Ich hasse

      Бастет всегда поднималась домой на лифте, пусть каждый раз немного боялась, что железная машина полетит вниз с девятого этажа. Но это не занимало так много времени, как подниматься пешком по лестнице, особенно если нужно было нести с собой сумку. Все эти тайминги были настолько привычны, что, когда экран телефона высветил уведомление, Штерн автоматически взглянул на часы. Восемь двадцать четыре. Через две минуты откроется входная дверь.

      Привет, я у домофона.

      Простая фраза, которая повторялась раз за разом каждый вечер. Антропофаг поднялся, чтобы включить свет на кухне, и тёплые лучи осветили коридор, где темной грудой валялась неразобранная коробка с вещами. Где-то в ней наверняка было его твидовое тёплое пальто, которое нужно было ещё найти. Но без возможности свободно смотреть в темноте так можно было и ноги себе переломать - несмотря на начало весны, в квартире стояла непроглядная темень по вечерам.       А ещё Баст просто боялась темноты. Поэтому он всегда включал свет за две минуты до ее прихода.       И сидел в коридоре на косой банкетке из лдсп, ожидая, когда же в замке повернётся ключ. Наверное, это было глупостью, но Штерн привык делать так всегда, даже если за секунду до этого чем-то занимался или пытался заняться приготовлением ужина. Руки были мокрыми и скользкими от воды - пришлось быстро смыть с себя остатки прилипшего салата, а по телефону теперь стекали капли. Прошло две минуты. Но ключ не повернулся.       Наверняка там опять кто-то развлекался поездками на лифте, из-за чего его приходилось ждать. Другой причины быть не могло, но стало неприятно. Почему-то ему всегда было неприятно, когда что-то ломало привычный уклад. Словно иголка под ноготь, которую нельзя вытащить. Лишь сжать зубы и пытаться не рычать, как бешеное животное, чтобы не усыпили. Антропофаг облизал пересохшие губы. От этого ощущения всегда хотелось отмыться после, словно так он подтверждал, что чудовища не достойны ничего, кроме ненависти и презрения, которые они дарят миру в ответ. Где, черт побери, была Бастет? Прошло четыре минуты, но ключ так и не повернулся. Этого было достаточно, чтобы доехать и дойти до квартиры, всегда достаточно.       - Да блять. - Вскочив, антропофаг прошелся от одной двери до другой в узком коридорчике. Почему так долго? Он вовсе не хотел бы задать этот вопрос тем же злым тоном Бастет, как сказал его в воздух. Но хоть себе обозначить его было нужно. Наверное, нужно перестать себя накручивать. Сесть и успокоиться. Ключ зло повернулся в замке, и Штерн распахнул дверь. К черту спокойствие, он мог быть параноиком сколько угодно, но никогда ещё он не был уверен в своей тревоге так сильно.       Лифт приехал буквально за секунду. Он стоял в двух этажах ниже. И в нем никого не было. По позвоночнику почти физически пробежали мурашки, и Штерн поёжился, глянув на себя в зеркало - то отразило впалые глаза с огромными чёрными пятнами под ними и грязные, повисшие сбившимися прядями волосы. Надо сказать, страх бы следовало вызывать ему, особенно своим видом. Лампочка замигала, и кабина лифта с громким скрипом остановила свое движение на первом этаже. И, когда двери открылись, перед ней, в закутке с лифтом, никого не было. Зато отчётливо пахло Бастет. И сигаретами. А она никогда не курила.       Сердце пропустило удар. И ещё один.       Почему-то в запахе других антропофагов всегда было очень явное отличие от человеческого. Как и во всем - даже не желая, сразу ощутишь, что это что-то другое, инородное и неправильное. Эволюция не была дурой и постаралась сделать так, чтобы способные переварить любое живое существо твари не жрали самих себя или собственных детёнышей, хотя наверняка были и такие отбитые. Странно было бы думать, что не было. Но для того, чтобы попробовать людоеда на вкус, его сородичу следовало бы преодолеть две чрезвычайно мерзкие вещи: горький до одури вкус, от которого сводило скулы и язык. И горький, почему-то очень никотиновый запах, которого не ощущали никогда люди. Запах, очень похожий на сигаретный дым.       Он услышал запах раньше, чем увидел его. И её, отчаянно пытавшуюся выбраться из схвативших рук, которые подтащили к себе на такое близкое расстояние, что дальше не было другого пути, как внутрь.       Дальше память зафиксировала провал - вот он смотрит на то, как брыкающуюся Бастет пытается запихать в пасть какой-то незнакомый антропофаг, которого до этого никто и никогда в этом доме не видел. А вот - они катаются по полу, и во рту так много жгучей крови, что язык немеет. Может быть, это была чужая, потому что зубы сомкнулись на плече и прокусили, неожиданно, даже плотную куртку. А может, его, и у него только что сломалась пара клыков - Штерн сглотнул мерзкую жижу с металлическим вкусом, и горло оцарапало что-то острое. После химиотерапии было не удивительно, что они раскрошатся от такого столкновения. Новые, конечно, вырастут, но на это уйдёт пара месяцев, вместо нормальных для людоедов пары недель. Вот у этого бы наверняка получилось отрастить клыки и раньше - когда костяшки кулака соприкоснулись с чужим, очень удивленным лицом, отметил мозг. А потом Штерн отмер. И охуел.       Расцепившись, два хищника ринулись в стороны друг от друга. Незнакомец, держась за плечо с ошалелыми глазами, отскочил, скуля и шипя от боли. А дрожащая от адреналина туша второго антропофага отчаянно принялась искать глазами Бастет.       - Закрой глаза! - Та вынырнула откуда-то из-под руки, видимо, стояла за спиной, не решаясь лезть, чтобы не получить случайно тяжёлой рукой в процессе спасения. И залила противника перцем - пригодился-таки баллончик для самозащиты. Ждать, пока в конец охуевший от такого поворота людоед оклемается от облака перца прямо в глаза, Штерн не стал. И, схватив Бастет за руку, а второй прикрыв лицо, рванул на лестницу, потащив девушку за собой.       Путь наверх оба запомнили так же смутно - осталось лишь липкое ощущение страха погони и колотящееся в горле сердце, которое будто вот-вот должно было выскочить из груди.       - Какого хера вообще... Что он тут делает. - Штерн сполз спиной по захлопнутой двери и дрожащей рукой несколько раз провернул оба замка. Выследить их по запаху не было бы проблемой, но лезть к чужому хищнику в жилье не решился бы даже самый отбитый. Перед глазами плыли чёрные мушки, а челюсть людоедов сама собой отвисла, позволяя жадно глотать воздух, чтобы не умереть от резкой остановки. Бастет свалилась на банкетку помятой серой тряпкой и спрятала лицо в руках, согнувшись и уткнувшись в колени. Тон хищника заставил ее вздрогнуть и сжаться, особенно когда из горла Штерна вырвалось нервное рычание, которое столь редко можно было услышать. - Почему, блять, он в моем доме, почему!       Затылок больно ударился об дверь, но антропофаг будто этого не заметил. Зато тихий всхлип, вырвавшийся у съежившейся от громкого тона девушки, заставил его моментально прекратить шипеть.       - Нет, нет, прости, прости, пожалуйста. Я не хотел, я не буду кричать, прости. - Большая, худая фигура обняла Бастет, закрыв от слишком яркого света лампы, и плечи девушки затряслись в немом плаче. - Умоляю, пожалуйста, только не бойся меня. Мне жаль, мне так жаль, что это случилось с тобой.       Руки его затряслись, и антропофаг неловко помог Баст подняться, придерживая ее за плечо и одновременно боясь, что сжимает слишком сильно, пусть и хотелось прижать к себе до хруста и никогда больше не отпускать. Чтобы никто не посмел коснуться. Но как бы внутри не ныло от болезненного ощущения одиночества и желания защитить, Штерн знал - такая идея будет слишком похожа на то, что чуть не случилось сегодня. То, что было страшно называть своими словами. И ему внезапно стало очень страшно, что, если бы его жизнь сложилась иначе, на месте этого антропофага мог бы быть он сам.       Осознание этого было таким отвратительным... Таким мерзким, что замутило. Признаться, он бы мог, если бы у него была такая возможность. Если бы жизнь сложилась иначе, и изначально у него было бы чуть больше сил, чем давало ему хрупкое здоровье, смешно убогое для существа его вида. И почему-то сейчас эта сладкая мысль, которую можно было смаковать, думая о несбыточных и жестоких мечтах, где он не был таким жалким, как на самом деле, ужаснула его. Особенно, когда Бастет молча прижалась к нему, не отпуская руку, пока Штерн не посадил её на кровать и не сел рядом. Но она лишь сжала его широкую ладонь сильнее и притянула к себе, слишком испуганная и разбитая, чтобы говорить.       Они сидели так до тех пор, пока за окном не потемнело.