточенность. Каждый её палец знал, что делает. И когда она прикладывала к его костяшкам специальный охлаждающий гель, её большой палец на мгновение, почти неосознанно, провёл по неповреждённой части его ладони — быстрый, успокаивающий жест.Они не извинились словами. Их примирение происходило на языке тишины, антисептика и бинтов. В шипении перекиси и щелчке аптечки. В том, как он не отстранился, когда она была слишком близко. В том, как она, закончив, не сразу убрала руки. — В следующий раз, — хрипло нарушил тишину Кацуки, глядя на свои забинтованные кулаки, — слушай мои команды в поле. Или хотя бы предупреждай, прежде чем ледяную стену из ниоткуда воткнуть. — В следующий раз, — парировала она, собирая мусор, — имей в виду, что не все проблемы решаются ударом кулака или взрывом. Иногда нужна... тонкость. Он фыркнул, но это уже не был гневный звук. Скорее усталое признание. — Тонкость... — он повторил, поднимая на неё взгляд. В его глазах, наконец, погасли последние угольки ярости. — Ладно. Попробуем твой способ. Иногда. — И я твой. Иногда, — она кивнула. Это был не мирный договор. Это было перемирие. И, возможно, что-то вроде нового, более сложного и прочного соглашения между ними. Они вышли из комнаты отдыха вместе. Не разговаривая. Но плечи их почти касались, а воздух вокруг больше не резало лезвиями взаимных обвинений. Они просто шли, залечивая раны — не только на коже, но и те, что были глубже. И оба понимали, что этот конфликт, как ни парадоксально, связал их крепче любой победы.                     

***

      Полгода. За это время их «пересечения» превратились в отлаженный тандем. Их спарринги в зале теперь больше походили на сложный, шумный балет, где каждый знал шаги другого. Ссоры случались редко и только нарочито-театральные, чтобы позлить друг друга или выпустить пар. Они пили кофе из одной кружки (он — обжигающе горячий, она — специально охлаждённый льдом), спорили о тактиках, и Мицуки уже давно перестала стучать себе по лбу, а лишь многозначительно ухмылялась, глядя на фотографии с их совместных «рабочих обедов».И вот эта миссия. Ущелье, горная река, мост. Их задача — защитить объект и задержать банду, использующую геокинетическую причуду. Всё шло по плану, пока не появился он — второй в команде, с причудой сжатия и разрыва материи. Мощный, непредсказуемый. Он вцепился в Кацуки, как бульдог, завязалась адская схватка один на один. Взрывы сотрясали скалы, камнепады обрушивались в реку. — Вальтер, держи фланг! Я с ним! — крикнул Кацуки в комм уникатор, отбивая очередную атаку, которая пыталась раздавить его в лепёшку.— Уже занимаюсь! — был чёткий ответ. И всё пошло наперекосяк. Пока Кацуки был занят, другой злодей, которого они считали уже нейтрализованным, очнулся. Он не обладал огромной силой, но у него была скорость и острый, как бритва, клинок из закалённого камня. И он видел, как Скарлетт, отвлечённая прикрытием объекта и поддержкой огня по другим целям, на секунду подставила спину.Удар был стремительным и тихим. Лезвие пронзило её бок, чуть ниже защиты бронежилета, и вышло наружу. Боль, острая и обжигающая, вырвала у неё сдавленный стон. Инерция и удар ногой отправили её через край обрыва — туда, где внизу бушевала ледяная от горного таяния река. Она не умела плавать. Страх перед глубиной, ледяной ужас захлёстывающей воды — это были её давние, глубоко запрятанные демоны. Падение казалось бесконечным. Удар о воду выбил из неё остатки воздуха. Холод сковал мышцы, рана горела огнём, а тяжёлая, промокшая форма тянула ко дну. Она отчаянно барахталась, пытаясь силой воли создать под собой платформу изо льда, но паника и потеря крови сводили концентрацию на нет. Лёд крошился, не выдерживая. Воздух уходил из лёгких пузырями. Тёмная, зелёная мгла реки смыкалась над головой. Не так... не так всё должно кончиться... Кацуки услышал не крик, а короткий, обрывающийся хрип в наушнике. Потом — тишину на её канале. И что-то внутри него, холодное и острое, как тот самый клинок, вонзилось прямо в сердце. — ВАЛЬТЕР?! ОТВЕТЬ! Ничего. Только шум боя в его ушах. Ярость, которая поднялась в нём в тот миг, была слепой, абсолютной и страшной. Противник перед ним вдруг перестал быть угрозой. Он стал препятствием. Кацуки издал рык, нечеловеческий по своей горечи, и обрушил на него не взрыв, а целый каскад сфокусированных детонаций, которые не разбрасывали, а сжимали, дробили, ломали. Через десять секунд злодей лежал без сознания, заваленный обломками скалы. Кацуки даже не оглянулся. Он уже мчался к обрыву. Его взгляд, отточенный годами, мгновенно выхватил в бурлящей воде внизу всплеск и белую прядь волос, мелькнувшую на поверхности, чтобы снова исчезнуть. Он не раздумывал. Не рассчитывал траекторию. Он просто шагнул в пустоту и полетел вниз, используя взрывы у ног не для полёта, а для ускорения падения, как снаряд. Лёд и вода встретили его ударом, выбившим воздух. Холод обжег, но он его не чувствовал. Он нырнул, его взрывы под водой создавали турбулентные потоки, которые мешали, но он пробивался сквозь них, отталкиваясь от скального дна. И нашёл её. Она уже не боролась, медленно опускаясь в зелёную мглу, глаза были закрыты, изо рта тянулась тонкая цепочка пузырьков. Он схватил её, обхватил так, чтобы не задеть рану, и рванул на поверхность, отталкиваясь взрывом от воды под собой. Вынырнул с хриплым воплем, вдохнув ледяной воздух полной грудью. Добрался до берега, вытащил её на камни. Её лицо было цвета мрамора, губы синие. Раненая сторона была алой. Паника, холодная и беззвучная, сжала его горло. Но руки действовали на автомате. Тренировки. Оказание первой помощи. Он расстегнул её броню, наложил ладони, пытаясь хоть как-то сдавить, остановить кровь, но это было бесполезно. Главное — дыхание. Его не было.— Не смей, — прошипел он, и голос его был разбитым, чужим. — Не смей, Скарлетт, ты слышишь меня? Он запрокинул ей голову, зажал нос и начал делать искусственное дыхание. Чередуя с непрямым массажем сердца. Его собственные руки дрожали, одежда на нем замерзала, покрываясь коркой льда от её мокрой формы. Он не чувствовал ничего, кроме тяжести её безвольного тела под ладонями и тишины, которая звенела в ушах громче любого взрыва.— Дыши, чёрт тебя побери! — крикнул он ей в лицо после очередного вдоха, и в его глазах, впервые за долгие-долгие годы, выступили невыплаканные, яростные слёзы. — Я не позволю! Ты должна... ты обязана бесить меня дальше! Поняла?! И тогда — это был слабый, едва уловимый толчок под его ладонями. Её тело вздрогнуло. Она резко, судорожно повернула голову набок и тяжело, мучительно закашлялась, извергая воду. Кашель был хриплым, раздирающим. Она пыталась вдохнуть, и это звучало как скрип ржавых петель. Кацуки замер, не смея дышать. Её веки дрогнули, приоткрылись. Взгляд был мутным, неосознанным, полным боли и шока. Но он был. Она смотрела на него. Её синие губы шевельнулись. — Не ори... жива я... — прохрипела она, каждый звук давался с усилием. Потом её взгляд попытался сфокусироваться на его лице, на его глазах, которые были шире обычного. И что-то в них, видимо, показалось ей знакомым. Слабая, едва заметная тень её обычной дерзости тронула уголок её рта. — Я же... обещала... что буду бесить тебя... всегда...И только после этих слов, сказанных шёпотом, но прозвучавших для него громче победного рёва, Кацуки позволил себе выдохнуть. Он не заплакал. Он просто опустил голову, уперев лоб в её холодное, мокрое плечо, и его спина вздрогнула один-единственный раз от сдавленного, животного звука — смеси облегчения, ярости и чего-то такого огромного, что у него даже не было названия. — Дура, — пробормотал он в ткань её формы, его голос был глухим и сломанным. — Полная дура. Заткнись уже и не двигайся. Помощь уже в пути. Но его рука, та, что не давила на рану, нашла её холодную ладонь и сжала её — крепко, почти до боли, как будто боялся, что, если разожмёт, она снова исчезнет в той зелёной мгле. И он не отпускал её до самого приезда медиков, даже когда те уже делали ей уколы и накладывали давящие повязки. Он просто сидел рядом на мокрых камнях, сжимая её руку в своей, и смотрел, как она, побледневшая, но жившая, хмурится от боли, но больше не теряет сознание. И думал только одну мысль, ясную и неоспоримую, как удар молнии: Всё. Точка. Больше никаких «друзей и коллег». Это конец всем этим играм.                     

***

      Кацуки Бакуго стоял перед дверью в палату интенсивной терапии (её уже перевели из реанимации) с таким видом, будто готовился к штурму крепости класса «S». В руках он сжимал букет — не роскошные розы и не вычурные орхидеи, а простые, ярко-синие васильки и белые ромашки. Он где-то выцепил из глубин памяти, что однажды, ещё в академии, она обронила, что ненавидит помпезность, а эти полевые цветы напоминают ей о доме, о горах, где она выросла.Он вошёл, отшвырнув дверь плечом (старая привычка). Скарлетт лежала, приподнявшись на подушках, бледная, но уже с тем самым знакомым холодным блеском в глазах. На её мониторах прыгали ровные зелёные линии. Увидев его и букет в его мощной, привыкшей только к взрывам руке, её брови чуть приподнялись. — Динамит с цветами, — произнесла она тихо, голос ещё был хриплым. — Зрелище, достойное фотографии для жёлтой прессы. Они уже выследили тебя до цветочного магазина?— Заткнись, — буркнул он беззлобно, грузно опускаясь на стул у кровати. Он неловко ткнул букет в её сторону. — Это тебе. Чтобы не так скучно было. Она взяла цветы. Её пальцы, всё ещё прохладные, коснулись его на мгновение. Она молча рассматривала букет, потом медленно поднесла его к лицу, вдыхая аромат.— Спасибо, — сказала она просто, и в её голосе прозвучала несвойственная ей мягкость. Тишина повисла в палате. Не неловкая, а какая-то... заряженная. Гул мониторов казался невыносимо громким. Кацуки смотрел на её лицо, на повязку на боку, на синяки под глазами. В голове снова и снова прокручивалось падение, зелёная вода, её безвольное тело, её хрип: «Буду бесить тебя всегда». И та ледяная пустота, которая охватила его тогда, когда он думал, что проиграл. — Слушай, Вальтер... — начал он, глядя в пол. Его кулаки сжались на коленях. — Я... на той скале. Когда услышал тишину в комм уникаторе...Он запнулся. Слова, обычно такие лёгкие — крики, приказы, оскорбления — теперь словно застревали в горле, тяжёлые и неудобные. — Я понял кое-что, — выпалил он наконец, поднимая на неё взгляд. Его глаза горели жёстким, неотступающим огнём. — Всё это... эти полгода. Спарринги, ссоры, танцы, даже эти дурацкие пресс-конференции. Это не дружба. И не просто «работа в команде».Он сделал паузу, собираясь с духом для самого сложного в своей жизни вызова — сложнее любого злодея. — Ты для меня больше. Намного больше. И если ты ещё раз так испугаешь меня... я, — он провёл рукой по лицу, — я не знаю, что я сделаю. Но будет хуже, чем любая наша тренировка. Потому что я... — он стиснул зубы, заставляя себя договорить, — потому что я люблю тебя, дура. С твоим острым языком, ледяным взглядом и всей твоей чертовой эффективностью.Он выпалил это как обвинение, как вызов на бой. Его лицо было искажено не яростью, а предельной, оголённой искренностью. Он ждал. Ждал насмешки, отпора, ледяной стены. Скарлетт не ответила сразу. Она смотрела на него широко открытыми глазами. Все её маски — холодность, сарказм, надменность — рухнули в одно мгновение. На её бледных щеках выступил слабый румянец. Она опустила взгляд на васильки в своих руках, потом снова подняла его на него. В её синих глазах, таких глубоких, что в них можно было утонуть, плескалась буря — удивление, уязвимость, и что-то тёплое, растапливающее лёд изнутри. — Кацуки... — прошептала она его имя так, как никогда раньше — не как вызов, а как признание. Как причастие. Она медленно, преодолевая боль, протянула к нему свободную руку. Он схватил её, как утопающий соломинку. — Я тоже... — её голос дрогнул. — Все эти полгода... я только и делала, что искала поводы быть рядом. Даже когда бесила тебя. Особенно тогда. Потому что иначе... иначе было бы пусто. И холодно. По-настоящему холодно. Она потянула его руку к себе, и он, не сопротивляясь, наклонился ближе к ней, к её лицу. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, но чётко, глядя прямо в его глаза. — Взрывного, невыносимого, самого лучшего героя. И она закрыла расстояние между ними. Её губы, всё ещё прохладные и чуть потрескавшиеся, коснулись его. Это был не страстный, а нежный, исследующий, бесконечно искренний поцелуй. Поцелуй-обет. Поцелуй-признание. В нём был вкус её - лёгкого холода на языке, его – неукротимый пылкий огонь, что становился покорным в её слабых руках, и чего-то абсолютно нового, что разлилось теплом по двоим телам, растопив последние остатки страха.Именно в этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге замер лечащий врач, несущий график процедур. Он увидел героя №1, склонившегося над своей пациенткой в страстном (хотя и осторожном) поцелуе, и лишь едва заметно вздохнул. — Мисс Вальтер, — произнёс он сухим, профессиональным тоном, хотя в уголках его глаз заплясали смешинки, — я бы настоятельно рекомендовал вам лечь. Активность может привести к расхождению швов. И... повышению артериального давления. Кацуки замер, и вместо того чтобы резко отскочить, как ошпаренный, он отстранился всего на пару сантиметров, словно через силу. Казалось, разум требовал отпустить её, но тело отказывалось подчиняться. Его лицо всё ещё горело алым румянцем, заливая даже кончики ушей, но в глазах, расширенных всего мгновение назад, больше не было испуга. В них плескалось что-то глубокое и тёплое — нестерпимо нежная смесь удивления, благоговения и той самой преданности, которую дрессировщик годами пытается увидеть в глазах дикого зверя, но так и не находит.       Скарлетт же лишь медленно опустилась на подушки, не отпуская его руки. На её губах играла та самая, победная, язвительная и невероятно счастливая улыбка.— Доктор, — сказала она, не сводя с Кацуки сияющего взгляда, — некоторые риски... стоят того.       Кацуки, всё ещё красный как её платье с того корпоратива, хрипло выдохнул. Он уже не смотрел в сторону, пытаясь спрятаться. Его взгляд, наоборот, был прикован к ней с какой-то новой, пугающей его самого силой.— Дура, — пробормотал он, но голос сорвался на шепот. — Лежи уже... слушай врача. Я рядом. На всякий случай.       Он не просто остался сидеть. Он пододвинул стул максимально близко к кровати и переплёл свои пальцы с её так, будто боялся, что если разожмет руку, то потеряет нечто более ценное, чем жизнь. А букет васильков и ромашек стоял на тумбочке, как самый яркий и неожиданный трофей в его жизни — трофей, завоёванный не силой, а чем-то куда более хрупким и могущественным.                     

***

      Кацуки Бакуго был человеком действия. Взрывным, прямолинейным, добивающимся своего любой ценой. Но в том, что касалось Скарлетт, он включил несвойственный ему режим терпения. Он понимал. Понимал, что за её стальной холодностью и острой усмешкой скрывается человек, привыкший полагаться только на себя, охраняющий своё внутреннее пространство так же ревностно, как и свои секреты в бою. Давить, требовать, штурмовать — здесь это не работало. Здесь нужна была осада. Тихая, ненавязчивая, но непоколебимая.Поэтому он не торопил события. Никаких громких признаний на весь мир (хотя Мицуки уже вовсю приглядывала свадебные платья в каталогах), никаких попыток затащить её под венец или в постель рывком. Вместо этого были закрытые свидания. Не в ресторанах под вспышками камер, а на пустынных смотровых площадках ночного города, где они молча смотрели на огни, делясь термосом с чаем — у неё ледяным, у него обжигающим. Или долгие прогулки по безлюдным паркам, где их единственными свидетелями были белки и совы. Потом пришли ночевки. Сначала у него, потом у неё. Это не было стремительным скачком; это случилось естественно, после особенно позднего совместного разбора полётов или утомительного дежурства. «Останься, уже поздно», — бросал он, делая вид, что проверяет сообщения. «На улице метель», — соглашалась она, снимая сапоги. И так они оказались под одной крышей. Но не в одной постели в том смысле, котор ую подразумевала бы страсть. Кацуки прекрасно осознавал своё желание. Оно жило в нём тлеющим, ровным жаром, напоминавшим о его собственной причуде — готовое вспыхнуть в любой момент, но пока что сознательно сдерживаемое. Он хотел её. Всей. Без остатка. Но он также хотел, чтобы она сама пришла к этому. Без давления. Без спешки. Чтобы её «да» было таким же осознанным и непоколебимым, как её удар катаной.Поэтому их ночи были другими. Это была близость иного рода, к которой им обоим нужно было привыкнуть. Непривычная, трепетная, иногда неловкая. Они могли лежать на широком диване в его гостиной, укрытые одним пледом. На экране мерцал какой-нибудь старый боевик или документалка про природу, которую они в итоге так и не смотрели. Кацуки полулежал, его мощное тело постепенно расслаблялось, тяжелея. А Скарлетт, устроившись рядом, медленно, почти медитативно, ласково ерошила волосы на его голове. Её пальцы, обычно такие точные и холодные, в эти моменты становились невероятно тёплыми и мягкими. Они водили по его колючим, пепельным прядям, слегка пощипывали мочки ушей, чесали кожу головы короткими, успокаивающими движениями. Для Кацуки, чьё тело знало только напряжение, боль и взрывное усилие, это прикосновение было откровением. Он прикрывал глаза, издавая низкое, похожее на урчание довольное « хм», и его тело полностью обмякало, растворяясь в этом непривычном удовольствии.Иногда он лениво приоткрывал один глаз, чтобы краем взгляда увидеть экран, на котором уже давно шли титры, или чтобы посмотреть на неё. Она в такие моменты смотрела не на фильм, а на него. Её лицо, обычно собранное, было расслабленным, а в синих глазах светилось что-то глубокое, спокойное и бесконечно нежное. В её взгляде не было привычной острой усмешки — только тихое, абсолютное принятие. Он никогда не говорил ей вслух, как сильно хочет её в эти моменты. Как его тело жаждет не этой ласковости, а другой, более жаркой, более властной близости. Но он сдерживался. Потому что видел: эти тихие вечера, эти нежные прикосновения к его волосам — это её язык. Её способ привыкнуть к его присутствию в самом интимном своём пространстве, сбросить доспехи, позволить себе быть уязвимой. И для него это было дороже любой страсти. Это было доверие. Самая ценная его награда. Однажды ночью, когда её пальцы снова утонули в его волосах, а он уже почти дремал, она тихо сказала: — Твои волосы... мягче, чем к азались мне ранее. Как облако от взрыва.Он фыркнул, не открывая глаз: — Только не распускай это среди папарацци. — Секретная информация, — она улыбнулась, и её палец провёл по его виску. — Для служебного пользования. И в этой тишине, под мерцание экрана и тёплые прикосновения её рук, они оба привыкали. Привыкали к тому, что рядом есть человек, который не боится ни твоего взрыва, ни твоего льда. Которому можно позволить себя касаться. И для которого ты готов ждать столько, сколько потребуется, потому что осознаёшь — то, что строится медленно и бережно, будет прочнее любой скалы и переживёт любую бурю. А страсть... она придёт. Когда они оба будут к ней готовы. И это будет её выбор. Её «да». И оно, он знал, будет стоить того.                     

***

      На работе они всё ещё были Бакуго и Вальтер — герои №1 и Ледяная Королева, идеальный тандем, лучшие друзья и коллеги. Они держали дистанцию, общались сухо по рабочим вопросам, а их редкие улыбки друг другу на брифингах все трактовали как знак крепкой профессиональной симпатии. Мицуки, видя их в новостях, только качала головой и вздыхала: «Какие же вы оба упрямые».Но дома… Дома всё было иначе. Дом — это была их крепость. Тихая, частная вселенная, где можно было сбросить доспехи, перестать быть «Динамитом» и «Снежной Королевой» и стать просто Кацуки и Скарлетт. Где можно было позволить себе расслабиться. В тот вечер Кацуки вернулся глубоко за полночь. Он не вошёл — он ввалился в прихожую. Ключи с глухим стуком упали на пол, а сам он прислонился к стене, закрыв глаза. Он был выжат как лимон. Ночная погоня за призрачным злодеем по канализационным тоннелям, потом горы бумажной работы, которую он откладывал неделями, а в перерывах — лишь пара сухих протеиновых батончиков и галлон холодного кофе. Тело ныло каждым мускулом, в висках стучало, а в желудке скребли кошки. Свет на кухне был приглушённым. Оттуда доносился лёгкий, знакомый запах — карри. Не просто карри, а его любимое, по особому рецепту Мицуки, который Скарлетт однажды у неё выпытала. Острейшее, сдобренное перцем чили и имбирём. — В живых? — раздался из кухни её спокойный голос. Он что-то невнятно буркнул в ответ, с трудом сняв сапоги. Дошёл до кухонного стола и рухнул на стул. Перед ним уже стояла тарелка с дымящимся рисом и густым, ароматным карри. Рядом — большой стакан прохладной воды с долькой лимона. Он молча принялся есть. Первый вкусный, горячий, настоящий приём пищи за целые сутки. Еда, приготовленная не для галочки, а для него. Он ел медленно, почти механически, чувствуя, как тепло и сытость начинают прогонять ледяную усталость из костей. Скарлетт не мешала. Она сидела напротив с книгой, но не читала, а наблюдала за ним краем глаза, отслеживая, как напряжение в его плечах постепенно, совсем чуть-чуть, спадает. Она не спрашивала о работе. Не требовала рассказов. Она просто была тут. Создавала тихое, безопасное пространство, где он мог быть не героем, а просто уставшим человеком. Когда он допил воду и отодвинул тарелку, она встала. — Иди в душ. Горячий. Я всё уберу. Он послушно поплёлся в ванную. Горячая вода смыла с него городскую грязь, пот и запах пороха, но не смогла снять глубокую, мышечную усталость. Он вышел, натянув старые мягкие спортивные штаны, и направился в спальню.В спальне тоже был приглушённый свет. И стоял другой, новый запах — эфирных масел. Мята, эвкалипт, что-то древесное. Скарлетт сидела на краю их большой кровати, а рядом на тумбочке стояла бутылочка с маслом для массажа. — Ложись, — сказала она мягко, но в её тоне звучала та самая командирская интонация, которой он не мог не подчиниться. — На живот. Он снова послушался, с глухим стоном растянувшись на простынях. Он ждал, что она просто помассирует ему плечи. Но Скарлетт начала системно. Её руки, обычно такие холодные, теперь были тёплыми от масла. И они знали, что делают. Это не был просто расслабляющий массаж. Это была целебная процедура. Она начинала с шеи, тщательно разминая каждый зажатый позвонок, пальцами находя узлы напряжения и методично их распуская. Он кряхтел, шипел от боли, когда она надавливала на особо проблемные точки, но не сопротивлялся. Он доверял этим рукам. Рукам, которые могли создавать ледяные клинки и останавливать кровотечение. Эти же руки теперь спасали его от его собственного перенапряжения. Она спустилась ниже, к его лопаткам, к мощным мышцам спины, на которых лежала неподъёмная тяжесть ответственности и постоянной боевой готовности. Её пальцы, сильные и точные, втирали масло, разогревали, вытягивали зажимы. Потом — поясница, которую он постоянно нагружал своими взрывными прыжками. Он не говорил. Просто постепенно его дыхание становилось глубже, ровнее. Тело, бывшее тугой струной, начало медленно, неохотно отпускать, обмякая под её настойчивыми, заботливыми руками. Между ними не было слов. Было только соприкосновение, доверие и тихий, целебный ритуал. В какой-то момент её пальцы коснулись старого шрама у него на боку — следа от того самого боя, после которого она спасла ему жизнь. Она на секунду задержалась, просто положив на него ладонь. Не массажируя. Просто… касаясь. Как будто напоминая себе, что он здесь, живой. И ему нужен уход. Когда она закончила, его тело было расслабленным, почти безвольным, а сознание уже плыло где-то на границе сна. — Переворачивайся, — тихо сказала она. Он с трудом перекатился на спину. Она села рядом, взяла его руку и начала разминать ладонь, каждый палец, растягивая сухожилия, снимая напряжение с костяшек, сбитых в бесчисленных боях. — Скарлетт… — хрипло прошептал он, даже не открывая глаз. — Молчи, — она прервала его, её голос прозвучал нежно, но твёрдо. — Спи. Она помассировала вторую руку, потом легонько провела прохладными кончиками пальцев по его лбу, вискам, сгоняя последние остатки головной боли. Потом лампа погасла. Он почувствовал, как простыня приподнимается, и она ложится рядом, прижимаясь к его боку, осторожно, чтобы не давить на только что размятые мышцы. Её холодные ноги коснулись его голеней, а рука легла на его грудь, прямо над сердцем.В полной темноте, в тишине, нарушаемой только их дыханием, он наконец нашёл силы обнять её, притянуть чуть ближе. — Спасибо, — выдохнул он ей в волосы, и в этом слове был целый мир — благодарность за еду, за заботу, за этот редкий, бесценный покой, который она ему дарила. — Спи, Кацуки, — она прошептала в ответ, и её губы коснулись его ключицы. — Я здесь. И он заснул. Не герой. Не номер один. А просто человек, которого любят и о котором заботятся. Крепко, глубоко, без сновидений. Пока она, прислушиваясь к его ровному дыханию, бодрствовала, охраняя его сон так же надёжно, как он охранял бы её на поле боя.                     

***

      Три дня. Целых семьдесят два часа, отрезанных от мира, расписаний и обязанностей. Три дня, принадлежащих только им — в её уютном пентхаусе, залитом осенним солнцем, с панорамным видом на ночной город, который теперь казался просто красивой гирляндой для их личного мирка.Они валялись до обе да, завтракали в тишине, читали или молча смотрели на облака, её ноги лежали у него на коленях, а его рука нежно поглаживала её голени. Гуляли по пустынным в это время года набережным, держась за руки в карманах его куртки. Спали днём, сбитые с толку непривычным покоем. Это было непривычно, странно и совершенно, божественно прекрасно. Просто — быть.Вечер третьего дня. Кацуки вышел из душа, растёршись полотенцем, оставив его на вешалке. В спальню он в ошёл уже почти на автопилоте, ожидая увидеть её в обычных пижамных шортах и старой футболке, уткнувшейся в планшет с отчётами. Но воздух в комнате был другим. Гуще. Насыщеннее.Он остановился на пороге. Скарлетт сидела на краю кровати, упираясь руками позади себя. Но дело было не в позе. Дело было в том, что на ней было. Вернее — чего почти не было. Это была ночнушка. Короткая, из тончайшего чёрного шифона, обтягивающая каждый изгиб, каждую линию. Бретели-паутинки едва держались на её бледных плечах. А главное — разрез. Глубокий, смелый, расходящийся от талии к груди, открывавший взгляду пышную округлость её груди, затенённую тканью, но оставлявшую всё на пределе воображения. Свет от прикроватной лампы мягко обволакивал её, играя на коже, делая шифон почти невидимым. Она не кокетничала. Не строила из себя соблазнительницу. Она просто сидела и смотрела на него. Её синие глаза в полумраке горели не льдом, а глубоким, тёплым, манящим огнём. В её позе была та же уверенность, что и в бою, но теперь она была направлена на него. На них. Кацуки застыл. Воздух перестал поступать в лёгкие. Всё его тело, мгновение назад расслабленное после душа, напряглось одним мощным, животным импульсом. Полгода терпения, уважения, сдержанности — всё это сконцентрировалось в этом одном моменте, в этом взгляде.Он медленно, как на минном поле, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что мог чувствовать исходящее от неё тепло, смешанное с лёгким ароматом её духов — не льда и мяты, а чего-то тёплого, свежего лимона и сандала.Он опустился перед ней на одно колено, его руки легли на её бёдра по обе стороны от неё. Его взгляд, алых и горящих глаз, скользнул от её лица к разрезу на ночнушке, потом снова вернулся к её глазам. Голос, когда он наконец заговорил, был низким, хриплым, почти неконтролируемым. В нём не было привычного рыка — только сконцентрированная, обузданная ярость желания.— Как у тебя сегодня настроение… попробовать? Он не спрашивал разрешения. Он предлагал. Выкладывал на стол всё своё терпение, всю свою готовность ждать, и спрашивал: готова ли она наконец принять его? Не как друга, не как коллегу. А как мужчину. Скарлетт не ответила сразу. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его мокрым от душа волосам, потом вдоль скулы, по напряжённой челюсти. Её прикосновение заставило его вздрогнуть. — Настроение, — начала она тихо, её голос звучал чуть глубже обычного, — у меня отличное. А у тебя терпения ещё хватит? В её глазах читался вызов. Тот самый, знакомый, но теперь направленный в самое сердце этой новой, хрупкой реальности между ними. Кацуки усмехнулся. Это была не та усмешка, что бывает перед дракой. Это было что-то тёмное, обещающее, полное абсолютной уверенности. — Терпение, — прошептал он, наклоняясь ближе, так что его губы почти касались её кожи у самого уха, — кончилось. Ещё три дня назад. Сейчас есть только… настроение. И вопрос. Ты готова?Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не осталось ни шутки, ни сомнений. Только чистое, нефильтрованное желание и вопрос, на который он ждал ответа полгода. Она ответила не словами. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в мокрые волосы. Она потянула его к себе, и её губы встретили его в поцелуе, который не имел ничего общего с тем, первым, больничным. Этот поцелуй был заявкой. Глубокой, влажной, безудержной. В нём было обещание и согласие, сдававшееся и завоевывающее одновременно. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, её губы были раскрасневшимися, а глаза — тёмными.— Я с тобой, — выдохнула она ему в губы. — Всегда. И этого было достаточно. Всё, что он ждал. Всё, что ему было нужно. Больше слов не было. Были только руки, срывающие тонкую ткань, губы, исследующие каждую новооткрытую часть кожи, и долгожданное, взрывное слияние двух стихий, наконец-то позволивших себе быть не Инь и Ян в бою, а мужчиной и женщиной в любви. Начало новой, ещё более опасной и прекрасной главы.       Руки Кацуки — сильные, уверенные — легко раздвинули её дрожащие колени. Пальцы скользнули ниже, ловко избавились от кружева и приступили к медленным, дразнящим круговым движениям по клитору, который уже давно требовал внимания. Губы при этом не переставали целовать её — настойчиво, глубоко, заставляя Скарлетт выгибаться и раскрываться сильнее с каждым нежным движением.       А в следующее мгновение его рот исчез, чтобы проложить дорожку из горячих, влажных поцелуев вниз по животу, пока язык не припал к самому чувствительному месту. Он был нежен, но действовал с убийственной точностью: выписывал замысловатые узоры, то дразняще касаясь кончиком, то надавливая, заставляя Скарлетт стонать его имя в голос. Она пыталась сдерживаться — но получалось плохо. Внутри нарастало томительное напряжение, от которого совершенно не хотелось избавляться слишком быстро.       Кацуки оторвался от неё ровно настолько, чтобы одним движением избавить от остатков одежды. Потом потянулся к тумбочке, достал презерватив и раскатал его по всей длине. Скарлетт вспыхнула, увидев его внушительных размеров — но ноги сами собой разошлись шире, приглашая.       Когда он вошёл в неё, Скарлетт забыла, как дышать. Это было глубоко. Медленно. Точно. Заполняя ту пустоту, которую напряжение так долго выкручивало. Он двигался бережно, постепенно наращивая темп, интуитивно находя те точки, от которых у неё темнело в глазах, и замедлялся, когда чувствовал, как туго она его сжимает. Кацуки припал губами к её уху, опаляя горячим, прерывистым дыханием.       — Не волнуйся, расслабься, — прошептал он. В его голосе не было ни капли пошлой дерзости — только хриплая, властная уверенность и бережная нежность. — Я буду осторожен… Скажешь, если что-то пойдёт не так, хорошо?       Скарлетт могла лишь кивнуть — голос отказал, растворившись в тихом, сдавленном выдохе. Кацуки хмыкнул, и этот короткий, довольный звук отозвался глубокой вибрацией где-то внизу живота. Он не стал ускоряться. Он двигался с той же мучительной, тягучей медлительностью, с какой опытный музыкант извлекает из струн самую долгую, самую сладкую ноту.       Каждое его движение было выверенным, глубоким, до дрожи точным. Он словно читал её тело, как раскрытую книгу, безошибочно находя нужные строки. Когда Скарлетт выгибалась навстречу, он замирал на мгновение, позволяя ей прочувствовать полноту ощущений, а когда она тихо всхлипывала от переизбытка чувств, его напор становился чуть сильнее, но оставался бережным — словно он боялся разбить её.       — Тише, — шепнул он, коснувшись губами мочки уха, и от этого прикосновения по спине пробежал табун ледяных мурашек. — Я здесь. Я держу тебя.       Его ладонь скользнула под поясницу, чуть приподнимая её. Он вошёл ещё глубже, и Скарлетт показалось, что время вокруг них рассыпалось на тысячи сверкающих осколков. Внутри нарастала тугая, горячая волна, от которой хотелось одновременно бежать без оглядки и нырнуть в неё с головой, раствориться без остатка.       Кацуки чувствовал, как она дрожит, как её пальцы впиваются в его плечи, оставляя алые полумесяцы на смуглой коже. Он видел, как затуманился её взгляд, как зрачки расширились, затопив радужку. Это зрелище — она, такая потерянная и прекрасная в его руках — ударило в голову похлеще любого вина.       Он ускорился, но не сорвался в дикий, бездумный темп. Ритм оставался чётким, как бой сердца, и таким же первобытным. Каждая мышца его тела была напряжена, но руки оставались бережными, а губы — нежными. Он целовал её скулы, закрытые веки, уголки губ, ловил её прерывистое дыхание своим.       — Смотри на меня, — вдруг попросил он хрипло, на мгновение замерев внутри неё. — Скарлетт, открой глаза. Смотри на меня.       С трудом разлепив тяжёлые веки, она встретилась с его взглядом. В алом пламени его глаз не было привычной дерзости или вызова. Там было нечто иное, от чего сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Обнажённая, пугающая в своей силе нежность. И преданность, граничащая с одержимостью.       — Вот так, — выдохнул он, снова начиная двигаться — быстрее, сильнее, чувствуя, как она сжимается вокруг него в преддверии развязки. — Не отворачивайся. Будь со мной.       Скарлетт закусила губу до крови, сдерживая крик, но, когда он в очередной раз толкнулся в неё, накрывая своим телом, словно щитом, она сломалась. Мир взорвался фейерверками под веками, превратившись в сплошную белую вспышку. Она выгнулась дугой, выкрикивая его имя, срывая голос, и чувствовала, как он ловит каждый её вдох, каждый стон, вбирает в себя её дрожь.       Кацуки позволил себе отпустить контроль только когда увидел, что она уже на другой стороне. Несколько последних, резких толчков — и он замер, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, глухо рыкнув сквозь стиснутые зубы. Его била крупная дрожь, дыхание рваными толчками опаляло её влажную кожу.       Несколько мгновений они лежали так, сплетённые, не в силах пошевелиться. Тишину нарушало лишь их сбитое дыхание и стук двух сердец, которые, кажется, пытались вырваться из груди, чтобы биться в унисон.       Наконец, Кацуки приподнялся на локте, убирая влажную прядь волос с её лица. Движение было бесконечно нежным. Он заглянул в её всё ещё затуманенные глаза и едва заметно улыбнулся одними уголками губ.       — Ты как? — спросил он тихо, и в этом коротком вопросе не было ничего, кроме искренней заботы.       Скарлетт моргнула, прогоняя дымку, и слабо улыбнулась в ответ. Говорить не хотелось — хотелось просто лежать, чувствуя тяжесть его тела и тепло его ладони на своей талии. Вместо ответа она сама потянулась к нему, касаясь губами его подбородка, щеки, уголка губ — благодарно, легко, словно бабочка крыльями.       Кацуки понял. Он осторожно коснулся губами её виска, зарылся носом в волосы, вдыхая их запах, смешанный с ароматом их близости.       — Тогда просто полежим, — прошептал он, укрывая их обоих сбившимся одеялом и притягивая её ближе.       Скарлетт устроила голову у него на груди, слушая, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, возвращаясь к норме. В комнате было тихо, тепло и безопасно. И ей казалось, что сейчас — самое правильное место во вселенной.       Они лежали в спутанных, влажных от пота простынях, и мир за панорамными окнами пентхауса давно перестал существовать. Осталась только она — тёплая, расслабленная, с разметавшимися по подушке белыми волосами, с алыми следами его губ на ключицах. Остался только он — тяжёлый, горячий, уткнувшийся лицом в её плечо, его дыхание всё ещё было сбитым, а рука собственнически лежала на её талии.Это было... невероятно. Не как взрыв, как он привык думать о сильных ощущениях. А как та самая тишина после идеального спарринга, когда ты выложился полностью и знаешь, что противник тоже отдал всё. Только сейчас не было победителей и проигравших. Скарлетт медленно, лениво водила пальцами по его влажной груди, очерчивая линии мышц, старые шрамы, новые отметины от её зубов и ногтей. Она не ожидала, что будет так. Что этот вечно взрывной, грубоватый мужчина окажется таким внимательным, таким чутким к малейшему её движению, вздоху, дрожи. Он брал — но отдавал не меньше. Он требовал — но давал взамен столько наслаждения, что у неё до сих пор кружилась голова.Тишина была полной, звёздной, абсолютной. — Кацуки... — её голос прозвучал тихо, почти робко. Непривычно. Она смотрела в потолок, её пальцы всё ещё гладили его плечо. — М? — он даже не пошевелился. Слишком хорошо. Слишком правильно. Она помедлила. Вопрос крутился на языке, но она не была уверена, хочет ли знать ответ. Или боится его. — Ты... очень хорош в этом, — выдохнула она наконец, и в её голосе мелькнула тень её привычной колкости, но смягчённая, лишённая яда. — Прямо подозрительно хорош. Он приподнял голову, взглянув на неё сверху вниз. Его глаза, обычно жёсткие, сейчас были тёплыми, сонными, почти беззащитными. — Это комплимент? Или допрос? — усмехнулся он, но в усмешке не было привычной агрессии , только заинтересованность в её вопросе.Она отвела взгляд. Её палец продолжал чертить круги на его груди.— У тебя... были девушки? До меня? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и хрупкий одновременно. Она боялась ответа. Боялась, что окажется одной из многих. Что всё это — лишь очередная победа в его длинном списке трофеев. Или, наоборот, боялась, что он скажет «нет» — и тогда её собственная неопытность, которую она так старательно скрывала, станет очевидной.Кацуки не ответил сразу. Он перекатился на бок, смотря алым взлядом в её синие. Его рука отпустила её — притянула ближе, так что её голова оказалась у него на плече.— Были, — сказал он наконец честно, без дрожи в голосе. Без привычного вызова.У неё внутри что-то кольнуло. Лёд. — Несколько. В академии. И после. Ничего серьёзного. Так, чтобы... — он дёрнул плечом, — сбросить напряжение. Им нужно было «героя номер один». Мне нужно было... даже не помню уже. Он замолчал. Скарлетт лежала тихо, слушая спокойное биение его сердца под своей щекой.— А потом, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая, редкая, обнажённая искренность, которую она видела только в самые важные моменты, — я понял, что это всё пустое. Что можно переспать с сотней девок, но просыпаться всё равно одному. Что трахаться — это не быть с кем-то. А я... не знал, как по-другому. Пока... Он не договорил , посмотрев на неё тёплым взглядом. Но она поняла.— Пока не встретил ледяную стерву, которая бесила тебя с первого курса? — её голос дрогнул в попытке вернуть их привычный тон.Он фыркнул, прижимая её крепче. — Ага. Которая сначала спасла мне жизнь, а потом украла все мои мысли, — он повернул голову и поцеловал её в висок. — И да, — добавил он тихо, почти неразборчиво, — ты — не «одна из». Ты... первая. В смысле — настоящая. Так что, если я где-то накосячил, скажи. Я не хочу... облажаться с тобой.Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас стояла влага. Не слёзы — просто... отражение звёзд. — Я тоже, — прошептала она. — Никого серьёзного. И вообще... мало кого. Можно сказать, почти никого. Так что... если я была не очень... Он перебил её поцелуем. Коротким, но таким, что у неё перехватило дыхание. — Ты была охренительно хороша, — сказал он, отстраняясь. — И не смей сомневаться. Поняла? Она улыбнулась. Не своей привычной, острой, язвительной улыбкой. А мягкой, почти робкой, той, которую никто и никогда не видел. Только он. — Поняла, Динамит. — Я серьёзно, Скарлетт. — Его голос стал жёстче, но в этой жёсткости была не угроза, а мольба. — Ты не «почти никого». Ты — всё. И я хочу, чтобы ты знала: не было никого, с кем я хотел бы проснуться завтра. Кроме тебя. Она молчала. Просто смотрела на него, гладила его по щеке, по линии челюсти. Потом приподнялась и поцеловала его сама — долгим, глубоким, благодарным поцелуем.— Тогда, — прошептала она, касаясь его губ, — просыпайся. Завтра. И послезавтра. И всегда. И он проснулся. На следующее утро. И ещё через день. И через месяц. И через год. И каждое утро, открывая глаза и видя рядом разметавшиеся белые волосы, чувствуя холодок её дыхания на своей груди, он думал одно: она не «одна из». Она — единственная. И все те, кто были до неё, были просто тренировкой. Чтобы к моменту, когда встретится настоящая, он был готов. Готов быть тем, кто сможет её принять, защитить и не упустить. И он не упустил.