Коленкор

      

***

      Максим был тем, кого в школе называли «казанова», с той лишь разницей, что принцессы его не интересовали. Каждый день — новое лицо, новая фамилия, новый номер телефона, который летел в корзину на следующее утро. Парни таяли от его накачанных плеч, самоуверенной улыбки и умения говорить комплименты таким низким, бархатным голосом, что подкашивались ноги. Он брал их быстро, жадно и забывал. Всех, кроме одного.       В начале года, ещё в сентябре, Макс впервые зачем-то посмотрел на Сашу. Просто скользнул взглядом по классу и зацепился за этот тихий угол, где на третьей парте второго ряда сидел неловкий парень с вечно красными ушами и дурацкими усиками. Макс тогда хмыкнул про себя: "С чего я вообще на него смотрю?" — и забыл. До следующего раза.       А потом он стал замечать, что смотрит чаще. Сначала случайно, потом нарочно. Саша сидел всегда один, молчал, писал что-то в тетради, поправлял очки, грыз ручку. Ничего особенного. Обычный тихоня. В таком, казалось бы, вообще нечего разглядывать. Но Макс разглядывал.       Он не придал этому значения. Ну, бывает. Просто какой-то парень привлёк внимание. С кем не бывает. Макс отгонял эти мысли, забивал голову другими — учебой, тренировками, очередным парнем на ночь. Но образ Саши возвращался. Снова и снова.       С начала это случилось, когда он целовал Игоря. Красивого, податливого, привычного. Губы чужие, язык чужой, запах чужой. Всё как всегда. И вдруг — в голове картинка. Саша. Эти его усики. Растерянный взгляд. Как он краснеет, когда их взгляды случайно пересекаются. Макс тогда чуть не отшатнулся. Остановился на секунду, Игорь спросил:       – Ты чего?       — Ничего, — ответил Макс и продолжил. Но мысли уже были не здесь. Он целовал Игоря, а представлял Сашу. И это было так странно, что хотелось вытрясти это из головы.       В выпившем состоянии и не такое привидится       Но он был трезв.       Потом это стало происходить чаще. Когда он трахал очередного парня, в голову лезло: "А с Сашей, наверное, нужно было бы нежнее. Он же такой..."— и дальше мысль обрывалась, потому что Макс вбивал её обратно грубым толчком, злым шлепком по чужой заднице, тихим "блять" сквозь зубы.       Он думал, что это просто абсурд. Что это пройдёт. Что Саша — вообще не его тип. Тихий, забитый, вечно красный. Полная противоположность всем, с кем он был. Таких он даже не замечал обычно. А тут — залипал.       По ночам, лёжа в своей кровати, Макс прокручивал в голове прошедший день. Саша на физре. Саша в столовой. Саша, поправляющий очки. Саша, который случайно улыбнулся, глядя в телефон. И у Макса вставал.       — Да блять, — шептал он в темноту, злясь на себя.       Он закрывал глаза и представлял. Представлял, как Саша смотрит на него. Как открывает рот. Как трогает. Как... Он кончал быстро, сжимая зубы, чтобы не застонать. И лежал потом, глядя в потолок, и думал: "Это пройдет".       Не проходило.

***

      Середина ноября.       За окном пасмурно. Небо низкое, тяжёлое, будто вот-вот упадёт на землю. Голые деревья трясут последними листьями на ветру. Где-то там, за стеклом, холодно и неуютно, но в классе тепло. Батареи жарят так, что клонит в сон. Воздух спёртый, пахнет химией и старой мебелью. Учительница что-то бубнит у доски — про формулы, про реакции, про то, что это будет на экзамене. Голос у неё ровный, как гул холодильника. Кто-то старательно выводит записи в тетради, кто-то просто рисует на полях, кто-то тупит в окно, считая минуты до перемены.       В классе тихо. Только скрип ручек и редкое покашливание.       На четвёртой парте первого ряда Максим сидит, откинувшись на спинку стула. Ручка застыла в пальцах, тетрадь открыта, но строчки давно перестали существовать. Он смотрит не в доску. Он смотрит левее. Туда, где на третьей парте второго ряда сидит Саша.       Смотрит уже минут десять. Сам не замечает этого.       Саша старательно выводит что-то в тетради. Наклоняет голову, хмурится, потом поправляет очки — они вечно сползают. Задумывается, перестаёт писать, и начинает машинально кусать колпачок ручки. Губы сжимаются, на лбу появляется складка — видимо, формула не сходится.       Макс разглядывает его профиль. Линию челюсти. Эти дурацкие усики, которые Саша, кажется, отрастил и забыл сбрить. То, как он морщит нос, когда думает. Как проводит рукой по шее, убирая выбившуюся прядь волос.       Саша что-то черкает в тетради, потом тихо, еле слышно шевелит губами. Макс почти читает по губам: "Блядь, опять не то".       Макс улыбается. Сам не замечает как.       Внутри разливается что-то тёплое, хотя в классе и так жарко. Он не может объяснить, что это. Просто... смотрит. И не может оторваться.       Весь мир сузился до одной точки — до парня на третьей парте.       А Саша чувствует.       Он не видит, но чувствует каждой клеткой. Этот взгляд — тяжёлый, горячий, неотрывный — прожигает спину уже который урок подряд. Саша старается не оборачиваться, не подавать виду, но тело предаёт.       Спина становится мокрой. Футболка липнет к коже. Ладони потеют так, что ручка скользит в пальцах. В груди — сердце колотится где-то в горле, и Саша боится, что его стук слышит весь класс.       Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри       Но внутри — другое. Внутри — ликование. Глупое, детское, отчаянное:       Он смотрит. Он опять на меня смотрит       Саша пытается дышать ровно. Пытается сосредоточиться на формуле. Буквы плывут перед глазами. В висках стучит.       Становится жарко. Невыносимо. Душно.       Он больше не может сидеть на месте.       Саша поднимает руку. Учительница кивает, даже не оборачиваясь:       — Ольга Геннадьевна, можно выйти? — голос хриплый, чужой даже для него самого.       — Иди.       Саша встаёт. Ноги ватные. Он идёт к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Но краем глаза видит — Максим провожает его взглядом. Тяжёлым, голодным, от которого мурашки по коже.

***

      Саша заходит в туалет и выдыхает.       Здесь тихо. Только вода капает из крана, и лампа гудит. В коридоре остался этот тяжёлый взгляд, от которого до сих пор мурашки по коже. Саша подходит к раковине и смотрится в зеркало.       Из отражения на него смотрит уставший парень. Очки немного съехали на нос, волосы растрепались — он вечно их трогает, когда нервничает. Саша поправляет очки, потом проводит рукой по волосам, приглаживая. Надо бы подстричься — давно уже пора в парикмахерскую, но всё руки не доходят. Думает об этом механически, чтобы отвлечься от того, что сейчас было в классе.       Он открывает кран с холодной водой. Набирает в ладони и плещет в лицо. Раз. Другой. Третий.       Вода прохладная, обжигает кожу. Саша трёт лицо руками, потом снова смотрит в зеркало. Капли стекают по подбородку, по шее, за воротник.       В голове — Максим.       Он перевёлся к ним в начале года, в 11 класс. Саша тогда ещё подумал: "Ну всё, новеньких уже не будет, последний год". А он взял и пришёл. Макс.       Саша сразу обратил на него внимание. Таких не замечать невозможно. Уверенный, красивый, с этой своей лёгкой улыбкой, от которой у всех вокруг подкашивались ноги. Он вошёл в класс в первый день — и будто свет включили. Или наоборот — всё остальное потускнело.       Саша помнит, как смотрел на него тогда. И как внутри что-то ёкнуло. Больно. Сладко. Безнадёжно.       Потом по школе поползли слухи. Конечно, шептались: Максим тот ещё казанова, только парней ебёт чаще, чем на девочек смотрит. Кто-то осуждал, кто-то обсуждал, кто-то завидовал. Саша слушал краем уха, но не вдавался в подробности. Боялся. Боялся, что если узнает больше, станет ещё больнее. Потому что шансов у него всё равно нет.       Максиму писали записки. Не только девочки — мальчики тоже. Красивые, смелые, уверенные. Те, кто умеют подойти, улыбнуться, предложить. Те, кто не краснеют до корней волос, когда их взгляд случайно пересекается с объектом симпатии.       А Саша... что Саша? Он просто сидел на своей третьей парте и смотрел. Смотрел, как Макс смеётся с кем-то на перемене. Как поправляет рюкзак на плече. Как идёт по коридору — уверенно, легко, будто весь мир принадлежит ему.       Саша смотрел и думал: "У меня нет шансов".       И это было честно. У него были ровно такие же шансы, как у тех девчонок, которых Макс даже не замечал. Ноль. Пустота. Безнадёга.       Но сердцу не прикажешь.       Саша влюбился. Глухо, отчаянно, до дрожи в коленях. До хруста пальцев, когда сжимал кулаки под партой, чтобы не смотреть слишком явно. До извращённых снов, после которых просыпался среди ночи весь мокрый, с бешеным сердцем и нереальным жаром внизу.       Он ненавидел себя за эти сны. За то, что просыпался и хотел ещё. За то, что лежал в темноте, сжимая простынь, и представлял — как Макс смотрит на него, как подходит, как трогает...       А утром шёл в школу, садился на свою парту и делал вид, что ничего не было. Что он просто учится. Что ему всё равно.       Но взгляд всё равно тянулся к Максу. Сам собой. Предательски.       И сейчас, стоя у раковины и глядя на своё отражение, Саша думал о том же.       "Что я творю? Зачем я на него смотрю? Он же никогда... никогда не посмотрит в ответ"       Он не знал, что Макс уже смотрит. Что уже не может оторваться.       Саша выключил воду. Вытер лицо бумажным полотенцем. Поправил очки. Посмотрел на себя в зеркало в последний раз.       — Соберись, — шепнул он себе.       И в этот момент дверь туалета с грохотом распахнулась.       Макс врывается внутрь — резкий, злой, тяжело дышащий. Останавливается на пороге и смотрит.       Саша стоит у раковины, застывший. Руки всё ещё мокрые, вода капает с пальцев на пол. Глаза распахнуты так широко, что, кажется, занимают пол-лица. В них — испуг, непонимание и что-то ещё. Что-то, от чего у Макса внутри всё обрывается.       Глаза у Саши как у зайца, которого загнали в угол. Огромные, светлые, с застывшим в зрачках ужасом. И в то же время — заворожённые. Не могут оторваться от того, кто ворвался в их тишину.       Макс смотрит в ответ. В его карих глазах — пламя. Тяжёлое, голодное, такое, будто он хочет не просто смотреть, а прожечь в Саше дыру. Добраться до самого нутра. До того, что там прячется.       Саша не двигается. Не может. Словно прирос к месту. Только сердце колотится где-то в горле, и этот стук, кажется, слышен на весь туалет.       Тишина. Только капает вода из крана. И их дыхание — частое, рваное.       За дверью туалета раздаются шаги. Кто-то идёт по коридору.       Макс вздрагивает, будто очнувшись. В одно движение пересекает расстояние между ними, хватает Сашу за запястье — пальцы горячие, сильные, чуть дрожат — и толкает в сторону кабинок.       Саша не успевает ничего понять. Его разворачивают, заталкивают внутрь, он спотыкается, влетает плечом в стену. Глухой удар, боль вспышкой прошивает руку.       — Ауч, — выдыхает он тихо, почти беззвучно.       Свободной рукой трёт ушибленное место. Там, под футболкой, уже разливается тепло — след от удара.       Щеколда со щелчком встаёт на место. Кабинка закрыта. Тесно. Душно. Пахнет сыростью и чем-то чужим.       Макс снова смотрит на него.       В упор. В глаза. Одного роста. Саша видит каждую деталь: как блестят его зрачки, как тяжело вздымается грудь, как дрожат пальцы, сжимающие край его рубашки.       Саша словно в гипнозе. Не может пошевелиться, не может отвести взгляд. В голове пустота, только сердце грохочет где-то в ушах.       Он не понимает, когда это происходит. Момент выпадает. Словно плёнку перемотали — и вот он уже стоит на коленях.       Кафель холодный, твёрдый, давит на кости. Саша смотрит снизу вверх. Макс стоит перед ним, тяжело дыша, и смотрит в ответ. В его глазах — то же пламя. Только теперь рядом. Близко. Невыносимо близко.       Макс тянется к своим штанам. Пальцы плохо слушаются, дрожат. Он спускает их — не до конца, только чтобы... Саша видит, как ходят желваки на его скулах, как напряжена шея, как вздымается грудь.       Макса колотит. Мелко, заметно. Он злится на себя за эту дрожь, но ничего не может с собой поделать.       В туалете. В гребаном школьном туалете. У него.       Потом его рука ложится Саше на затылок. Пальцы зарываются в волосы, сжимают — не больно, но крепко. Властно. И в то же время — бережно, будто боясь, что Саша сейчас исчезнет.       Саша закрывает глаза.       Саша понимает, что сейчас будет.       Мысль приходит не сразу — сначала просто тело откликается быстрее головы. Жар внизу, теснота в штанах, тянущее, почти болезненное ощущение там, где ещё минуту назад было пусто. Он хочет этого. Боже, как он этого хочет.       Страх тоже есть. Глухой, липкий, сидит где-то под рёбрами. Но страх тонет в пожаре, который разливается по венам. Потому что это Макс. Потому что Макс смотрит на него так, будто хочет съесть. Потому что рука Макса всё ещё сжимает его затылок, горячая, тяжёлая, настоящая.       Макс не церемонится.       Он подаётся вперёд резко, без предупреждения. Врывается в этот жар, в этот рот, в это доверие, которого не просил, но которое Саша отдаёт ему молча, без условий.       Сначала медленно. Макс двигается осторожно, будто пробует, будто сам не верит, что это происходит на самом деле. Саша чувствует вкус — солоноватый, чужой, такой живой, что кружится голова. Он пытается подстроиться под ритм, дышать, не думать о том, что делает всё неправильно.       Зубы случайно проходятся по мягкой плоти.       — Ш-ш-ш, — выдыхает Макс сквозь зубы.       Пальцы в волосах сжимаются сильнее, до лёгкой боли у корней. И следующий толчок — резче, глубже, безжалостнее. Макс больше не пробует. Он берёт.       Саша задыхается. Член Макса упирается ему в горло — глубоко, почти до спазма. Ощутимо большой, твёрдый, горячий. Саша чувствует, как стенки горла сжимаются вокруг чужой плоти, как не хватает воздуха, как слёзы выступают на глазах от перенапряжения.       Он терпит.       Не потому что должен. Не потому что Макс заставляет. А потому что внутри, где-то в самой глубине, разливается странное, тёплое, почти нежное чувство.       Макс делает это с ним. Прямо сейчас. Грубо. Без разрешения. А он не против. Совсем.       Саша закрывает глаза и позволяет.       Он чувствует, как нарастает ритм — Макс двигается быстрее, тяжелее дышит, его бёдра толкаются вперёд снова и снова. Саша уже не пытается подстроиться, просто принимает, раскрывается, позволяет делать с собой всё, что тот хочет.       Макс кончает резко, с глухим стоном, который тонет в тишине туалета.       Тёплая, белая жидкость попадает Саше на рубашку — на грудь, на воротник, тонкой струйкой стекает за шиворот. Саша чувствует, как она растекается по коже, липкая, чужая, почти горячая.       Он откашливается. Воздух врывается в лёгкие с хрипом, горло саднит, во рту остался вкус, от которого кружится голова.       Макс тяжело дышит. Стоит, уперевшись одной рукой в стену кабинки, и пытается отдышаться. В кабинке тесно, душно, пахнет потом и сексом.       Где-то далеко, за стенами туалета, звенит звонок.       Макс выпрямляется. Поправляет штаны — быстрым, отработанным движением. Не глядя на Сашу. Не говоря ни слова.       Открывает щеколду.       И уходит.       Дверь туалета хлопает, отрезая Сашу от всего мира.       Саша остаётся один на холодном кафельном полу. С липкой жидкостью на рубашке. С бьющимся сердцем. С мыслью, которую он пока не может оформить в слова, но которая уже пустила корни где-то в самой глубине:       Это случилось. Это правда случилось

***

      Дома Макс сидит на полу.       Окна распахнуты настежь — ноябрьский холод врывается внутрь, морозит стены, выстужает комнату. На Максе только тонкая майка, кожа покрылась мурашками, но он не чувствует. Или ему плевать.       Он сидит, привалившись спиной к кровати, ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Рядом — пепельница, заваленная окурками. Он курит уже, наверное, пятую сигарету за час. А может, десятую. Он сбился со счёта.       В голове — рой.       Мысли липкие, тяжёлые, как те окурки в пепельнице. Они лезут одна за другой, не давая продохнуть. Макс смотрит в одну точку перед собой и видит только одно — Сашу на кафельном полу. Его растерянные глаза. Его губы.       Макс затягивается глубоко, до кашля, до рези в лёгких. Выдыхает дым в открытое окно, чтобы тот не задерживался в комнате. Чтобы хоть что-то не задерживалось.       Ему хочется умереть.       Прямо здесь. Прямо сейчас. Лечь на кровать, закрыть глаза и не проснуться утром. Чтобы мама зашла, нашла его, похоронили бы тихо, без лишних вопросов, и так же тихо забыли. Будто его и не было.       Стыд.       Макс почти физически чувствует его — липкий, горячий, он разливается под кожей, заставляет сердце биться чаще, а руки дрожать. Он никогда не испытывал такого раньше. Ни с Игорем, ни с Димой, ни с Егором, ни со всеми теми, чьи имена он даже не запоминал. После них было пусто, легко, а иногда даже приятно. Он уходил и забывал.       А сейчас — не забыть.       Он трогал Сашу. Грубо. Жёстко. Без спроса. Без нежности. Он врывался в него, не спрашивая, хочет ли тот. А Саша терпел. Саша стоял на коленях на грязном полу и терпел.       Почему ты не оттолкнул меня? Почему не ударил, не закричал, не убежал?       Ответ Макс знает. Потому что Саша хотел. Потому что в его глазах был не только страх, но и тот самый пожар, который сейчас сжигает Макса изнутри.       Но легче от этого не становится.       Макс трёт лицо ладонями. Щетина колется, кожа горячая, хотя в комнате дубак. Он, наверное, заболел. Точно заболел. Потому что здоровые люди не чувствуют такого. Не сидят на полу посреди ночи и не хотят сдохнуть от своих мыслей.       С Сашей так нельзя. Он не заслужил.       Мысль бьёт под дых.       Саша не заслужил, чтобы его вот так — в кабинке, второпях, грубо. Саша заслужил... Макс не знает, чего заслужил Саша. Мягкую постель? Нежность? Долгие поцелуи? Он никогда не давал такого никому. Он не умеет. Он только брать умеет.       А Саша, наверное, заслужил, чтобы его брали по-другому.       Макс вспоминает его глаза. Огромные, светлые, с этим заячьим испугом. И как они смотрели на него снизу вверх. Доверчиво. Почти нежно.       Он теперь ненавидит меня. Точно ненавидит       Макс затягивается в последний раз, тушит окурок в переполненной пепельнице. Сигарета шипит и гаснет.       Он закрывает глаза.       В темноте снова всплывает лицо Саши. Его губы, глаза.       Макс трёт грудь в районе сердца. Там больно. Физически больно, будто кто-то сжал его в кулак и не отпускает.       Макс сидит на полу до утра. Замерзает, но не двигается. Просто смотрит в одну точку и ждёт, когда закончится этот бесконечный день.

***

      Саша лежит в постели и смотрит в потолок.       В комнате темно, только из коридора пробивается тонкая полоска света — родители ещё не спят. Слышно, как мама ходит на кухне, как отец кашляет в гостиной. Обычные звуки. Обычная жизнь.       А у Саши внутри — война.       Он сжимает в пальцах край одеяла и пытается дышать ровно. Не получается. Грудь ходит ходуном, в горле ком, который вот-вот прорвётся наружу.       И тогда приходит слеза.       Первая — тонкая, предательская — скатывается по виску, теряется в волосах. Саша даже не сразу понимает, что плачет. Просто щиплет в носу, и вдруг по щеке бежит мокрая дорожка.       Он шмыгает, быстро вытирает лицо ладонью. Нельзя. За стенкой спит младшая сестра — вдруг услышит, прибежит, начнёт спрашивать, а он не сможет объяснить. Родители ещё не легли — если увидят красные глаза, начнутся вопросы, на которые нет ответов. И потом — отец всегда говорил: "Мужчины не плачут. Это позор". Мать кивала, соглашалась. А Саша вот лежит и не может остановить эту проклятую влагу.       Но стыдно ему не поэтому.       Стыдно от другого.       Он вспоминает сегодняшний день. Кабинку. Холодный пол. Макса. Его руки, его дыхание, его...       Саша зажмуривается, но картинка не уходит. Он снова чувствует вкус, снова слышит этот низкий стон, снова видит, как Макс кончает прямо на него, на рубашку, на грудь, на воротник.       И внутри — жар.       Там, внизу, снова становится тесно. Саша ненавидит себя за это. За то, что тело откликается на воспоминания, за то, что хочет ещё. За то, что, несмотря на боль, на унижение, на всю эту грязь, он готов повторить. Снова и снова.       Что со мной не так? Почему я хочу этого? Почему я хочу его?       Ответа нет. Только стыд — липкий, тяжёлый, он давит на грудь, не даёт дышать.       А ещё — осознание.       Оно приходит внезапно, бьёт под рёбра, вышибает воздух из лёгких. Саша резко садится на кровати, прижимает руку к груди, там, где колит.       Для него я — пыль       Максим. Красивый, уверенный, тот, кому пишут записки мальчики и девочки. Тот, кто трахает всех подряд и забывает на следующее утро. Саша для него — такой же. Очередной. Один из. Ещё одна цифра в списке, имя, которое не запомнят.       Завтра Макс придёт в школу, посмотрит сквозь него и пойдёт дальше. К новым. К тем, кто красивее, смелее, кто не краснеет до корней волос от одного взгляда.       А Саша останется. Со своим воспоминанием. Со своим стыдом. Со своим жаром, который теперь никуда не денется.       Он падает лицом в подушку и зажимает рот рукой, чтобы не завыть в голос.       Плечи трясутся. Слёзы текут ручьём — в подушку, в простыни, в темноту. Саша хочет, чтобы вся жидкость покинула тело, чтобы выплакать этот стыд, эту боль, эту дурацкую надежду, которая всё ещё теплится где-то внутри.       Может, уснуть и не проснуться?       Мысль приходит тихо, почти ласково. Провалиться в бесконечный сон — и ничего не чувствовать. Ни этого жара, ни этой боли, ни этого проклятого желания, которое разъедает изнутри.       Но стоит закрыть глаза — перед ними всплывают карие глаза Макса. Те самые, которые смотрели на него сегодня в упор. Горящие. Голодные. Настоящие.       И Саша понимает: он хочет жить. Хочет увидеть их снова. Даже если завтра Макс пройдёт мимо. Даже если это было единственный раз.       Он лежит, смотрит в потолок, и ждёт утра.       За стенкой тихо. Сестра спит. Родители, кажется, легли.       Саша шепчет в темноту одними губами:       — Макс...       Имя срывается с губ, как молитва.       Он закрывает глаза и проваливается в тяжёлый, липкий сон. Без сновидений. Без надежды.       Просто сон.