Obsession

Амарантовый серпантин сокрывает коварной широтой все самые занятные меандры атлетично сложенного, огибает квелыми оковами запястья, узлом нелепым поддевает мотыляющий поплавок хряща адамова, когда взбаламученный гордец очередной раз сглатывает тлетворную опаску не то за собственную шкуру, не то за длительную кропотливую над визуальной частью сего бесчинства. Взмокшие палевые вихры липнут дивным обрамлением лика — безобидное упоминание о трудностях процессии, с участью которой смирился заведомо; чуждая пясть бережно отводит назад короткую косу, высвобождая броский бант из забытия. — Такую красоту прятать противозаконно, в курсе? — Закройся уже, — лапидарным руководством отмахивается вредоносный сноб, откланивая дутую морду под углом строптивым. — Это все, что ты можешь мне сказать, Мидей?.. Бархат щенячьего баритона дурманит, а снующий по шее шнобель кромсает выдохом артерию, обрекая на бесславную погибель в постелях с мужчиной, неспешно оттягивающего кромку ленты со своего подарка; он медлит, шуршит полоской атласной, поддевает ее в трогательном озорстве, игнорируя всяческие мановения возложенного принца, чьи капризы теперь не имеют прерогативы. Длань повелительным откосом послабляет прежнее натяжение, отчего фиксация спадает с раскидистой, вздымающейся всякий раз, стоит периферией поддеть то безумие в лазоревых зенках, за теми — подспудная первобытная необузданность, рвущаяся наружу уродливыми наростами какой мифической твари. Таким место где подальше от их хрупкой планеты, но Раздор держит его в роковой близости, откуда Фаенон горазд увлекаться, с головой окунаясь в карминовую бездну и вовсе не торопясь из нее выходить.  Нынешним триумфом заручившийся вне внахлест приложенных призывов, не отличающихся кроткостью да лиричностью, примыкает губами к алебастру чувствительной, ставит оттиск дикарский в отместку за отсутствие приятных кремносских, — вестимо, у тех и взаправду паршиво с лексикой? — затем замазывает ярмо нелепо, точно специально егозя у самого ореола. Он знает, что Мидей бесится, когда не получает всего и сразу, его снедает мучительное ожидание, бездействие, оттого-то и льнет зверем ласковым впритык, трется прихотливо, едва не хнычет сквозь рычание. Просит.  «Ты слишком наглый для подарка», — подытоживает, располагаясь хайлом промеж грудей, таращась с подлым ехидством, вдыхая пряность молочную, разливающуюся степенно в воздухе, в позже и в его рту. Устами мокрыми безымянный герой никнет к бусине розовой, пальцами сжимает вторую, откуда насыщенно брызжет эссенция, растирает ладонью, поддевая тесьму упаковочную, затем вбирает прямиком в пасть скатывающиеся по решету реберному жемчужные бисерины и опять льнет к соску торчащему, терзая тот упоенно. Белокурый деспот же барахтается под покровительством Трона Всех Миров готовый вне эфемерных конвенций открутить безмозглую башку за измывательства томительные, но его хватает разве что на то, чтобы бесстыдно отвести мощные бедра по обеим сторонам — там пылкий зной. — HKS…  — Ну надо же! — фигляр чуть ли не хохочет, но шустро замолкает, понимая без всякого каденции мученика. — Прости за ожидание. Пясть ведущая недолго копошится в лентах, очерчивает мраморный горельеф мышц, какой ни на одном куросе не застать, казалось бы, таковым и должен обладать царь милитаризированного полиса; погодя минует подвздошную пару, чуть заминается прежде, чем соскальзывает аккурат промеж вымокших складочек. Тепло и волгло. Фаланги ласково вспарывают единство спелого плода, прокладывают путь глубже, где давящие стенки завлекают на подольше, а у Спасителя не остается ни единого обоснования не поддаваться искушению, он гладит бережно, марает шелк кожи, настигает подмалевком внутреннюю часть вздрагивающего бедра, а опосля рассматривает влажные пальцы, расставляет их поодаль друг от друга, подмечая вязкие ажурные нити. Пробует на вкус — и принц бросает анафему Танатос за то, что та не примет его душу даже в это мгновение, когда он совсем не против откинуться со всеми почестями. Меж исписанных киноварными чернилами чресел расположившийся проксен блестящим щенячьим взглядом покоряет некогда противного инсургента, ни в какую не позволявшего так запросто притронуться до его космогонического сосредоточия, вовнутрь пускающего отныне с зыбким хлюпаньем, глушащим так по-иезуитски истому полубога, еще не догадывающегося, что спустя считанные к бутону цветущему припадет мессия. Возможно, тот растерял рассудок, пока завороженным внимал капели естественной смазки, а, возможно, они оба чокнулись со своею любовью и окончательно отвергли апокрифические приличия, отдав предпочтение искренности — все по заветам Демиург, зазнававшей куда больше их. Мидеймос чертыхается, гнется в ломаной венценосной элегантности, но не эмансипируется из иллюзорных кандалов-лент, лишь бы угодить вероломной гегемонии его вкусившего, а этот ведомый наваждением жмется к набухшему, вскармливается самолично приторной патокой, толкается языком к лону пульсирующему, затем лижет, лижет, лижет.

***

«Хороший мальчик», — едва слышно гнусавит принц, нежностью касания ладони массивной обдав холку.  У самого Солнца.