Частоты не предусмотренные Небесами

Небеса молчали. Кастиэль стоял на краю обрыва в Небраске, сжимая пальцами край скалы так, что камень начинал крошиться в труху. Внизу, за сотни миль отсюда, в придорожном мотеле «Дорми-Инн» спал Дин Винчестер. Кастиэль оставил его час назад. Он проверил периметр, запечатал комнату от демонов и коснулся пальцами лба охотника, чтобы удостовериться, что тому не снятся кошмары. Дин на это только вздохнул во сне и расслабился. И только тогда, полностью убежденный в безопасности и спокойствии Кастиэль бежал. Но ангелы не бегут куда глаза глядят, не оставляют свой пост, стойко борются с ужасами, которые приходят в мир. Любой солдат небес перемещается в пространстве по велению мысли, как и Кастиэль, но сейчас он чувствовал, как его человеческую оболочку, а вместе с тем и небесное существо разрывает паника. И все же он улетел, буквально бежал, так далеко, как только мог, чтобы остаться наедине с Творцом. — Господи, — грубый голос Кастиэля сорвался в хрип от сотни и сотни молитв. — Я создан Тобой. Моя оболочка… эта плоть… она слеплена из праха по Твоему слову, чтобы я мог ходить среди людей, чтобы я мог защищать того, кто вверен мне твоими руками. Кастиэль осекся, потому что это была неправда. Самая горькая неправда, которую он твердил себе месяцами. Эта плоть не была создана для него специально, потому что когда-то она принадлежала Джимми Новаку — человеку, который согласился стать сосудом, который молил о пощаде, который умер, но все равно остался в каждой клетке этого тела. Джимми, у которого остались жена и дочь. Джимми, чье сердце теперь билось в груди Кастиэля. Ветер трепал растрепанные темные волосы, плащ хлопал за спиной, как подбитое крыло. — Ты назначил меня его Хранителем. Ты велел мне заботиться о нем нежной любовью ангела. Любовью… к творению Твоему. Кастиэль закрыл глаза, и перед внутренним взором встал Дин. Не тот Дин, который мечет ножи в демонов, а тот, который сидел полчаса назад на кровати, устало потирая шею после тяжелого дня. Дин, который шутил, хотя внутри у него кровоточила рана от потери отца. Дин, который смотрел на Кастиэля с этим своим нахальным прищуром, от которого у ангела внутри что-то вибрировало на частотах, не предусмотренных Небесами. — Я смотрел на его силу, Господи, — продолжил Кастиэль, падая от полного бессилия на колени. Камень обрыва холодил тело, ветер касался щек, сметал всякую шелуху эмоций данных человеческому сердцу, — на то, как он гнется, но не ломается. Как жертвует собой, даже не думая, что это неправильно. И во мне… в сосуде, который Ты дал мне… Кастиэль зажмурился до белых пляшущих мушек, потому что стыд жег его изнутри, словно святая вода демоническую тварь. Он был так беспомощен перед тем, что давал ему сосуд. Не способны, не должны ангелы чувствовать все это безразмерное чувство. Месяцами Кастиэль убеждал себя, что это просто тело, что странное тепло в груди при виде Дина — это память Джимми о его собственной семье. Что учащенное сердцебиение, когда Дин подходит слишком близко являются рефлексами плоти, привыкшей к человеческим реакциям. Что желание прикасаться, защищать, быть рядом — всего лишь отголоски чужой жизни. — Я хочу прикасаться к нему не только благословляя, — выдохнул Кастиэль в ночь. — Я хочу смотреть на него не только как на миссию. Когда он рядом, гравитация человеческого мира тянет меня к нему. Моя любовь перестала быть нежной в том смысле, который Ты вкладывал. Она стала жадной, уподобилась той, что испытывает всякий человек искушаемый грехом. Кастиэль замолчал, потому что слова кончились. В груди, там, где у людей бьется сердце, у него теперь тоже что-то билось — глухо, неровно, слишком громко для существа, которое должно быть бесплотным. Джимми Новак любил свою жену, любил дочь. Он умер, но его любовь к ним осталась бы в этом теле, если бы могла, но это тело не сжимается тоской по Амелии, не ищет взглядом Клэр. Оно реагирует только на одного человека. На Дина. — Я думал, это тело портит меня, — судорожно прошептал Кастиэль. — Я думал, эти чувства — реликты человека, который уже не вернется. Но Джимми любил жену. Джимми любил дочь. Он не любил мужчин. Он не любил охотников. Он не любил Дина. Это чувство — мое. Только мое. И я не знаю, что с ним делать. Небеса молчали. Впервые за тысячи лет существования Кастиэля он воспринимал эту тишину в ответ на молитву приговором и отречением. Ангел думал о теле, которое носил, о том, как оно изменилось под его присутствием — ангел меняет сосуд, но и сосуд меняет ангела. Джимми Новак подарил ангелу верящему в Отца и силу Небес способность чувствовать тепло, боль, усталость. И любовь. Самую опасную из всех способностей. — Он праведник, — голос Кастиэля дрогнул, срываясь на шепот. — Самый яркий свет, что я видел во всех мирах. Тот, кого Ты избрал. А я… я порочу этот свет своими мыслями. Смотрю на него и забываю, что я щит. Я хочу быть… его равным. Или просто тем, к кому он повернется сам, без приказа, без нужды в ангеле-хранителе. Внизу, в ущелье, завыл койот, где-то далеко за лесом взревел мотор грузовика — мир смертных продолжал жить своей чередой, не зная, что ангел стоит на коленях на краю скалы и исповедуется в грехе, которого у ангелов быть не должно. Где-то там, за мрачным, туманным куполом, был Дом. Но впервые за все существование Кастиэль не хотел возвращаться в Небесные Чертоги. Все чего хотел ангел вернуться в дешевый мотель, сесть на край кровати и просто смотреть, как Дин спит. Охраняя его покой не по долгу службы, не по приказу, а потому что сердце, которое когда-то принадлежало Джимми Новаку, а теперь стало его собственным, полным глупых чувств. Как монах в наказании, как самый страшный грешник, Кастиэль простоял на коленях до рассвета. Ветер стих, звезды побледнели, и первые лучи солнца тронули горизонт. И только тогда Кастиэль глубоко вздохнул и поднялся. — Прости меня, Джимми, — сказал он в последний раз. — За то, что использовал твою память как оправдание. За то, что боялся признать, что это — я. И прости меня, Господи, за то, что не могу перестать. И он растворился в воздухе, чтобы через секунду появиться в номере мотеля. Дин лежал на кровати все в той же позе: раскинув руки, уткнувшись носом в подушку, сбив одеяло к ногам. Кондиционер дребезжал, за стеной кто-то храпел, и мир был таким обычным, таким человеческим, таким болезненно прекрасным. — Кофе? — сонно пробурчал Дин, даже не открывая глаз. — И почему от тебя всегда несет озоном, чувак? Кастиэль моргнул. — Я был… — начал ангел и осекся. — На прогулке. — Ангелы не гуляют, — Дин зевнул и наконец повернулся, садясь на кровати. Майка сбилась набок, волосы торчали во все стороны. Он потер лицо ладонями и глянул на Кастиэля сквозь пальцы. — Черт, кофе бы не помешал… Слушай, ты как? Выглядишь так, будто архангела голыми руками задушил. Кастиэль посмотрел на него, на этого человека, который умудрялся замечать его состояние даже спросонья, который спрашивал, потому что ему было дело. — Я думал, Дин. О том, кто я и почему я здесь. Дин хмыкнул, тяжело, устало встал и, проходя мимо, хлопнул привычно хлопнул по плечу. — Философ хренов. Пошли жрать, Сократ, — на ходу натягивая футболку и джинсы проронил Дин. И вот за него Кастиэль был готов отдать все: небеса, силу, само существование, все, что имело значение в тысячелетиях его жизни. — Иду, — сказал Кастиэль, и шагнул следом. Дверь номера закрылась за ними, отсекая ночь, отсекая Небеса, отсекая все, кроме утра и Дина, идущего впереди.