Королевское золото

      Мысль, что этот день просто не может быть таким спокойным, приходит к Леви во время обеда.       В столовой шумно и пахнет тушеными бобами с перловкой — базовое блюдо в их не особо разнообразном меню. Солдаты усаживаются за столами по пятеро-шестеро на одной скамейке, и даже так мест едва ли хватает. С последнего набора к ним присоединилось много кадетов — и многие из них выжили после первой экспедиции. Леви не помнит, когда в последний раз тут было так шумно.       Он сидит за офицерским столом, на самом краю скамьи, и допивает чай, морщась от громкой болтовни. На соседнем месте Ханджи, давно не спускавшаяся в общую столовую, о чем-то переговаривается с Майком, но Леви предпочитает их игнорировать. На дворе — лето в самом разгаре. Ярко солнце, которое так долго ждали, наконец начинает по-настоящему греть. На тренировочном полигоне сквозь песок проросла мягкая зеленая трава. И лошади и кадеты, кажется, намного охотнее выходят на тренировки. Под этим ярким, чистым летним небом Леви чувствует себя как букашка, спрятавшаяся под камнем, которую насильно вытащили на свет. Ему здесь непривычно. Все еще не по себе под этим далеким голубым куполом, и ночью он ощущает себя намного спокойнее, но все же так — правильно. Человек должен жить под небом. Должен видеть солнечный свет.       И вот в такие спокойные дни ему как никогда легко признаваться себе, что он находится в Разведке не потому, что не может уйти, а потому что не хочет.       Мысль, что этот день просто не может быть таким хорошим, приходит к нему тут же, и когда на пороге столовой показывается фигура солдата, кого-то выискивающего взглядом, он знает, это — по его душу. Леви отворачивается и допивает последний глоток горячего, горького чая и ждет. Солдатские сапоги стучат по деревянному полу. Мальчишка останавливается напротив их стола, бросает на Леви испуганный взгляд, который пытается скрыть.       — Чего тебе, Картнер?       — Главнокомандующий вызывает Вас в свой кабинет.       Ханджи замолкает и выразительно бросает на него взгляд. Их столик накрывает тишина, и кадеты, сидящие рядом, почти испуганно оглядываются. Леви раздраженно щелкает языком и отставляет в сторону кружку.       Он пытается просчитать, зачем вдруг понадобилось его присутствие, но идей нет. Ханджи едва заметно толкает в бок.       — Иди. Мы отнесем посуду.       — Хорошо.       Мальчишка Картнер конвоирует его до самого порога. Леви молча шагает по коридору, прокручивая в голове внезапно всполошившиеся мысли.       Что угодно, лишь бы новости от Эрвина не были плохими.       Перед ним спешат открыть дверь, но Леви отталкивает мальчишку и без стука перешагивает порог кабинета.       Здесь тепло и даже душно — окна выходят на солнечную сторону. На свету в воздухе кружатся пылинки. Леви прямо с порога видит слой пыли на нижней книжной полке. Когда он убирался тут в последний раз? Две недели назад? Эрвин все время просил его не беспокоить, погруженный в дела.       И сейчас, прямо в центре залитого солнцем кабинета, восседая на деревянном стуле, Эрвин перекладывает одну бумажку за другой и неспешно поднимает взгляд, стоит Леви войти. Кажется, они давно не разговаривали. Светлые волосы командующего сияют белым золотом.       — Садись. Есть разговор.       Леви проходит вглубь комнаты — каблуки форменных сапог звонко стучат по полу — и усаживается в кресло для посетителей, недовольно скрестив руки на груди. За несколько лет на службе он кое-что узнал о субординации, как и то, что многие из этих пунктов ему позволено игнорировать наедине с Эрвином.       — Я слушаю.       Эрвин откладывает бумаги в сторону и сцепляет ладони в замок, смотря с неподдельной серьезностью. Нахмурившись, он ловит взгляд Леви своим и вещает:       — Через месяц пройдет спортивный фестиваль, чтобы привлечь внимание спонсоров. В фестивале примут участие Гарнизон, Военная полиция и Разведкорпус. Ты должен в нем участвовать.       — Я один?       — Нет. В команде три человека, — Эрвин выдерживает паузу, давая переварить новости. — Майк участвует в рукопашном бою. В стрельбе — Микаса. Последняя компетенция — преодоление полосы препятствий с помощью УПМ.       — Ну конечно.       Леви опускает голову, разрывая зрительный контакт, и пялится куда-то в угол дубового стола, на котором в солнечном свете слой пыли становится виден еще лучше.       Проблема в том, что он не умеет работать в команде, и еще меньше любит повышенное внимание к своей персоне. Все эти прозвища вроде «сильнейшего воина человечества» и так добавили ему порядочно головной боли. Если Эрвин хочет затащить его в самое сердце цирка и заставить жонглировать мячиками, ему придется постараться.       И тот, словно услышав его мысли, продолжает:       — Позволь внести ясность. От того, выиграем мы или проиграем, напрямую зависит дальнейшее спонсирование экспедиций.       Леви поджимает губы и недовольно хмыкает.       — Значит, выбора у меня нет, — размышляет он вслух. — Ты приказываешь мне участвовать и победить.       — Ты все правильно понял.       Широкоплечая фигура Эрвина в свете полуденного солнца кажется еще больше. Вот он здесь, ведет разговор, решает свои командорские вопросы, и Леви видит, что его мысли далеки отсюда, и спрашивает сам себя — сколько в этом Эрвине сейчас человеческого, а что — лишь тринадцатый капитан батальона Разведки без души?       — Что ж, — вскидывает подбородок и задумчиво щурится. — Если ты хочешь победу, я принесу ее тебе, — кивает едва заметно. — Только сдается мне, с Майком и девчонкой Аккерман ты не проводил такой беседы. В них ты уверен больше?       Эрвин не реагирует на укол и продолжает смотреть прямо, будто пытается прочитать что-то в синяках под его глазами.       — Подобной беседой я пытаюсь проявить к тебе уважение. Как командующий.       — В следующий раз можно и без этого.       — Как скажешь.       Эрвин не спешит его прогонять, и Леви воспринимает это как зеленый свет к продолжению беседы. Он видит бесконечную усталость в голубых глазах, и, кажется, должен спасти командующего от его собственных мыслей.       — Почему не предлагаешь мне участвовать в рукопашном бою? Боишься, проиграю?       Эрвин дергает уголком губ в попытке на улыбку и легонько качает головой.       — Ты умеешь сражаться, но твоя техника не подходит для показательного боя. Кроме того, Майк и Микаса отличные солдаты. Я уверен в них на этих позициях.       Он прикрывает глаза и неспешно откидывается на спинку стула, наконец, расслабляя плечи. Его голос понижается, а речь становится чуть медленнее.       — Но в Военной полиции тоже много умелых бойцов. В конце концов, туда берут только лучших кадетов. Поэтому я не собираюсь их недооценивать.       Эрвин открывает глаза, что-то ищет на потолке взглядом. Смотрит на Леви, и выражение его лица одновременно смягчается — и также принимает какую-то неожиданную решимость.       — Поэтому мне нужно, чтобы ты участвовал в последнем состязании, — пауза, чтобы вдохнуть. — Потому что в небе нет никого лучше тебя.       Леви отводит взгляд и наклоняет голову, надеясь, что упавшие на лицо волосы, закроют глаза. Он лишь один из сотни солдат, и его жизнь не ценнее любой другой, но Эрвин продолжает его выделять. Эрвин продолжает говорить все эти вещи, которые одновременно раздражают, смущают и возбуждают его в равных пропорциях, и он не знает, как быть. В кабинете становится душно — слишком душно для этого разговора.       Но какой-то садистский интерес заставляет его говорить. Проверять, насколько далеко Эрвин может зайти, восхваляя свое лучшее оружие.       — И что бы ты делал, окажись я, например, в Гарнизоне, а, Эрвин?       На него смотрят так, как если бы этот вопрос был настоящим вызовом. Смотрят так, будто уже придуманы все планы и просчитаны все риски. Секундное молчание — и воздух тяжелеет в несколько раз. Эрвин почти незаметно усмехается, и в этой усмешке проскальзывает эхо тихого безумия, которое не всем удается в нем разглядеть.       У Леви бегут мурашки по плечам еще до того, как Эрвин произносит это вслух.       — Я бы сделал все, чтобы заполучить тебя.       Он специально составляет предложение именно так, чтобы нельзя было понять, о чем он говорит.       Я бы сделал все, чтобы заполучить тебя в ряды своих солдат.       Я бы сделал все, чтобы заполучить тебя себе.       Я бы сделал все…       Прошло около месяца с тех пор, как они спали в последний раз.       Воспоминания той ночи проигрываются в голове удивительно четко — Леви без стука заходит в этот же кабинет. Время — где-то за полночь. Ему снова не спится. Он склоняется над плечом Эрвина, все еще подписывающим документы из стопки, которая и не думает уменьшаться — и ровным голосом говорит, что хочет его в кровати. Он говорит «Эрвин, я хочу прямо сейчас». Он наклоняется и почти ласково цепляет зубами чужую ушную раковину и зовет: «Эрвин». Затем еще раз. И еще. Ползет холодными руками под ворот форменной рубашки. И снова — «Эрвин».       Его берут прямо на этом широком дубовом столе. Впечатывают грудью в разворошенную кипу документов и дышат на ухо тяжело, а потом — шепчут что-то так сыто и довольно, так ласково-ласково, что колени начинают дрожать.       Леви устало вздыхает и решает — на сегодня хватит.       Он поднимается со стула и отводит взгляд, пряча всех переполошенных демонов под упавшими на лоб прядями волос. Лучше перевести тему. Лучше не усложнять.       — Я знаю о твоей коллекции. Я, Ханджи, мальчишка титан, девчонка Аккерман, даже твой конь. Мы инструменты для достижения твоей цели, — комментирует он буднично. — Меня это устраивает. Но не говори так с юнцами. Все и без того считают, что ты безумен.       Леви оставляет слова висеть в теплом воздухе и собирается уйти, как его останавливают:       — Спасибо, что беспокоишься о моей репутации. Но я вынужден исправить одну неточность.       Леви придерживает дверь, уже стоя на пороге, и бросает взгляд через плечо.       — И в чем же я ошибся?       — Ты — венец моей коллекции.       Он покидает кабинет, хлопнув дверью громче, чем рассчитывал. Пусть так. Пусть Эрвин помнит, что между ними нет нужды в хвалебных речах. Они оба идут по одному пути. Они — равны. Леви выполняет его приказы, но они оба служат одной цели.       Тринадцатый командующий батальоном Разведки не дьявол и не бог, который приговорил его к службе до конца жизни. Леви тут — вместе с ним. Он стоит рядом и держит этот неподъемный груз на своих плечах так же, как и Эрвин. Никто не виноват и никто не жертва, и между ними нет места для «спасибо» и «прости».       Но когда Эрвин говорит, что он — его лучшее оружие, сложно и дальше топить эту почти собачью преданность и желание служить ему до последнего часа.       Леви, впрочем, это почти удается.       Удается целый месяц — ровно до начала фестиваля.       Все тридцать дней он проводит на тренировочном поле — светит солнце, моросит дождь, небо затягивает тучами и снова — солнце. Он использует возможность подготовиться к соревнованиям как отговорку и проводит все свободное время в тишине в небольшом пролеске за военной частью. Пару раз выходит на рукопашный поединок с Майком, во время которого они разыгрываются до такой степени, что Ханджи приходится лично растаскивать их по разным углам плаца, тяжело дышавших и прижимающих деревянные ножи друг другу к глотке.       Он тренируется в стрельбе с Микасой — но лишь один раз, потому что девчонка и так стреляет как чертов снайпер, а его навыки твердо остаются на отметке «отлично», и большее его не волнует. Он не питает никакого тепла к огнестрелам.       В последний вечер перед соревнованиями, чтобы хоть как-то заснуть, Леви накрывает белым платком рабочий стол в своей комнате — только его, как и полагается капитану, — и разбирает УПМ, тщательно смазывая каждую деталь. Методично, не спеша. Он разбирает части установки одну за другой и внимательно осматривает на наличие повреждений. Чистит. Смазывает маслом из небольшой пипетки.       Так голова избавляется от ненужных мыслей, но до полного просветления еще далеко. Он знает, что еще долго не сможет заснуть. Можно, конечно, попытаться наведаться к Эрвину, но в последнюю их встречу пару дней назад за ужином тот выглядел так, будто его лучше не трогать. Можно дойти до лаборатории Ханджи — та точно не спит, но тогда и ему придется забыть про всякий сон, потому что женщина забьет его голову лишь новой информацией. У нее, наверное, еще большие проблемы с недосыпом, чем у них с Эрвином.       В дверь тихо стучат. Два раза. И тишина.       Леви откладывает защитную пластину от спускового устройства и вскидывает голову.       — Кто?       Дверь тихо отворяется — на пороге стоит Эрвин, облокотившись о дверной косяк плечом.       — Не помешаю?       — Чему? Моей бессоннице?       Эрвин невесело хмыкает и проходит в комнату, заперев за собой дверь. Ступает мягко, почти бесшумно, и садится на край кровати, уперевшись локтями в колени.       — Подумал, может, ты предпочтешь побыть один.       Он в гражданской тонкой водолазке и каких-то помятых брюках. На голове — воронье гнездо. На переносице — след от очков.       — Чего пожаловал? Решил проверить, не отлыниваю ли я от подготовки?       — Нет, — проводит ладонью по голове, пытаясь привести волосы в порядок, чем делает все еще хуже, и вдруг говорит: — просто хотел увидеть тебя.       Его голос звучит так устало, что Леви не выдерживает. Откладывает детали в сторону. Поднимается со стула с тихим вздохом.       — Дерьмово выглядишь. Бюрократы проели тебе весь мозг?       — Ты даже не представляешь.       Леви знает, что он — единственный, с кем Эрвин позволяет себе выглядеть слабым. Единственный, к кому он может прийти почти в полночь в таком виде, будто его переехала повозка, и тяжело вздыхать, сидя на чужой кровати. Он знает, что всегда — даже за каменной маской бессердечного командующего, — перед ним стоит Эрвин, который позволяет гладить себя по голове словно маленький ребенок.       Он знает, что этот Эрвин, грустно смотрящий ему в глаза, и тот — ровным голосом отдающий приказы на поле боя — один и тот же человек. Две стороны одной монеты, которая поворачивается к нему то ребром, то чеканкой; монеты, которую он то и дело подбрасывает в воздух, доверившись судьбе и заранее согласившись с любой стороной, которая выпадет.       Леви еще раз проводит ладонью по светлым волосам, и Эрвин ловит его запястье, утягивая за собой на кровать. Они укладываются на бок, лицом друг к другу, и тогда он решает заговорить:       — Неужто наш командир волнуется?       — Наоборот, — медленно моргает, сонно скользя взглядом по чужому лицу. — Это, возможно, первый случай, когда мы получаем спонсирование так легко.       — Говоришь так, будто мы уже победили.       — Это лишь вопрос времени.       Эрвин лениво моргает и поднимает руку, заправляя короткие волосы Леви за ухо. Он проводит кончиками пальцев по тонкой коже за ухом несколько раз, а затем опускает ладонь, медленно поглаживая бритый загривок. Леви видит — почти засыпая.       У командующего под глазами, за время, пока они не виделись, появились ужасные синяки. У него самого, он уверен, точно такие же. Они снова погружаются в рабочие обязанности, забывая, что одиночеством лишают себя рассудка.       — Тебе стоит нормально поспать, — ворчит Леви, придвигаясь ближе. — Можешь остаться тут.       — Твой запах, — доверительно шепчет Эрвин, все еще глядя на него, — меня успокаивает.       — Я недавно из душа, — хмурится.       Эрвин улыбается краешком губ и продолжает медленно поглаживать заднюю сторону шеи. Леви невольно задерживает дыхание. Это короткое движение — вперед-назад, по нежной коже, вдоль коротких волосков. Ладонь Эрвина большая и теплая, и он сам — настоящая печка, и Леви притирается ближе, попадая в теплый кокон запаха чернил, свежих бумаг и чужой кожи.       — Нет, — урчит Эрвин. — Я про твой запах. Ты пахнешь мылом. И чем-то знакомым. Родным — не побоюсь этого слова.       Леви прикрывает глаза и сглатывает скопившуюся слюну вместе с эхом произнесенных слов — они оседают где-то в грудине, наматываясь на ребра.       Они лежат вдвоем на одной кровати и как дураки вдыхают запах друг друга — или, скорее, как дикие животные. У них нет нужных слов, которыми можно выразить свои ощущения и то, что бушует внутри. Есть только инстинкты. Набор базовых чувств, вроде злости или голода. Отчаянная потребность быть рядом. Тишина, одна на двоих. И пустота в груди, заполненная чужим сердцем.       Но, если все-таки выбирать слова, «родной» — звучит уж совсем тошно. Слишком близко к левому легкому. Слишком тяжело, так, что попадет в вену — и сразу смерть.       Леви катает это слово на языке с примесью легкого шока.       Несколько лет назад он наблюдал за Эрвином из окон казарм, планируя его убийство. Тогда он был бы рад ощутить горячую кровь тринадцатого командующего на своих руках. Сейчас — он проводит этой же рукой по чужой щеке, и знает, что защитит его жизнь даже ценой собственной.       Эрвин прикрывает глаза, темные ресницы отбрасывают на скулы длинные тени. В кого же он такой пошел? Такой нежный со своими пушистыми ресницами и мягкими губами. Холодный, с резким, упрямым взглядом и волевым подбородком.       И внезапно он открывает глаза, ворочается, стараясь лечь удобнее, а затем опускает взгляд и говорит:       — Леви, у тебя стоит.       Леви опускает голову — черт возьми. Это заметно намного сильнее, чем он надеялся. Вздыхает, еще раз чертыхается себе под нос.       — У нас давно не было, — выдает буднично. — А сейчас ты, тепло, кровать… короче, не парься.       Но Эрвин уже тянется к пуговице на брюках, путаясь в полах форменной рубашки.       — Давай помогу.       — Да забей. Эрвин.       Леви отбивается — почти. Придерживает его руку. Ворчит. Знает — Эрвин сейчас не в форме. Ему бы теплый душ да крепкий сон часов десять, а то и больше. Он уставший, помятый, выжатый как лимон — у него сегодня не стоит, и это не новость. У Эрвина бывают плохие дни, когда он остается где-то на пограничье, где-то посередине между собственной жизнью — и смертью всех солдат, что за него умерли. Леви знает, что сегодня именно такой день.       Но Эрвин все равно лезет к нему в штаны. Возится с застежкой, целует мокро куда-то в лоб, шепчет:       — Позволь мне.       И Леви сдается. Он прикрывает глаза и притирается к теплой ладони, тихо дыша. К нему прикасаются так заботливо, что хочется завыть в голос. Эрвин вжимается носом ему в висок и водит рукой в каком-то среднем ритме, от которого в легких замирает весь воздух. Подсовывает вторую руку Леви под голову, прижимает к себе, целомудренно жмется губами к щеке, к чужим губам — сонно, ласково, необычайно нежно.       Леви вспоминает — «родной».       Эрвин так его назвал.       Он прикусывает себе щеку, дышит тяжело, цепляется за плечи.       Думает снова.       Родной.       В этом есть что-то запредельно близкое. Что-то мимолетное — только для них, только для этой кровати и этой ночи. Только в эту секунду, всего на мгновение, он позволяет себе подумать об этом слове в первый и последний раз.       Завтра они снова вернутся на службу, и их будут разделять звания, и соединять — клятва идти к общей цели. Завтра под дневным солнцем не будет места для этих хрупких, постыдных для мужчины чувств, от которых Леви так ломает в чужих объятьях. Завтра он обо всем забудет. И потом, под покровом ночи, они снова будут трахаться немного грязно и грубо, немного отчаянно, и никогда не вспомнят об этой минуте.       Но сейчас Леви проворачивает это слово в голове еще раз и кончает в горячую ладонь, хрипя как умирающая псина на руках у хозяина. Эрвин сцеловывает этот звук, придерживая за плечи, сжимая в своих объятьях, пока Леви переживает дрожь во всем теле.       Чуть позже, когда он приходит в себя, обнаруживает, что Эрвин уже заснул. Леви осторожно выпутывается из испачканных брюк, вытирает свое семя с чужой ладони, смочив тряпку в прохладной воде из кувшина для питья, и тушит лампу на столе. Затем залезает обратно на кровать и накрывает их обоих одеялом, — Эрвин ворочается, но глаз не открывает, и Леви прислоняется поближе к его груди и засыпает следом, слушая мерный звук бьющегося сердца.

***

      Специально для спортивного фестиваля вычищают огромную площадку размером с целое поле. Большим полукругом установлены трибуны. После полудня солнце начинает палить просто нещадно, но, к счастью, и сам фестиваль близится к завершению.       Люди радостно шумят, крича и смеясь, выкрикивают имена участников, и Леви недовольно хмурится, озираясь по сторонам. Он не помнит, чтобы когда-нибудь видел такую большую толпу, как сейчас. Поглазеть на соревнования собралась вся столичная элита, как, впрочем, и все население стен. От шума и яркого солнца виски сжимает нехорошее предчувствие головной боли. Леви поправляет ремни УПМ и ступает ближе к стартовой линии, бросая взгляд на ложу для элиты. Среди ярких женских платьев и торжественных рубашек он замечает Эрвина. Он и командующие другими подразделениями, занимают несколько мест среди знати.       Эрвин стоит у самого края ограждений, переговариваясь с группой уже немолодых графинь, а может, маркиз, облепивших его со всех сторон. Говорят, богатые женщины любят военных, а командующий Разведкорпусом, самый молодой среди высшего офицерского состава, привлекает особое внимание. Тем не менее, взглянув на него еще раз, Леви понимает, что Эрвин смотрит в ответ, прямо на него — не отрываясь.       Напряжение в воздухе возрастает. Вот-вот объявят начало последнего испытания. Толпа кричит, свистит, беснуется как может.       У Разведкорпуса и Военной полиции одинаковое количество очков. В рукопашном бою побеждает Майк. В стрельбе — баллы отчисляют Военной полиции, поскольку в последнем выстреле Микаса медлит с нажатием на курок. Так все решают. Девчонка возвращается на скамью ожидания с лицом, багровым от гнева, и сообщает, что винтовка дала осечку. Леви понимает — им вставляют палки в колеса. Он смотрит на Эрвина через половину трибун, надеясь разглядеть его выражение лица, но тот лишь спокойно кивает.       Эрвин все понимает по одному движению губ. Эрвин приказывает продолжать фестиваль. Леви поворачивается к девчонке и хмуро обещает — победа наша. «Возьми себя в руки, кадет».       Леви выходит на поле под овации толпы. Он слышит «это он!». «Сильнейший воин человечества!».       Он слышит, как со стороны трибун, где сидит его спецотряд, раздается пронзительное «капитан Леви!». Кажется, ребятишки веселятся во всю. Он почти улыбается.       Леви подходит к стартовой линии и встречается взглядом с солдатами из Гарнизона и Военной полиции, уже занявшими свои позиции.       — Посмотрите, Эрвин Смит выпустил своего цепного пса.       Этот шум проносится мимо него, шурша в ушах, как поток быстрой реки. Леви вздергивает подбородок и смотрит вперед, за пределы огороженной площадки, где стоят красные флажки, обозначающие маршрут для гонки на УПМ. Правила просты — пройти полосу препятствий быстрее соперников и собрать все синие флажки на контрольных точках. Леви разминает плечи, наблюдая за своими соперниками. Здоровые мужики под метр девяносто смотрят на него, как на диковинную букашку. Конечно, никто из них не видел его в действии.       Леви встает к стартовой линии и сжимает в ладонях спусковые устройства. Сердце мерно бьется об ребра. Бум-бум-бум.       Крики толпы сливаются в единый белый шум.       Солдат Гарнизона что-то выкрикивает ему, но он не слышит.       Бум-бум-бум.       У него есть приказ. Вот и все.       Когда звучит свисток, участники срываются с места. Леви сжимает рукояти, пустые от клинков, и жмет на спусковые рычаги — его тело бросается вперед, подгоняемое выбросами газа. Летать среди деревьев без титанов, лезущих со всех сторон — одно удовольствие.       Его УПМ модифицировалось с подачи Эрвина. Рукояти стали меньше, тросы — длиннее. Крутящая сила моторчика увеличилась в несколько раз, и мастер, собиравший его устройство, клялся, что эту скорость не выдержит ни один нормальный человек и просто разобьётся о дерево. Леви, с его небольшим весом и мгновенным рефлексами, эта скорость подошла идеально, как родная, но очень редко ему удавалось так беззаботно раскрутить эти железки до предельных значений.       Он перелетает через кривые ветки, скручивается волчком и скользит в сантиметре от каменных глыб, забирая флажок за флажком. Наблюдающие, дожидающиеся участников на контрольных точках, едва успевают пускать в небо сигнальные ракеты. Когда заканчивается лесная чаща, полоса продолжается на открытом пространстве прямо перед трибунами. Флажки установлены на высоких шпилях — Леви цепляется тросами за деревянные перегородки и бросает свое тело в голубую высь, срывая синий треугольник с высоты в десяток метров.       Другой флажок — у самой земли, зажатый стенами из деревянных ящиков, так близко, что те здоровые амбалы из Гарнизона и Военной полиции не пролезут, даже если очень захотят. Под крики толпы Леви сигает вниз с набранной высоты и проскальзывает между досками, едва не своротив ящики плечом.       Считает добычу у себя за пазухой — раз, два, три. Всего десять — он забирает последний флажок и пересекает финишную линию под громкие овации. Скользит ногами по земле, поднимая облако пыли. Закручивает следы от сапог кривой восьмеркой и, наконец, останавливается, замерев под палящим солнцем. Дышит тяжело, загнанно, сердце бухает где-то в глотке.       Оглядывается по сторонам, отряхивает форменные брюки. Его соперники все же пересекают финиш и едва не вгрызаются в песок коленями, еле устояв. Толпа тоже их приветствует.       Пока Разведкорпус объявляют победителями фестиваля, Леви встает во весь рост и расправляет плечи, поймав взглядом Эрвина. Выражение его лица не удается точно разобрать, но его взгляд ощущается как никогда явственно. Тяжелый, покровительственный, гордый взгляд мужчины, чей конь первым пришел к финишу. По-другому это не понять.       По-другому и не надо.       Леви смотрит пристально, почти с вызовом, мол, тебе лучше никогда во мне не сомневаться. Эрвин кивает в ответ медленно, почтительно. Отдает ему должное.       Эрвин даже не думал, что будет иначе — читает Леви во взгляде. Они оба это знали. Они оба сделали лишь то, что должны были. Эрвин — ни на секунду в нем не усомнился. Леви — принес ему обещанную победу, как охотничий пес приносит хозяину подстреленную дичь. На его плече эмблема Разведкорпуса неистово горит и, кажется, превращается в личные инициалы Эрвина Смита, вбитые под кожу перманентными чернилами.       Леви никогда не клялся в верности Разведкорпусу. И кулак к груди не прикладывал. Он не служит ни царю, ни богу.       Он обычный человек, и уничтожает титанов — ради людей за стенами. Он выбирает мир, в котором людей убивают другие люди, а не сжирают титаны. Поэтому он все еще здесь.       Потому что тринадцатый командующий батальоном Разведки сделает все, чтобы этот мир стал реальностью. Отдаст все, что угодно — даже свою человечность. Если для принятия верных решений Эрвину приходится стать дьяволом — тот уже примеряет эту роль.       Он не отступится, сколько бы людей не погибло. Он не остановится, сколько бы жертв не грозило им будущее. Он никогда не откажется от своей миссии.       Победа человечества — высшая цель.       Поэтому Леви отдает Эрвину Смиту свое сердце. Поэтому он без боя встает на колени и без вопросов выполняет приказы. Участвует в этих глупых соревнованиях и красуется на публику, как ему и сказали.       Поэтому он не против быть его мечом и крыльями — и даже еще одним пунктом в списке его коллекции. Потому что ничто из того, что он сделал или сделает, не будет напрасно. Эрвин продолжит идти к их цели даже под страхом смерти. И ему, только ему, Леви без колебаний может вручить свою жизнь.       Потому что однажды их поступки, их идеи, их последователи — спасут человечество.       Когда Леви обнаруживает себя на сцене вместе с Микасой и Майком, время близится к вечеру. В голове до странности легко и спокойно, и он следит с неразбавленным удовлетворением, как Эрвин под овации толпы поднимается к ним. Прямая спина, сияющий взгляд.       Они втроем привели его на эту сцену — даже если это лишь временные подмостки посреди поля. Они сделали это — он сделал это, и теперь может наблюдать, как Эрвину вручают кубок победителя. Дальше их ждет торжественный ужин для всего батальона, но сейчас — они еще тут.       Ведущий продолжает хвалебную речь, женщины бросают с трибун маленькие цветы, надеясь, что главнокомандующий Разведкорпусом одарит их хотя бы одним взглядом. Но сам Эрвин остается стоять вполоборота и наблюдает, как им троим — главным цирковым собачкам этого глупого шоу, вешают на шеи золотые медали. Леви опускает голову, принимая медаль — и смотрит, смотрит Эрвину в глаза, захлебываясь в совершенно некстати вспыхнувшей преданности к этому человеку.       Он принимает эту медаль от Эрвина. Пустышка, не дороже стакана пива, но он боролся за нее, за своего короля, и если тот скажет, что ради победы человечества ему, Эрвину, нужно сесть на трон — Леви пойдет и обезглавит старика в столице. Немедленно.       Леви думает — они оба сумасшедшие, черт возьми.       Леви вскидывает подбородок и смотрит куда-то поверх толпы, над верхушками деревьев, игнорируя всех вокруг, и знает, что Эрвин все еще смотрит на него, улыбаясь этой своей сдержанной, аристократской полуулыбкой, от которой у женщин слабеют колени.       Но ни одна из них не знает, что однажды Эрвин Смит уже отдал ему свое сердце, и теперь Леви осторожно проносит его через битвы, греет в своей собственной пустой грудине. И остается единственным человеком, который знает, что у тринадцатого командующего Разведкорпусом это самое сердце вообще — есть.