Грибная охота

      В тот вечер Незнайка впервые заметил, как пахнут грибы после дождя. Раньше он бегал по Цветочному городу, грохотал пустыми ведрами, сшибал ромашки и думал, что запах — это просто запах. Но сейчас, стоя на поляне за Огурцовой рекой, он понял: пахнет сыростью и началом чего-то очень важного.       Он забрел сюда случайно. Вернее, специально, но сделал вид, что случайно. Коротышки из его дома опять собрались у Самоделкина чинить пылесос, а его не позвали. Сказали: «Ты сломаешь». И он просто пошел куда глаза глядят, пока не кончилась тропинка, а потом и солнце село, утонув в кронах старых дубов.       Мухомор рос в низине, у гнилого пня. Он был один. Хотя не то чтобы совсем один, рядом валялись сухие ветки и мох, но Незнайка сразу понял, что другие грибы, крепенькие подберезовики и важные боровики, держатся от этого места подальше. Шляпа Мухомора была яркой, почти кричащей, но цвет на ней казался чужеродным, как дешевые румяна на больном лице. Белые крапинки, похожие на струпья, беспорядочно разбросались по красному полю.       — Привет, — сказал Незнайка, потому что говорить больше было не с кем.       Мухомор молчал. Незнайка протянул руку и тронул шляпу. Шляпа была прохладной, чуть влажной и упругой. Странное чувство — трогать то, что никогда не тронет тебя в ответ. В этом было что-то неправильное и одновременно притягательное.       — Меня тоже никто не понимает, — соврал Незнайка, чтобы поддержать разговор. На самом деле его все понимали, просто не хотели слушать. — Думают, если я чего-то не умею, так я пустое место. А я, может, думаю. Сильно думаю. Вот о тебе, например.       Мухомор блестел в сумерках. Незнайка вдруг почувствовал странную слабость в коленях и опустился на траву рядом. Голова слегка закружилась — то ли от запаха прелых листьев, то ли от тишины. Он оперся спиной о шершавый ствол пня и оказался совсем близко к грибу.       — Как ты живешь? — спросил Незнайка шепотом. — Стоишь себе и стоишь. Тебя никто не ест, потому что боится. Все говорят: «Мухомор — ядовитый, плохой». А ты же не виноват, что такой. Ты просто есть.       В лесу ухнула сова. Незнайка вздрогнул, но не ушел. Ему казалось, что если он сейчас уйдет, то предаст единственное существо, которое его выслушало. Он смотрел на изгиб ножки, на то, как изящно шляпа нависает над землей.       — Красивый, — выдохнул Незнайка. И удивился собственным словам. Раньше он не замечал, что грибы могут быть красивыми. Рука снова потянулась к шляпе. На этот раз он погладил. Поверхность была нежной, бархатистой, несмотря на пугающий вид. — Мы с тобой могли бы дружить, — сказал Незнайка. — Я приносил бы тебе воду, когда нет дождя. Защищал бы от червяков. А ты бы… ну, ты бы просто был рядом. И мне бы не было так одиноко.       Мухомор качнулся. Или это просто ветер? Незнайка замер. Ему показалось, что по ножке гриба пробежала едва заметная дрожь, как ток. Странное тепло разлилось в груди Незнайки, поднимаясь к горлу и щекоча нос. Захотелось лечь прямо здесь, на мокрую траву, положив голову под шляпу Мухомора, чтобы чувствовать эту защиту.       — Я никому не расскажу, какой ты на самом деле, — пообещал он. — Для них ты будешь ядовитым. А для меня — самым лучшим.       Луна взошла над лесом, и поляна наполнилась молочным светом. Капли влаги на шляпе Мухомора загорелись холодным огнем. Незнайка смотрел на них завороженно, не в силах отвести взгляд. Ему казалось, что он падает внутрь этих капель, вглубь красной бесконечности.       Он не заметил, как заснул. Спал крепко, без снов, впервые за долгое время.       А утром, когда первые лучи солнца пробили листву, он проснулся от того, что по лицу стекает капля. Незнайка открыл глаза и увидел, что за ночь Мухомор склонился над ним, почти касаясь шляпой его лба. Белые крапинки теперь казались не страшными, а родными, как веснушки.       Незнайка осторожно поднялся. Тело ломило от сырости, но на душе было удивительно легко и чисто. Он обернулся на прощание.       — Я приду сегодня вечером, — сказал он. — Ты жди.       Он стал приходить каждый вечер. Сначала просто сидел рядом, рассказывал о глупостях, случившихся за день, о том, как рассыпал гвозди или как Кнопочка опять назвала его вертопрахом. Мухомор слушал. Незнайка привык к его молчанию, научился слышать в этом молчании ответы.       Однажды, когда небо затянуло тучами и воздух стал тяжелым, как перед грозой, Незнайка лег на траву лицом вверх, глядя, как ветер теребит край шляпы. Шляпа была такой огромной над ним, такой надежной. Он протянул руку и провел по ножке. Не по шляпе, а ниже, где гриб был самым крепким и гладким.       — Ты такой… — прошептал Незнайка, сам не зная, какой.       В тот момент ему показалось, что земля под ним дрогнула. Или это сердце? Он сел, приблизил лицо к грибу. Запах теперь был другим, с чем-то пряным, дурманящим, сладковатым. Этот запах заползал в ноздри, опускался ниже, разливался теплом в животе.       Незнайка коснулся губами края шляпы. Поцелуй был робким и почти невесомым. Губы почувствовали прохладу и легкую шероховатость. Мухомор ответил тихим покачиванием, едва уловимым движением воздуха вокруг.       Следующей ночью Незнайка пришел, когда луна спряталась за тучи. Было совсем темно, и он нашел своего друга на ощупь. Руки дрожали от холода или от того, что он долго думал об этом днем, представлял, а теперь боялся.       Он сел верхом на гнилой пень, оказавшись лицом к лицу с грибом. Вернее, грудью к шляпе. Ноги расставил по бокам от корней. Тело горело.       — Я не знаю, как это делается, — признался он шепотом. — Но мне кажется, я хочу быть с тобой.       Он обхватил ножку руками. Она была теплее, чем обычно, будто внутри гриба тлел огонь. Незнайка прижался к ней щекой, потом губами, целуя снизу вверх, до самого края шляпы. Потом спустился обратно, к основанию, туда, где гриб уходил в землю, в мох, в переплетение корней.       Он расстегнул пуговицу на штанах. Было странно и страшно, но тело слушалось какого-то древнего зова сильнее разума. Он прижался животом к ножке, чувствуя, как гладкая поверхность скользит по коже. Движения были сначала неуклюжими, робкими. Он обнимал гриб, терся о него, закусив губу, чтобы не закричать от странной, пугающей нежности.       В ответ по ножке пробежала дрожь. Мухомор словно подался навстречу, выгибаясь под его телом. Незнайка замер, потом задвигался быстрее, прижимаясь всё сильнее, чувствуя, как твердая упругость гриба дарит тепло его собственному естеству. Он закрыл глаза и видел только красный цвет под веками.       А потом случилось то, чего он не ждал. Шляпа дрогнула и медленно, величественно наклонилась, накрыв его голову своей прохладной тяжестью. Незнайка оказался в полной темноте, в красном шатре, в мире, где были только он, запах прелых листьев и пряный, пьянящий аромат спор.       Он задвигался отчаянно, прижимаясь к ножке, царапая ее ногтями, кусая губы. Ему казалось, что гриб пульсирует в такт его сердцу, что мицелий под землей вздрагивает каждой ниточкой, отзываясь на эту дикую, невозможную ласку.       Кульминация пришла внезапно, как удар молнии. Незнайка выгнулся, вцепившись в шляпу, и застонал, уткнувшись лицом в прохладную плоть. В тот же миг из-под шляпы высыпало облако спор. Они были невидимы в темноте, но Незнайка вдохнул их, почувствовал, как миллионы крошечных семян оседают на лице, на губах, проникают в рот, в легкие, в самую кровь.       Он долго сидел неподвижно, оглушенный, опустошенный и наполненный до краев. Потом отодвинулся, застегнул штаны. Шляпа медленно поднялась, открывая бледное небо. На востоке занимался рассвет.       Незнайка посмотрел на Мухомор. Тот стоял такой же, как всегда, но теперь между ними было что-то невысказанное, тяжелое и сладкое, как мёд.       — Я твой, — сказал Незнайка. — А ты мой.       В ответ с ножки скатилась капля утренней росы. Или нет. Может быть, гриб плакал. Может быть, смеялся. Незнайка улыбнулся, поднялся на ватные ноги и побрел домой, чувствуя, как внутри него, глубоко в легких, прорастают крошечные красные споры.