Утопая в пепле

Утро началось с того, что Амалия проснулась от запаха кофе. Открыв глаза, она увидела Леона, сидящего в кресле у камина с чашкой в руках. Он был уже одет — темные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая крепкие предплечья. На лице — ни следа усталости, только привычная холодная собранность. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Кофе на столике. Одежду я приготовил. Через час выезжаем. Амалия села в кровати, натягивая одеяло до подбородка. На прикроватном столике действительно стояла чашка с дымящимся кофе и лежал ворох ткани — темно-синее платье, жакет, туфли. — Я не поеду, — сказала она хрипло. — Поедешь, — ответил он ровно, даже не повернув головы. — Это не обсуждается. — Ты не можешь меня заставить. Леон медленно поставил чашку, поднялся и подошел к кровати. Навис над ней, упершись руками в матрас по бокам от её тела. Амалия вжалась в подушку, чувствуя себя мышью перед удавом. — Могу, — сказал он тихо. — И заставлю. Вопрос только в том, сколько синяков ты хочешь получить в процессе. Я не люблю причинять боль женщинам. Но если ты вынудишь... Он не договорил, но это было и не нужно. Амалия смотрела в его ледяные глаза и понимала: он не блефует. Никогда не блефует. — Ты ужасен, — выдохнула она. — Я знаю, — кивнул он. — Но сегодня ты увидишь, что чудовища бывают разными. Одевайся. Через час чтобы была готова. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Амалия сжала кулаки, чувствуя, как от бессилия наворачиваются слезы. Но плакать было нельзя. Не перед ним. Она оделась. Платье сидело идеально, будто шили на неё. Туфли оказались впору. Ещё одна мелочь, доказывающая, что он знает о ней всё. Амалия посмотрела на себя в зеркало — бледная, с темными кругами под глазами, но собранная. Стиснула зубы и вышла. Леон ждал в холле. Когда она спустилась, он посмотрел на неё и одобрительно кивнул. — Идем. В машине они ехали молча. За окном мелькали леса, потом потянулись пригороды, потом город. Амалия не спрашивала, куда едут. Знала, что он не скажет правду. Остановились они у старого промышленного здания на окраине. Заброшенный склад, облезлые стены, битые окна. Леон вышел первым, открыл ей дверь. — Выходи. — Зачем мы здесь? — Увидишь. Он взял её за руку — не спрашивая, просто сжал запястье стальным захватом — и повел внутрь. Охраны не было видно, но Амалия чувствовала, что за ними наблюдают. Здесь были люди Леона, просто умели быть невидимыми. Внутри склада пахло сыростью, ржавчиной и еще чем-то — чем-то сладковато-тошнотворным. Амалия поняла, что это, когда они подошли ближе. Кровь. В центре пустого пространства стоял стул. На стуле сидел мужчина, привязанный к нему веревками. Лицо его было в крови, один глаз заплыл, но он был жив и смотрел на приближающихся с ужасом. — Леон, — выдохнула Амалия, пытаясь вырвать руку. — Что это? — Это Семен Коган, — ответил он спокойно. — Тот самый, кто заказал мою семью. Амалия замерла. Мужчина на стуле — лет шестидесяти, дорогая одежда, превратившаяся в грязные лохмотья, золотые разбитые часы на запястье — смотрел на Леона с ненавистью и страхом. — Сука, — прохрипел Коган разбитыми губами. — Ты все равно сядешь. Тебя найдут. — Кто найдет? — Леон усмехнулся и подошел ближе. — Твои друзья? Которых ты кинул, сбегая в Швейцарию с общими деньгами? Твоя семья? Которая уже забыла твое имя? Ты никому не нужен, Семен. Ты давно мертв. Просто не знал об этом. — Леон, — Амалия снова дернулась, но хватка на запястье стала только крепче. — Не надо. Не при мне. — Именно при тебе, — он повернулся к ней. — Ты хотела знать, кто я. Сейчас узнаешь. Он отпустил её руку, подошел к стулу и вытащил из-за пояса пистолет. Коган забился в веревках, заскулил. — Пожалуйста... у меня деньги... я все отдам... — Твои деньги — это цена крови моей матери, — Леон взвел курок. — Ты убил её. Ты убил моего отца. Ты убил мою тетю, моего дядю, моих двоюродных братьев. Детей, Коган. Ты убил детей. — Я не хотел... я приказал только отца... всё вышло из-под контроля... — Заткнись. Голос Леона был ровным, но в нем звучала такая сила, что Коган захлебнулся словами. Амалия стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как палец медленно ложится на спусковой крючок. — Леон, — прошептала она. — Если ты это сделаешь, ты ничем не лучше него. Он замер. Повернул голову, посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. — Ты правда так думаешь? — Да, — выдохнула она. — Ты станешь таким же убийцей. — Я уже убийца, Амалия, — усмехнулся он. — Я убил двадцать семь человек. Двадцать семь мужчин, которые заслужили смерть. И ни разу не пожалел. Но этот... этот особенный. Этот — начало и конец. Он снова повернулся к Когану. Поднес пистолет к его голове. — Леон, пожалуйста! — крикнула Амалия, бросаясь вперед. Но было поздно. Выстрел прозвучал оглушительно громко в пустом пространстве склада. Коган дернулся и обмяк. Амалия застыла, глядя, как кровь заливает пол, как тело сползает на веревках. Леон убрал пистолет и повернулся к ней. На его лице не было ни тени эмоций. — Теперь ты видишь, — сказал он спокойно. — Это правосудие. — Это убийство, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это возмездие, — поправил он. — Идем. Здесь закончено. Он взял её за руку — она не сопротивлялась, не могла — и повел прочь. Охрана уже суетилась вокруг тела, убирая следы. Амалия шла, спотыкаясь, и думала только о том, чтобы не упасть.

___

В машине ей стало хуже. Леон молчал, протянул бутылку воды, когда она отдышалась. Амалия отпила, прополоскала рот и откинулась на сиденье, чувствуя, как дрожит каждая клетка. — Ты псих, — выдохнула она. — Ты больной ублюдок. — Возможно, — согласился он, трогая машину с места. — Но этот ублюдок только что сделал мир чище. — Ты не Бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть. — А кому еще решать? — он резко повернулся к ней. — Суду? Который отпустил его за недостаточностью улик, хотя у него руки по локоть в крови? Закону? Который позволяет таким, как он, откупаться и жить припеваючи, пока их жертвы гниют в земле? Я не Бог, Амалия. Я — инструмент. Самый эффективный из существующих. — Ты убийца. — Я мститель, — поправил он. — Есть разница. — Какая, блять, разница? Труп — он и есть труп. — Разница в том, что я не трогаю невиновных, — отрезал он. — Никогда. Ни одного. Те люди, чьи фотографии ты видела в подвале, — убийцы, насильники, педофилы, торговцы людьми. Те, кто ушел от правосудия. Я их нахожу и отправляю туда, где им место. — А ты? — Амалия посмотрела на него в упор. — Ты кто? Ты тоже убивал. Ты убил сегодня. Ты будешь убивать завтра. Где граница, Леон? Он молчал долго. Машина летела по трассе, унося их прочь от склада, от трупа Когана, от правды. — Граница в том, что я не получаю от этого удовольствия, — сказал он наконец. — Я не наслаждаюсь. Я делаю то, что должен. И каждый раз, когда я нажимаю на спуск, я вижу лица своей семьи. Это не триумф. Это долг. — Ты мог бы остановиться. — Не мог, — он покачал головой. — И не могу. Пока есть такие, как Коган, я буду охотиться. Пока есть несправедливость, я буду её исправлять. Это единственное, что я умею. — Ты мог бы жить нормально. У тебя деньги, власть, связи. Ты мог бы просто... — Просто что? — он усмехнулся. — Забыть? Начать новую жизнь? Притворяться, что ничего не было? Я пробовал. Не получается. Мертвые всегда со мной. Они смотрят из зеркала каждое утро. Им плевать на мои деньги и власть. Им нужна справедливость. Амалия замолчала. Спорить было бесполезно. Он верил в то, что делал, так же свято, как она верила в цифры и факты. Два мира, которые столкнулись и не могли найти общий язык. — Зачем ты привез меня туда? — спросила она тихо. — Чтобы ты поняла. — Что поняла? — Что я не монстр, — ответил он. — Или что монстры бывают разными. Я хотел, чтобы ты увидела правду и приняла решение. Со мной ты или против. — А если против? Он снова замолчал. Дорога уходила в лес, приближаясь к поместью. — Тогда я отпущу тебя, — сказал он ровно. — Счет уничтожу, документы отдам, охрана вывезет куда скажешь. Ты никогда меня не увидишь. — Правда? — она не поверила. — Правда. Я не держу тех, кто не хочет оставаться. И по правде говоря, в такой ситуации я должен убить тебя. Но... — он запнулся. — Но? — Но я буду жалеть, — его голос чуть дрогнул. — Каждый день. До конца жизни. Амалия смотрела на его профиль — жесткая линия челюсти, пепельные волосы, падающие на лоб, руки, сжимающие руль. Он только что убил человека у неё на глазах. Он признался в двадцати семи убийствах. Он был опасен, жесток, беспощаден. И она не могла отвести взгляд.

___

В поместье их ждал сюрприз. Едва машина въехала в ворота, Леон напрягся. Амалия почувствовала это — его тело будто натянулось, как струна. — Что-то не так, — сказал он тихо. — Пригнись. — Что? — не поняла она. — Пригнись, мать твою! Он дернул руль, и машина вильнула в сторону как раз в тот момент, когда первая пуля пробила лобовое стекло. Амалия закричала и нырнула вниз, закрывая голову руками. Леон выматерился, выкручивая руль, и машина понеслась по гравию, уходя от выстрелов. Их было четверо. В черном, с автоматами, они выскочили из кустов и открыли огонь на поражение. Леон остановил машину так, чтобы прикрыть пассажирскую дверь, выхватил пистолет и выпрыгнул наружу. — Сиди здесь! — рявкнул он Амалии. — Не высовывайся! Она слышала выстрелы, крики, звуки борьбы. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она не могла просто сидеть. Она подняла голову и выглянула в окно. Леон отстреливался, укрываясь за машиной. Двое нападавших уже лежали на земле, но двое продолжали стрелять. Один из них обошел сбоку и выстрелил — Леон дернулся, схватился за плечо, но не упал. Ответным выстрелом снял и этого. Четвертый оказался хитрее. Он не стрелял, а ждал. Когда Леон, истекая кровью, перезаряжал пистолет, нападающий выскочил из-за дерева и схватил Амалию. Дверь машины распахнулась, чьи-то руки вцепились в её волосы, выдернули наружу. Холодное дуло уперлось в висок. — Брось оружие, Кеннеди! — заорал нападающий. — Или твоя сучка сдохнет! Леон замер. Посмотрел на Амалию, на пистолет у её виска, на кровь, заливающую рубашку. И медленно, очень медленно, разжал пальцы. Пистолет упал в гравий. — Отпусти её, — сказал он ровно. — Она не при делах. — Заткнись! — нападающий ткнул стволом сильнее, и Амалия вскрикнула от боли. — Ты думал, мы не узнаем, что ты прячешь ее здесь? Думал, можно безнаказанно мочить наших? Сейчас ты сдохнешь как собака, и твоя шлюха следом. Он выстрелил. Не в Амалию — в Леона. Пуля попала в ногу, и Леон упал на колени, но не закричал, только закусил губу до крови. — Леон! — закричала Амалия, рванувшись. — Нет! — Красиво, да? — нападающий засмеялся. — Смотри, как твой хозяин ползает. Еще минута, и я пристрелю его как паршивую собаку. А потом займусь тобой. Он не договорил. Потому что Амалия вдруг перестала быть жертвой. Она не знала, откуда взялась эта сила. Адреналин, страх, ярость — всё смешалось в один бешеный коктейль. Она рванулась назад, врезавшись затылком в лицо нападающего, одновременно выкручиваясь из его хватки. Он взвыл, ослабил руки, и она, падая, увидела пистолет, выпавший у Леона. Метнулась, схватила, развернулась. Два выстрела. Первый — в грудь нападающему, который уже целился в неё. Второй — в голову его подельнику, который поднимался с земли с автоматом. Тишина. Гул в ушах. Запах пороха и крови. Амалия стояла, сжимая пистолет трясущимися руками, и смотрела на два тела у своих ног. Потом перевела взгляд на Леона. Он лежал на земле, зажимая рану на ноге, и смотрел на неё. В его глазах не было боли — только гордость. Бешеная, обжигающая гордость. — Амалия, — выдохнул он. — Иди сюда. Она бросила пистолет, подбежала, упала на колени рядом. Кровь хлестала из его плеча и ноги, заливая всё вокруг. — Ты идиот, — зашептала она, разрывая подол платья, чтобы перевязать раны. — Ты идиот, ты бросил оружие, ты мог погибнуть... — Ты жива, — ответил он, и в голосе его звучало такое облегчение, что у неё перехватило дыхание. — Ты жива, и ты спасла меня. Остальное неважно. Подоспела охрана — они появились через минуту, когда всё уже было кончено. Леона подняли, понесли в дом. Амалия шла рядом, держа его за руку, и не замечала, что вся в крови, что платье превратилось в лохмотья, что мир вокруг перестал существовать. Был только он. Только его рука в её руке. Только его дыхание, сбившееся от боли, но живое.

___

В доме суетились врачи. Леону обработали раны, зашили, перевязали. Пули были не глубоко, органы не задели — повезло. Амалия сидела в кресле в его спальне, закутанная в халат, и смотрела, как он лежит на кровати бледный, но живой. Когда врачи ушли, в комнате воцарилась тишина. Леон открыл глаза и посмотрел на неё. — Иди сюда, — позвал он тихо. Она подошла. Села на край кровати. Он протянул руку и коснулся её щеки — на этот раз нежно, почти благоговейно. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он. — Мы квиты, — прошептала она. — Ты спас меня первым. — Нет, — он покачал головой. — Мы не квиты. Никогда не будем ими. — Почему? — Потому что теперь ты моя навсегда, — ответил он, и в его голосе не было шантажа, не было угрозы. Только факт. — Это не шантаж. Это судьба. — Я не верю в судьбу. — А зря. Судьба — это когда два человека встречаются в нужное время в нужном месте. Когда один спасает другого. Когда кровь смешивается на земле. Это не романтика, Амалия. Ты теперь часть меня. Он притянул её к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, отдавая всего себя. Она отвечала — не думая, не анализируя, не сопротивляясь. Впервые за все эти недели она перестала бороться. Перестала задавать вопросы. Просто приняла. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было уже темно. Горел только ночник у кровати. Леон гладил её по волосам, и рука его дрожала — то ли от слабости, то ли от переизбытка чувств. — Останься, — попросил он. — Не как пленница. Как... та, кто мне нужна. — А если я захочу уйти завтра? — Завтра будет завтра, — ответил он. — А сегодня ты здесь. Со мной. И это всё, что имеет значение. Амалия прижалась к его груди, слушая, как бьется сердце. Сердце убийцы. Сердце мстителя. Сердце человека, который только что доказал, что готов умереть за неё. — Я не знаю, смогу ли жить с этим, — прошептала она. — С тобой. С тем, что ты делаешь. — Я не прошу тебя жить с этим, — ответил он. — Я прошу тебя жить со мной. А с остальным разберемся. — Вдруг я не смогу? Он помолчал. Потом поцеловал её в макушку. — Тогда уйдешь. Когда захочешь. Но знай: я всегда буду ждать. Всегда буду искать. Всегда буду помнить, как ты стояла с пистолетом в руках и смотрела на врагов без страха. Ты воин, Амалия. Ты не знала этого, но ты воин. — Я аудитор, — поправила она слабо. — Аудитор, который только что убил двоих, чтобы спасти меня, — усмехнулся он. — Это не просто аудитор. Это женщина, которая мне нужна. Амалия закрыла глаза. Сил не осталось совсем. Но где-то глубоко внутри, под усталостью и шоком, разгоралось тепло. Тепло от его рук, от его слов, от его присутствия. Она заснула прямо так — в его объятиях, в его кровати, в его жизни.

___

Полгода спустя

Благотворительный гала-вечер фонда «New horizon» проходил в самом роскошном отеле города. Хрустальные люстры, живая музыка, шампанское рекой и сливки общества, собравшиеся поговорить о важном и показать себя. Амалия стояла перед зеркалом в гримерке и поправляла платье — темно-изумрудный шелк, облегающий фигуру, с глубоким декольте и разрезом до бедра. Волосы уложены в сложную прическу, губы накрашены красной помадой, на пальце — кольцо с огромным бриллиантом. — Волнуешься? — раздался голос за спиной. Она обернулась. Леон стоял в дверях — смокинг сидел на нём идеально, пепельные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и шрам над бровью, который стал только заметнее. В руках — футляр. — Что это? — спросила она. — Подарок, — он открыл футляр. Внутри лежал пистолет — маленький, изящный, дамский. — На всякий случай. Мало ли кто захочет испортить нам вечер. Амалия усмехнулась, взяла пистолет, взвесила на ладони. За полгода она научилась обращаться с оружием не хуже его охраны. Леон настоял. — Спасибо, — сказала она, убирая пистолет в клатч. — Но сегодня обойдемся без стрельбы. — Надеюсь, — он подошел, обнял её за талию, притянул к себе. — Ты прекрасна. — Ты тоже ничего, — улыбнулась она. Он поцеловал её — коротко, но жадно. За полгода их страсть не утихла, только стала глубже, спокойнее, увереннее. — Идем? — спросил он. — Идем. Они вышли в зал под вспышки камер. Репортеры сходили с ума — Леон Скотт Кеннеди, завидный холостяк и филантроп, наконец-то появился с женщиной. И не просто с женщиной — с невестой. Кольцо на её пальце сверкало так, что ослепляло. — Мистер Кеннеди, кто ваша спутница? — Мисс Амалия, как вы познакомились? — Когда свадьба? Леон улыбался своей фирменной улыбкой — холодной, опасной, но с тенью тепла, которую видели только те, кто знал его по-настоящему. Он обнимал Амалию за талию, собственнически, уверенно, и она чувствовала себя в полной безопасности. Идеальная пара. Филантроп и его прекрасная жена.

___

Ночью, в его спальне — теперь уже их спальне — Амалия сидела у него на коленях, водя пальцем по старому шраму на его груди. Тот, что остался от пули полгода назад, когда он закрыл её собой. — О чем думаешь? — спросил он, поглаживая её по спине. — О том дне, — ответила она. — Когда ты сказал, что мы квиты. — И? — Ты жалеешь, что тогда не убил меня? В первый день, когда я нашла тот счет? Леон хмыкнул. Приподнял её подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты — лучшее, что случилось с монстром вроде меня, — сказал он серьезно. — Ты моя, Амалия. Целиком. — Только попробуй отпустить, — улыбнулась она. — Никогда, — он поцеловал её в висок. — Даже смерть не отнимет тебя у меня. Она прижалась к нему, слушая, как бьется его сердце. Сердце убийцы. Сердце мстителя. Сердце человека, который стал для неё всем. На тумбочке лежал её клатч с пистолетом. В шкафу висели его армейские куртки. В подвале хранились досье на тех, кто еще должен был умереть. А здесь, в этой комнате, была она и он. И этого было достаточно. — Леон? — позвала она тихо. — М? — Я люблю тебя. Он замер. Потом прижал её к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Я знаю, — ответил он хрипло. — И я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего. — Даже больше правосудия? — Правосудие подождет, — усмехнулся он. — А ты — нет. Ты здесь. Со мной. И это главное. Амалия улыбнулась и закрыла глаза. Она утопала в его объятиях, в его запахе, в его присутствии. Утопала в пепле его прошлого, в пепле сожженных мостов и мертвых врагов. И ей это нравилось.