Цуккини прямо в сердце

Феликс ненавидел свой большой палец на левой ноге. Хотя, если быть честным, ненавидел он не сам палец, а то, во что он превратился за последний год. Это был не просто палец с ногтем, это был хронический источник боли (в основном душевной) и неловких вопросов. Всему виной был кабачок. Феликс помнил тот день так отчетливо, будто это было вчера. Чуть больше года назад он, пребывая в отличном настроении, полный сил и радужных планов на ужин, решил наконец пожарить свои любимые кабачковые оладьи. Натерев кабачки, добавив яйца, муку и уже предвкушая хрустящую корочку, Феликс с тарелкой наперевес направился к плите. И в этот самый момент его босая левая нога поскользнулась на плитке и встретилась с кабачком, который предательски выкатился из пакета, затаившись на полу. Нога поехала вперёд, Феликс взмахнул свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и со всей дури приложился большим пальцем об этот коварный овощ. Боль была такой, что он на минуту забыл, как дышать, и проклял все свои кулинарные эксперименты. С тех пор палец жил своей жизнью. Ноготь пожелтел, потом потемнел, потом начал отрастать, но делал это с огромной неохотой и явным саботажем. Он рос волнами, слоился, цеплялся за носки и издавал противный скрежещущий звук, если Феликс задевал им край тапка. Конечно же, Феликс сходил к доктору, но тот уверил, что воспаления нет и, несмотря на неэстетичный вид, ноготь можно попробовать сохранить и дать ему шанс срасти естественным путем. Феликс смирился (но не сразу). Он принял своего уродливого соседа (ну как принял — больше пытался игнорировать) и даже дал ему имя — Цуккини (потому что называть трагедию просто «кабачком» было слишком унизительно). Они почти стали единым целым, пока на прошлых выходных, на пляже, маленькая девочка, указывая на его ногу, громко спросила у мамы: «Мама, а что у дяди с пальцем? Это грибок? Он заразный?». Мама поспешила увести ребенка, бросив на Феликса испуганный взгляд, полный сочувствия к «прокаженному». В тот же вечер Феликс принял решение: больше так продолжаться не может, и сегодня же он запишется на приём и снимет этот ноготь к чертовой матери. Пусть лучше палец будет без ногтя, страшный, голый, но здоровый. Он даже обрадовался этому решению, и в голове уже вырисовывалась картина освобождения от «Цуккини». Феликс не считал себя трусом: он мог запросто за себя постоять (63 медали по тхэквондо — это вам не шутка), мог без страха сходить к стоматологу и вылечить зубы (под анестезией, конечно же и потому, что его брат стоматолог) и даже сам однажды вытащил занозу из пальца (чем очень гордился). Но когда дело касалось медицинских процедур с его драгоценными конечностями, его воображение рисовало картины одна страшнее другой. И конечно, он совершил роковую ошибку — залез в интернет. Он набрал в поиске «удаление ногтя на ноге» и нажал «картинки». Боже. То, что он увидел, заставило его закрыть ноутбук с такой силой, что бедная техника жалобно заскрипела: красные, опухшие пальцы, похожие на сосиски; кровавые разводы на марле; какие-то щипцы, которыми, судя по фото, можно было перекусить гвоздь; и самое страшное — фото ГЛЫБЫ. Так он про себя назвал снимки, где ноготь уже удалили и на его месте красовалась голая, красная, пульсирующая плоть, которая выглядела так, будто только что пережила атомный взрыв. «Я не трус, — повторял себе Феликс, отодвигая ноутбук на край стола. — Пусть хирург делает свою работу, а я просто закрою глаза и буду думать о чем-то приятном». Феликс успокаивал себя целый вечер, даже заварил ромашку, и запланировал дату «Великого Освобождения» на послезавтра. Осталось только пережить две ночи и не накрутить себя еще сильнее. Но у судьбы, как выяснилось, были свои планы. За день до «судного дня» Феликс проснулся от ощущения, что к его ноге привязали раскаленную кочергу. Он сполз с кровати и с ужасом уставился на палец. Палец уставился на него. Он был красный, распухший и, казалось, стал в два раза больше. Цуккини перешел в фазу активного бунта. — Только не это, — прошептал Феликс, понимая, что просто снять ноготь уже не получится. Теперь эта проблема требовала немедленного решения. Феликс, хромая и шипя от боли, дотащился до регистратуры. В больнице было людно, пахло лекарствами и будущей болью. В голове снова всплыли те самые картинки из интернета: щипцы, тиски, кровавые разводы. Его бросило в холодный пот. «Я не трус, — снова сказал он себе. — Я просто иду лечиться. Все будет хорошо. У них тут анестезия, в конце концов!» Через час его наконец пригласили в кабинет. — Проходите, — раздался из-за двери приятный, чуть низковатый голос. Феликс вошел, готовый лицезреть уставшего хирурга с мешками под глазами, лет так пятидесяти или около того, который одним своим видом бы внушал уверенность. Но вместо этого он увидел ЕГО. За столом сидел молодой доктор. Очень молодой для хирурга (по личному мнению Феликса) и очень красивый. У него были точеные черты лица, выразительные глаза и темные волосы, уложенные так идеально, будто он только что с обложки журнала, а не из операционной. На халате висел бейджик: «Хирург Хван Хёнджин». Феликс почувствовал, как краска прилила к лицу, а сердце забилось быстрее. Перед ним стоял буквально парень его мечты. Именно такие и должны были сниться в самых сладких снах. И именно перед ним Феликсу сейчас предстояло раздеться и показать свой дурацкий палец, распухший из-за кабачка, а он ещё и в носках с уточками (которые, конечно же, сразу станут видны, как только он снимет обувь). Все страшные картинки из интернета мгновенно вылетели из головы. Их место заняла новая паника — социальная. — Здравствуйте, Феликс? Проходите! Рассказывайте, что у вас стряслось, — сказал доктор Хван, и его губы тронула легкая, ободряющая улыбка, на которую Феликс тут же залип. Спустя долгих десять секунд Феликс все же открыл рот, чтобы ответить, но вместо связной речи выдал какой-то нечленораздельный хрип. Он покраснел еще сильнее. Как, ну КАК он сейчас будет рассказывать самому красивому парню на свете, что год назад он ударился об кабачок, собираясь приготовить оладьи?! — Э-э-э, ну, понимаете... — Феликс замялся, глядя куда угодно, только не на Хенджина. — Это глупая история... Я, в общем, готовил ужин... Он смотрел на длинные пальцы Хёнджина, на которые тот ловко натягивал стерильные перчатки. «С такими пальцами только на фортепиано играть, а не гнойники вскрывать, и тем более не удалять ногти, травмированные кабачками», — с ужасом подумал Феликс. — И случилось несчастье на кулинарном фронте? — мягко подбодрил его Хёнджин, жестом приглашая присесть на кушетку. — Можно и так сказать, — выдавил Феликс, чувствуя, как горит лицо. Он стянул носок, демонстрируя багровый, распухший палец, который выглядел еще более жалко и нелепо в ярком свете кабинета. — Я... ну, разворачивался... а там кабачок на полу лежал... и я... Феликс замолчал, готовый провалиться сквозь землю. Он только что признался идеальному мужчине (да, он действительно так считал: красавчик, да еще и врач, ну как тут устоять), что его подвел собственный пол, невнимательность и проклятый овощ, оказавшийся под ногами в самый неподходящий момент. Хёнджин слушал с абсолютно серьезным лицом, но когда Феликс, заикаясь, дошел до момента, как он, размечтавшись об оладьях, поскользнулся и ударился о выкатившийся кабачок, в уголках его глаз предательски дрогнула смешинка. Он деликатно кашлянул в кулак, стараясь сохранить профессиональный вид. — Понятно, у вас панариций. Воспаление из-за того, что ноготь врастал и травмировал окружающие ткани. Будем вскрывать и, судя по всему, сам ноготь мы удалим полностью, он уже не жилец. Кабачок своё дело сделал, — заключил Хёнджин ровным тоном. — Кстати, оладьи-то хоть получились? От его спокойного, уверенного тона и неожиданного вопроса Феликсу вдруг стало легче. В этом голосе не было осуждения или насмешки, только забота, профессионализм и какое-то теплое, человеческое участие. И этот голос принадлежал самому красивому человеку, которого Феликс когда-либо встречал. — Н-нет, — замялся Феликс, чувствуя, как от смущения у него почему-то сильнее начинает пульсировать палец. — Я тогда полчаса на одной ноге скакал, а потом уже не до оладий было. — Жаль, — с искренним сожалением сказал Хёнджин, надевая маску, из-под которой были видны только его выразительные глаза. — Кабачковые оладьи мои любимые. Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в районе пятки здоровой ноги. «Он любит кабачковые оладьи. Мы созданы друг для друга», — пронеслось в голове, пока Хёнджин аккуратно, но уверенно касался его воспаленного пальца. От этого прикосновения Феликсу стало одновременно больно, волнительно и безумно стыдно за обстоятельства их знакомства. — Ну что, удаляем ноготь? Вы согласны? В кабинете повисла тишина. Феликс смотрел на Хенджина, Хенджин смотрел на Феликса. — Прямо сейчас? — почему-то шепотом спросил Феликс. — Ну не прямо сию секунду, но... — протянул Хёнджин. — Вообще-то у меня сейчас окно. И если вы готовы... Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Те самые картинки из интернета снова всплыли перед глазами: бинты, щипцы, кровавое месиво. — Я... — начал он и осекся. Хёнджин внимательно посмотрел на него. А потом сел рядом на край кушетки — совсем близко. — Феликс, — сказал он тихо и очень мягко. — Посмотрите на меня. Феликс поднял глаза. Хёнджин смотрел на него с такой теплотой и заботой, что сердце снова пропустило удар. — Я понимаю, что это страшно, — продолжил Хёнджин. — Никто не хочет терять части своего тела, даже такую маленькую, как ноготь. Но я обещаю вам, вы ничего не почувствуете. Я сделаю хорошую анестезию, буду работать быстро и аккуратно. А когда все закончится, я лично прослежу, чтобы все зажило идеально. Он улыбнулся той самой улыбкой, ради которой Феликс был готов на все. — И потом, — добавил Хёнджин чуть тише, — вам придется приходить ко мне еще минимум раз пять на перевязки и осмотр. У Феликса внутри что-то щелкнуло. Страх отступил. — Вы правда сами будете делать перевязки? — спросил он. — Обещаю, — кивнул Хёнджин. — Только мои руки будут касаться вашего пострадавшего пальца. Никаких практикантов и медсестер. Только я. — Тогда... — Феликс глубоко вздохнул. — Тогда давайте. Снимайте этот ноготь к чертям собачьим. Хенджин рассмеялся. — Вот это боевой настрой! — он встал и похлопал Феликса по плечу. — Тогда проходите в операционную, — Хёнджин указал на дверь сбоку, — и раздевайтесь. То есть... ну вы поняли. (Феликс, конечно, понял и с удовольствием бы разделся, но не так, как этого сейчас требовали обстоятельства… и этот властный голос…) — Феликс так и завис замечтавшись, пока слова Хёнджина не вернули его в реальность. — Снимайте обувь и носок. А я пока позову медсестру. Феликс послушно стянул кроссовки и носок, пока Хенджин начал раскладывать на стерильном столике разные инструменты. Феликс старался не смотреть, но краем глаза все равно видел какие-то щипцы, зажимы и иглы. — Не смотрите туда, — скомандовал Хёнджин, заметив его взгляд. — Ложитесь на спину и смотрите на меня или на стену, там плакат с мышцами, можете изучать анатомию или вообще закройте глаза и думайте о чем-то приятном. — О чем, например? — спросил Феликс. Хенджин на секунду задумался, а потом хитро улыбнулся. — А это уже на ваше усмотрение, — подмигнув Феликсу, он надел маску. — Например, можете представить меня голым. — И, прежде чем Феликс успел осознать сказанное, быстро продолжил: — А теперь, Феликс, глубокий вдох. Сейчас будет укольчик. Феликс успел только зажмуриться. Он ждал легкого укола, но когда игла вошла в палец, по ноге словно прострелило током. — Ай! — вырвалось у Феликса раньше, чем он успел подумать. — Черт! Он мгновенно открыл глаза и встретился взглядом с Хёнджином. В голове пронеслась лишь одна мысль: «Я только что закричал как ребенок. Он теперь решит, что я слабак и не могу терпеть боль». — Простите, — выдохнул Феликс, чувствуя, как краснеет. — Я просто не ожидал... — Тише-тише, — Хёнджин говорил спокойно, но в его голосе слышалась искренняя забота. — Все в порядке. Я знаю, это неприятно. Пальцы — они такие, анестезия заходит больно. Вы молодец. — Я ору как потерпевший, — пробормотал Феликс. — Во-первых, это был не ор, а легкий возглас удивления, — поправил Хёнджин, поглаживая пальцем кожу вокруг места укола, чтобы обезболивающее лучше расходилось. — Во-вторых, даже если бы вы закричали на всю больницу, я бы вас не осудил. Знаете, сколько взрослых мужчин здесь кричали? Один мой коллега, хирург между прочим, чуть в обморок не упал, когда ему швы снимали. Так что не переживайте. Феликс попытался улыбнуться, но тут анестезия начала действовать по-настоящему, и палец словно взорвался болью перед тем, как начать неметь. — Ой-ёй-ёй, — вырвалось у него. — Дышите, Феликс, — мягко сказал Хёнджин. — Глубокий вдох, медленный выдох. Сейчас станет легче, обещаю. Феликс послушно дышал, чувствуя, как Хёнджин массирует его палец отвлекая от боли. Это помогало, но все равно было чертовски неприятно. — Рассказывайте дальше про того хирурга, — попросил Феликс сквозь зубы. — Который чуть в обморок не упал. — О, это прекрасная история, — Хёнджин улыбнулся и продолжил массировать, одновременно проверяя, как действует анестезия. — Представьте: солидный мужчина, пятьдесят лет, двадцать пять из них режет людей. И тут ему снимают обычные швы после аппендицита, а он сидит такой бледный, держится за кушетку и говорит: «Можно я полежу?». А медсестра ему: «Вы же хирург!». А он: «Я хирург, а не пациент. Пациентом быть страшно». Феликс хихикнул и тут же поморщился — палец снова кольнуло. — Я сейчас начну. Если будет больно — сразу говорите, не надо геройствовать. Я лучше добавлю анестезии, чем буду мучить вас. Феликс кивнул и зажмурился. Он чувствовал прикосновения Хенджина: легкие, профессиональные, но когда началось само удаление, боль вернулась. Это была не острая боль, как от укола, а тупая, тянущая, выматывающая. Феликс чувствовал, как Хёнджин что-то делает с его пальцем, и это было ужасно неприятно. Он стиснул зубы и вцепился руками в кушетку. — Ммм... — простонал он сквозь зубы. — Я знаю, знаю, — тут же отозвался Хенджин. — Почти закончил с самым неприятным. Вы держитесь замечательно. Феликс попытался улыбнуться, но тут очередное движение Хенджина отозвалось резкой болью. — Ай! — вырвалось у него. — Черт, простите, я стараюсь не дергаться, просто... — Всё хорошо. Вы молодец. Я сейчас добавлю анестезии, потерпите секунду. — Хёнджин остановился, давая небольшую передышку. Он сделал еще один укол и Феликс снова поморщился. — Умница, — похвалил Хёнджин. — Я понимаю, что больно. Пальцы — это вообще самое чувствительное место. А знаете, почему? — Почему? — выдохнул Феликс, цепляясь за разговор как за спасательный круг. — Потому что там миллионы нервных окончаний, — объяснил Хёнджин, возвращаясь к работе. — Природой так задумано, чтобы мы могли чувствовать текстуру, температуру... ну и страдать, когда ударяемся об кабачки. Феликс нервно хихикнул и тут же зашипел от боли. Хёнджин добавил еще анестезии. Всего получилось пять уколов, но боль никуда не уходила. И даже предложение Хёнджина представлять его голым никак не спасало ситуацию (а Феликс действительно пытался). Еще несколько минут прошли в мучительном режиме. Феликс то задерживал дыхание, то выдыхал со стоном, когда боль становилась слишком сильной. Хёнджин комментировал каждый свой шаг, успокаивал, хвалил и периодически гладил его по ноге, чтобы отвлечь. — Вы просто герой, Феликс, — сказал Хёнджин в какой-то момент. — Я серьезно. Так терпеливо лежать, когда реально больно, — мне бы вашу выдержку. — Мне бы ваши руки, — выдохнул Феликс. — Которые не чувствуют боли. Хёнджин рассмеялся. — Справедливо. Но знаете, я бы предпочел, чтобы вы чувствовали мои руки в другом контексте. Феликс замер. Потом до него дошло, и он густо покраснел. — Вы... это сейчас... — замялся он. — Я сейчас работаю, — невинно ответил Хёнджин. — А вы попробуйте расслабиться. — Легко вам говорить, — простонал Феликс, когда очередное движение отозвалось вспышкой боли. — Ох... черт... — Всё самое страшное позади. Я уже вижу, что ноготь почти отошел. Еще чуть-чуть, потерпите. — ободряюще проговорил Хёнджин. — Я терплю, — выдохнул Феликс, чувствуя, как по лбу катится пот. — Я ради вас терплю, между прочим. — Ради меня? — удивился Хёнджин. — Ну да, — Феликс зажмурился от боли. — Хочу казаться крутым в ваших глазах. Хёнджин на секунду остановился и довольно улыбнулся. (Феликс, естественно, этого не заметил потому, что был слишком увлечен контролированием звуков, которые он издает.) — Феликс, — сказал Хёнджин очень серьезно и очень мягко одновременно, но в глазах плясали озорные огоньки. — Вы для меня уже самый крутой. Повисла пауза. Феликс даже забыл о боли. — Вы невыносимы, смущаете и делаете мне больно одновременно, — прошептал Феликс. — А вы очаровательны, — парировал Хёнджин. — Всё. Готово. Феликс открыл глаза. Хёнджин стоял рядом и держал в руках замотанный в марлю ноготь, вернее, то, что от него осталось. — Смотрите, — он поднес ноготь ближе. — Ваш мучитель. Феликс покосился на маленький желтоватый ноготь и почувствовал странное облегчение. — Сжечь его, — потребовал он. — Обязательно, — кивнул Хёнджин. — Лично подожгу после работы. Могу даже устроить церемонию. У меня как раз с собой спички, а с вас — кабачок для жертвоприношения. Феликс фыркнул, а потом рассмеялся, по-настоящему, искренне. — Так и думал, что у вас красивый смех, — произнес Хёнджин внимательно изучая Феликса, но тут же посерьезнел, возвращаясь к роли доктора. — Лежите, отдыхайте. Я сейчас наложу повязку, а завтра придете на перевязку. Он аккуратно, почти невесомо начал бинтовать палец, и Феликс смотрел на его сосредоточенное лицо и думал о том, что этот день — лучший в его жизни. Несмотря на боль. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — удивился Хёнджин. — За то, что не дали мне чувствовать себя слабаком, — признался Феликс. — Я правда боялся, что вы подумаете, будто я нытик. Хёнджин закончил бинтовать и поднял на него глаза. — Феликс, — сказал он серьезно. — Тот, кто способен терпеть боль и при этом шутить и флиртовать с хирургом, — не нытик. — Завтра в это же время? — выпалил Феликс, пока Хёнджин снимал перчатки. Хенджин обернулся, загадочно улыбнувшись: — Я буду ждать. И, Феликс... завтра постарайтесь добраться до кабинета без новых кулинарных происшествий.