Свет в тени

В доме на Площади Гриммо всегда было шумно. Даже когда дети спали, даже когда Джинни уезжала на тренировки, стены, казалось, хранили эхо чужих разговоров, смеха и ссор. Тринадцать лет брака, трое детей — и ни одного по-настоящему тихого утра. Но в то воскресенье тишина была особенной. Плотной, как вата, и звенящей. Гарри сидел за кухонным столом с пяти утра. Он не ложился всю ночь — сидел в темноте гостиной, перебирал в голове слова, которые нужно сказать, и понимал, что правильных слов не существует. Чашка с чаем давно остыла, пальцы, сжимающие керамику, затекли, но он не замечал ничего — только стук собственного сердца, слишком громкий в этой оглушительной тишине. Джинни спустилась в восемь. Она вошла босиком, ее рыжие волосы были небрежно собраны в пучок, на ней была его старая футболка команды «Гарпий». Обычное воскресное утро. Обычная Джинни. Только глаза — в них уже всё было написано, просто он не хотел видеть раньше. Он смотрел, как она наливает себе тыквенный сок, ставит кружку на стол напротив него, садится, поправляя край футболки на коленях. Спокойная. Собранная. Словно готовилась к этому разговору так же долго, как и он. — Джин... — начал он, и голос предательски дрогнул. Она подняла глаза. Карие, теплые, родные. И совершенно пустые. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Это... это ужасно. Я не знаю, как... — Ты и Нарцисса Малфой, — перебила она. Это был не вопрос. Спокойный, ровный голос, лишенный истерики. Констатация факта. Гарри замер. Чашка дрогнула в руке, обжигая пальцы последним теплом. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он открыл рот — и закрыл. Что тут скажешь? «Нет, ты ошибаешься»? Слишком поздно. «Как ты догадалась»? Глупо. Джинни смотрела на свои руки, лежащие на столе. Медленно сжала их в замок, костяшки пальцев побелели. Это было единственное движение, выдавшее ее волнение. — Я знаю, Гарри, — тихо сказала она, глядя на сцепленные руки. — Давно знаю. — Как?.. — прошептал он. Весь тщательно подготовленный разговор, слова о том, что он запутался, что это вышло случайно, что он не хотел ее ранить — всё рассыпалось в прах. Она знала. Она всегда знала. Джинни пожала плечом — жест вышел таким болезненно-обыденным. — Ты стал другим полгода назад. Перестал смотреть на меня. Не так, как раньше. А когда ты смотришь на нее... — она наконец подняла глаза, и в них блеснуло что-то похожее на жалость. К нему? К себе? — Я видела вас однажды. На благотворительном вечере в Министерстве. Ты не знал, что я смотрю. Ты смотрел на нее через весь зал так, будто она — единственный источник света в темноте. Гарри почувствовал, как к горлу подступает ком. Тот вечер он помнил до мельчайших деталей. Черное платье Нарциссы, открывающее плечи. Серебристые волосы, уложенные в высокую прическу. Ее профиль в толпе гостей. И тот момент, когда их взгляды встретились — она чуть заметно улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько нежности и тоски, что у него перехватило дыхание. Он думал, что никто не заметил. Он думал, что они так осторожны. — Прости меня, — выдохнул он. Слова были пустыми и жалкими, но других не нашлось. — Не надо, — Джинни покачала головой. В ее взгляде не было ненависти — только светлая, принимающая печаль. — Не извиняйся за то, что чувствуешь. Я же вижу, как тебе с ней... спокойно. Ты перестал вздрагивать по ночам. Ты улыбаешься во сне. Впервые за много лет. Гарри моргнул, чувствуя предательскую влагу на глазах. Она видела. Она замечала всё, пока он, ослепленный новым, запретным чувством, думал, что искусно обманывает всех. — Я хотел сказать тебе раньше, — прошептал он. — Месяц назад. Два. Но каждый раз смотрел на детей и... — И трусил, — кивнула Джинни без осуждения. — Я понимаю. Я тоже трусила. Боялась этого разговора. Боялась, что придется принимать решение. Ты заслуживаешь счастья, Гарри, — ее голос дрогнул впервые за весь разговор. — Мы оба это знаем. Просто... это счастье оказалось не со мной. Она разжала руки. На побелевшей коже остались красные следы от ногтей. — Я давно это поняла. И давно приняла. Просто ждала, когда ты сам найдешь в себе силы мне сказать. Или когда поймешь, что дальше так нельзя. — Джинни, я... я никогда не хотел сделать тебе больно. Ты и дети — вы моя семья. Ты всегда будешь для меня важна. — Я знаю, — кивнула она. — Именно поэтому, — она глубоко вздохнула, собираясь с силами, — я думаю, нам пора разъехаться. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Они прозвучали не как ультиматум, не как угроза — как неизбежность. Как логичное завершение главы, которую оба дочитали до конца. Гарри смотрел на нее и впервые за долгое время видел не просто Джинни — мать своих детей, жену, к которой привык. Он видел сильную, мудрую женщину, которая любила его достаточно сильно, чтобы отпустить. — Я соберу вещи сегодня, — сказал он тихо. Джинни покачала головой. На ее губах появилась слабая, чуть печальная улыбка. — Не торопись. Детям нужно всё объяснить. И... Гарри? — Да? — Будь с ней счастлив. Правда. Она... она тоже это заслужила. После всего, через что она прошла. Вы оба заслужили немного тишины. Она встала, обошла стол и наклонилась, коснувшись губами его макушки — так же, как делала каждый вечер, целуя на ночь детей. Жест прощания. Спокойный, взрослый, прощающий. — Я люблю тебя, Джинни, — прошептал он, глядя, как она идет к лестнице. — Знаю, — ответила она не оборачиваясь, и голос эхом разнесся по тихой кухне. — Иди. Она, наверное, ждет. Джинни поднялась в детскую только через час. Сначала она стояла под дверью, прижавшись лбом к холодному косяку, и пыталась вспомнить, как дышать. Потом вошла. Джеймс уже спал, разметавшись на кровати и скинув одеяло. Альбус сопел, свернувшись калачиком и прижимая к груди плюшевого дракона. Лили... Лили не спала. — Мамочка? — сонно прошептала девочка, когда Джинни опустилась на край ее кровати. — Почему ты плачешь? Джинни провела ладонью по лицу и с удивлением обнаружила, что оно мокрое. Она даже не заметила, когда слезы начали течь. — Это просто вода, милая, — прошептала она в ответ, поправляя дочери одеяло. — Спи. — Спой мне, — попросила Лили, зевая. И Джинни запела. Тихим, дрожащим голосом она тянула старую колыбельную, которую когда-то пела ей мама. Слезы капали на подушку, но голос не срывался. Она гладила дочь по рыжим волосам и пела, пока маленькая ладошка не разжалась во сне. Потом она долго сидела в комнате для игр, между кроватями, обхватив колени руками. Плакала. Беззвучно, чтобы никто не услышал. Чтобы Гарри, который наверняка уже аппарировал неизвестно куда, не знал, как ей больно. Чтобы дети не проснулись. Она плакала, пока не кончились слезы. Пока внутри не образовалась пустота, которую предстояло чем-то заполнить. Работой. Детьми. Жизнью. Он аппарировал прямо к маленькому дому в Кенсингтоне, который Нарцисса снимала последние полгода — с тех пор, как подала на развод и ушла от Люциуса. Дом был скромным, совсем не в ее стиле, но она говорила, что здесь впервые за много лет чувствует себя свободной. Гарри стоял у калитки и смотрел на свет в окне второго этажа. Она не спала. Она всегда не спала, когда знала, что он должен прийти. Он вошел без стука — у него был ключ. Поднялся по лестнице, мимо гостиной, где они провели столько вечеров в разговорах, мимо маленькой кухни, где она впервые приготовила для него ужин — и ужасно смущалась, потому что готовила не идеально, а просто по-человечески. Она сидела в спальне, в кресле у окна, закутавшись в шелковый халат. Серебристые волосы рассыпались по плечам, в свете луны она казалась призраком — прекрасным, нереальным. — Гарри, — выдохнула она, оборачиваясь. Он шагнул вперед и рухнул на колени перед ее креслом, уткнувшись лицом ей в колени. Она вздрогнула от неожиданности, но тут же запустила пальцы в его вечно взлохмаченные волосы. — Я сказал ей, — глухо произнес он. — Сегодня утром. Пальцы Нарциссы замерли на мгновение, потом продолжили гладить. — И как она? — Она знала. Всё знала. Давно. Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Потом Нарцисса тихо спросила: — Ты жалеешь? Гарри поднял голову, посмотрел на нее. На эти светлые глаза, в которых всегда была такая глубина, что можно утонуть. На бледное лицо с аристократичными чертами. На губы, которые он целовал сотни раз и готов был целовать вечность. — Нет, — сказал он твердо. — Ни одной секунды. Мне больно, что я ранил Джинни. Мне страшно за детей. Но о тебе... о нас я не жалею никогда. Она улыбнулась — той редкой, теплой улыбкой, которую никто не видел, кроме него. — Знаешь, — прошептала она, беря его лицо в ладони, — я боялась, что однажды ты придешь и скажешь, что это была ошибка. Что я слишком стара для тебя, слишком темная, слишком неправильная. — Цисса... — перебил он. — Дай мне закончить, — она прижала палец к его губам. — Я боялась. Каждую минуту каждого дня я боялась, что ты одумаешься. Потому что такого, как ты, не может быть со мной. Потому что я — та, кто стояла и смотрела, как Темный Лорд убивает людей. Та, чей муж пытал магглов. Та, чей сын чуть не убил тебя в Хогвартсе. Гарри поймал ее руку и поцеловал ладонь. — Ты та, кто солгала Темному Лорду в лицо, чтобы спасти меня. Та, кто пришла в Запретный лес с телом своего сына, но не прокляла меня, а заплакала. Та, кто годами жила в аду с мужчиной, которого ненавидела, и сохранила способность любить. У нее на глазах выступили слезы. Нарцисса Малфой — ледяная королева, которую боялся весь магический Лондон, — плакала, глядя на него. — Я не заслуживаю тебя, — прошептала она. — Это я не заслуживаю тебя, — ответил он, поднимаясь и притягивая ее к себе. Поцелуй был долгим, тягучим, полным всей той нежности, что копилась месяцами тайных встреч. Она пахла лавандой и чем-то горьковатым — своим, особенным. Он прижимал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце сквозь тонкий шелк. — Я так хотел к тебе, — выдохнул он ей в губы. — Каждую ночь, просыпаясь в постели с Джинни, я думал только о тебе. О том, как ты пахнешь. О том, как ты стонешь. О том, как ты говоришь мое имя. — Гарри, — выдохнула она именно так, как он любил — с хрипотцой, с придыханием, с отчаянием. — Да, — улыбнулся он. — Вот так. Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой — и опустил на кровать. Сам навис сверху, рассматривая ее лицо в тусклом свете луны. — Сними это, — попросил он, касаясь пальцами пояса халата. Она послушно развязала узел, и шелк соскользнул с плеч, открывая бледную кожу, тонкое кружево белья, шрамы — старые, едва заметные, оставшиеся еще с темных времен. Он целовал каждый, не пропуская ни одного. — Расскажи мне, — прошептал он, проводя губами по ее ключице. — Расскажи, как ты жила с ним. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Зачем? — Я хочу знать всё. Хочу понимать, почему ты смотришь на меня так, будто я — чудо. Нарцисса молчала долго, гладя его по волосам. Потом заговорила — тихо, отстраненно, словно не о себе: — Люциус и я... это никогда не было любовью. Сначала — страсть, да. Он был красив, богат, умен. Мне было семнадцать, я была воспитана для такого брака. Я думала, что это и есть счастье. Ее пальцы сжались в его волосах. — А потом пришел Темный Лорд. И Люциус... он отдал ему наш дом, нашу жизнь, нашу душу. Я не возражала — я тоже была чистокровной, я тоже верила в эту грязь. Пока не родился Драко. Пока я не поняла, что мой сын растет в аду. Она перевела дыхание. — Последние десять лет мы с Люциусом даже не спали вместе. Он брал меня, когда хотел — по праву мужа. Но это было... механически. Холодно. Иногда унизительно. Я закрывала глаза и думала о чем угодно, только бы не чувствовать. Гарри замер, поднял голову, посмотрел ей в глаза. В них плескалась боль, которую она годами прятала за маской высокомерия. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был... — Нет, — перебила она. — Ты должен знать. Чтобы понимать, почему ты для меня — всё. Ты первый за двадцать лет, кто касается меня не потому, что должен. Ты первый, кто смотрит на меня и видит не леди Малфой, не мать Драко, не темную ведьму — а меня. Просто меня. Она притянула его к себе, впиваясь в губы почти отчаянно. — Ты первый, с кем я хочу этого. По-настоящему хочу. Ты первый, чьего прикосновения я жду. Ты первый, кто заставляет меня хотеть забыть стыд и просто чувствовать. Гарри зарычал, прижимая ее к кровати. Их тела сплелись, дыхание сбилось. Он стянул с нее остатки белья, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. — Какая же ты красивая, — выдохнул он между поцелуями. — Мерлин, Цисса, ты даже не представляешь. Я могу смотреть на тебя вечность. — Говори еще, — попросила она, выгибаясь под ним. — Говори со мной. Я так долго мечтала слышать твой голос... каждую ночь. — Я представлял это, — шептал он, покрывая поцелуями ее грудь, живот, бедра. — Каждую ночь, когда не мог уснуть. Как ты пахнешь. Как звучишь. Как будешь смотреть на меня, когда я войду в тебя. Как твое тело примет меня. — Гарри... — Я хочу, чтобы ты забыла все те ночи, — он поднял голову, встречая ее взгляд. — Все, когда ты лежала и терпела. Я хочу, чтобы ты помнила только наши. Только мои руки, мои губы, мое имя. Она потянулась к нему, расстегивая его рубашку дрожащими пальцами. — Раздевайся. Я хочу чувствовать тебя. Всюду. Он подчинился — быстро, почти грубо, сбрасывая одежду на пол. А потом накрыл ее собой, и она застонала от первого же прикосновения кожи к коже. — Ты даже не представляешь, — прошептала она, проводя ладонями по его спине, — как долго я мечтала об этом. Месяцами сидеть в залах Министерства, смотреть, как ты поддерживаешь меня на слушаниях, и думать только о том, как буду целовать тебя, когда всё закончится. Как буду чувствовать тебя внутри. — Я тоже, — усмехнулся он. — Помнишь тот день, когда судья объявила перерыв, и мы вышли в коридор? — Ты прижал меня к стене, — улыбнулась она. — Чуть не убил меня страхом — вдруг кто-то увидит. — Не мог больше терпеть. Ты была такая... — он поцеловал ее в плечо. — Такая недосягаемая. В этой строгой мантии, с этой ледяной маской. А я знал, что под маской — ты. Моя. Ждущая меня. Влажная. Готовая. Она застонала от его слов, выгибаясь сильнее. — Я всегда жду тебя, — прошептала она, обхватывая его ногами. — Каждую минуту. Каждую секунду. Он провел рукой между ее ног, проверяя, готова ли она — и она была готова. Влажная, горячая, открытая. — Ты хочешь меня? — спросил он, глядя в глаза. — Ты еще спрашиваешь? — выдохнула она. — Возьми меня. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всюду. Глубоко. Он вошел в нее медленно, дюйм за дюймом, глядя в глаза. Она выдохнула — длинно, прерывисто, запрокидывая голову. Ее руки впились ему в спину, ноги сжались на его талии. — Смотри на меня, — попросил он, замерев внутри нее. — Я хочу видеть твои глаза. Всегда. Она послушалась — смотрела, не отрываясь, пока он начинал двигаться. Медленно сначала, давая ей привыкнуть, почувствовать каждый миллиметр. — Ты такая узкая, — выдохнул он. — Такая горячая. Боги, Цисса... — Гарри... — ее голос сорвался на стон. — Мерлин, Гарри... да... Он ускорился, входя глубже, сильнее, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Каждый толчок отдавался в них обоих дрожью, каждый стон разжигал пламя сильнее. — Ты чувствуешь меня? — спросил он хрипло. — Чувствуешь, как глубоко я в тебе? — Да... — выдохнула она. — Да... не останавливайся... Он изменил угол, и она закричала — громко, отчаянно, впиваясь ногтями в его плечи. — Здесь? — спросил он, повторяя движение. — Да! Гарри, да! Он вошел в ритм — глубокий, сильный, заполняющий ее целиком. Она стонала в такт, выгибаясь, кусая губы, чтобы не кричать слишком громко. — Я хочу слышать тебя, — прорычал он. — Не сдерживайся. — Тогда... тогда поцелуй меня, — попросила она. — Я не могу... не могу одна... Он накрыл ее рот своим, ловя каждый стон, каждый вздох. Язык сплелся с ее языком, дыхание смешалось, тела двигались в унисон. Она кончила первой — с криком, с дрожью, с слезами на глазах, сжимаясь вокруг него так сильно, что он зарычал от удовольствия. Он ловил ее губы, пил ее дыхание, чувствовал, как пульсирует внутри нее, и терял остатки контроля. — Цисса... я сейчас... — Внутри, — выдохнула она. — Останься во мне. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всю ночь. Последний толчок — самый глубокий, самый сильный — и мир взорвался искрами перед глазами. Он кончил в нее с рычанием, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Они лежали в темноте, переплетенные, мокрые от пота, тяжело дыша. Он все еще был внутри нее — медленно выходя, оставаясь, снова чуть входя. Она вздрагивала от каждого движения. — Не уходи, — прошептала она. — Я здесь, — ответил он, целуя ее в висок. — Я внутри тебя. Чувствуешь? — Да, — выдохнула она. — Чувствую. Они молчали долго, слушая дыхание друг друга. Потом она заговорила: — Я боюсь. — Чего? — он повернул голову, целуя ее влажный висок. — Что это сон. Что я проснусь в особняке Малфоев, а рядом будет Люциус. И ничего этого не было. Ни твоих рук, ни твоего голоса, ни того, как ты входишь в меня... Гарри приподнялся на локте, всматриваясь в ее лицо. Он все еще был в ней — наполовину, но чувствовал, как она пульсирует вокруг него. — Это не сон, — сказал он твердо. — Чувствуешь меня? Вот здесь? — он качнул бедрами, входя чуть глубже. Она застонала. — Да... — Я здесь. И я никуда не уйду. Никогда. — Ты не понимаешь, — она отвернулась. — Я двадцать лет жила без любви. Я уже забыла, как это — быть нужной. Желанной. Как это — чувствовать мужчину внутри и хотеть еще. — Не смей, — его голос стал жестким. Он вышел из нее полностью, переворачивая на спину и нависая сверху. — Не смей так говорить. Ни о себе. Ни о нас. Я выбрал тебя. Ты понимаешь? Не Джинни, не ту девушку из Хогвартса, о которой все мечтали. Тебя. С твоими шрамами, с твоим прошлым, с твоей болью. С твоим телом, которое так сладко принимает меня. Она молчала, кусая губы. — Знаешь, что я понял за эти полгода? — продолжил он. — Что счастье — это не когда всё правильно. Это когда ты можешь быть собой. Когда рядом есть кто-то, с кем можно молчать и не чувствовать неловкости. Когда ты смотришь на человека и знаешь — это дом. Он взял ее лицо в ладони. — Ты — мой дом, Цисса. Не Площадь Гриммо. Не Джинни. Ты. Твое тело. Твое сердце. Твоя душа. Она расплакалась — беззвучно, пряча лицо у него на груди. Он гладил ее по голове, целовал в макушку, шептал что-то глупое, нежное, бесконечное. А за окном медленно вставало лондонское утро. И впервые за долгое время им не нужно было торопиться, не нужно было прятаться, не нужно было врать. Они просто были вместе. Три недели спустя «Ежедневный пророк» вышел с кричащим заголовком на первой полосе: «ЛЮЦИУС МАЛФОЙ И НАРЦИССА БЛЭК: РАЗВОД ОКОНЧАТЕЛЕН» Джинни читала статью за утренним кофе, пока дети завтракали перед школой. Джеймс пытался стащить у Лили тост, Альбус задумчиво ковырял ложкой кашу — обычное утро в доме, который перестал быть домом. «Вчера в Министерстве магии состоялось финальное слушание по делу о расторжении брака между Люциусом Малфоем и его супругой, подавшей на развод полгода назад. Леди Блэк, урожденная Нарцисса, подтвердила свое намерение вернуть девичью фамилию. Люциус Малфой покинул зал суда в сопровождении адвокатов, отказавшись от комментариев. Сама леди Блэк в компании Гарри Поттера...» Джинни поперхнулась чаем. Она смотрела на фотографию, занимавшую половину разворота. Нарцисса Блэк выходила из здания Министерства. Серебристые волосы развевались на ветру, на лице сияла улыбка, какой Джинни никогда не видела у нее раньше. Светлая. Почти счастливая. А рядом с ней, поддерживая под руку, стоял Гарри. Он тоже смеялся, глядя на нее с таким обожанием, что у Джинни защемило сердце. Казалось, они не замечают никого — ни репортеров, ни любопытных прохожих. Только друг друга. На втором снимке, поменьше, была запечатлена сцена у входа в зал суда. Гарри протягивал Нарциссе платок. Она брала его, и их пальцы соприкасались, и даже через статичную газетную фотографию чувствовалась та невероятная нежность, которая была между ними. «Герой войны, — прочитала Джинни дальше, — присутствовал на всех слушаниях в качестве поддержки леди Блэк. По неподтвержденной информации, именно Поттер помог ей найти лучших адвокатов и обеспечил безопасность на время бракоразводного процесса...» — Мам, — позвал Альбус, — а почему ты плачешь? Джинни моргнула. Провела рукой по щеке — мокро. Опять. — Это просто усталость, милый, — улыбнулась она сыну, чувствуя, как губы дрожат. — Ешьте быстрее, а то опоздаете в школу. Когда дети ушли через камин, Джинни осталась одна за кухонным столом. Газета лежала перед ней. Она снова посмотрела на фотографию. На то, как Гарри смотрит на Нарциссу. На то, как Нарцисса улыбается ему в ответ. Она вспомнила, как Гарри смотрел на нее когда-то. В первые годы после войны, когда они учились жить заново. Тогда в его глазах тоже был этот свет. А потом свет погас. И она думала — ну, бывает, это травмы, это работа. Она ждала. Терпела. Надеялась, что однажды всё вернется. Оказалось, свет не погас. Он просто перешел к кому-то другому. Джинни аккуратно сложила газету. Встала. Подошла к камину, где еще тлели угли. Смотрела на фотографию пару секунд. На счастливую Нарциссу. На счастливого Гарри. На то, как легко и правильно они смотрятся вместе. — Будьте счастливы, — прошептала она одними губами. И бросила газету в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, жадно пожирая глянцевую бумагу. Лица на фотографии исказились в последней гримасе и исчезли в пепле. Джинни смотрела, как догорают последние страницы, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Потом глубоко вздохнула, одернула мантию и шагнула в камин — у нее была тренировка, дети, жизнь, которая продолжалась, даже если внутри что-то безвозвратно сломалось. Зеленое пламя взметнулось вверх, унося ее прочь из дома, который перестал быть домом. А в пепле, среди серых хлопьев, всё еще можно было разглядеть уголок фотографии — улыбающиеся лица Гарри и Нарциссы, превратившиеся в ничто. В маленьком доме в Кенсингтоне в тот же день было шумно от смеха. Нарцисса металась по гостиной, не в силах усидеть на месте. Она была в легком домашнем платье, босиком, с распущенными волосами — и выглядела лет на десять моложе. — Я не верю, — повторяла она. — Гарри, я не верю. Это правда закончилось? Он сидел на диване, наблюдая за ней с улыбкой. — Уже полдня прошло, Цисса. А ты всё еще здесь носишься. — Я не могу остановиться! — она подлетела к нему, рухнула на колени, обвивая руками шею. — Я свободна. Свободна! Он поймал ее в объятия, целуя куда придется — в щеку, в висок, в уголок губ. — Ты всегда была свободна. Просто боялась себе в этом признаться. — Боялась, — кивнула она. — Ужасно боялась. Но ты... ты держал меня за руку весь этот месяц. Ты не дал мне сбежать. — Потому что люблю тебя, — просто сказал он. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Что? — Я люблю тебя, Нарцисса Блэк, — повторил он. — И мне плевать, сколько тебе лет, какая у тебя репутация и что скажут люди. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Я хочу слышать твой смех. Я хочу спорить с тобой о политике и мириться в постели. Я хочу входить в тебя каждую ночь и чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Она не дала ему договорить — поцеловала, жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все те слова, что не могла произнести вслух. — Я тоже, — выдохнула она между поцелуями. — Я тоже люблю тебя. Так сильно, что мне страшно. Так сильно, что иногда я просыпаюсь ночью и проверяю, дышишь ли ты. И хочу тебя снова. — Милая моя, — он прижал ее к себе, покачивая, как ребенка. — Глупая моя. Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Клянусь. Они снова занялись любовью прямо там, на диване — медленно, тягуче, со сбивчивым шепотом и бесконечными признаниями. Она сидела на нем сверху, откинув голову, двигаясь в своем ритме, а он смотрел на нее — прекрасную, раскрасневшуюся, живую — и не верил своему счастью. — Гарри, — выдохнула она, замедляясь. — Гарри, посмотри на меня. Он посмотрел. — Я хочу запомнить этот момент, — прошептала она. — Навсегда. Как ты во мне. Как я чувствую тебя. Каждую секунду. — Я твой, — ответил он, приподнимаясь и целуя ее в грудь. — Весь. Глубоко внутри тебя. Навсегда. Она кончила с его именем на губах, сжимаясь вокруг него ритмично, сильно, и он последовал за ней, утыкаясь лицом в ее плечо и чувствуя, как мир схлопывается до одного единственного звука — биения двух сердец в унисон. Потом они лежали на смятых покрывалах, переплетенные, счастливые, уставшие. Он все еще был в ней — медленно выходя и снова входя, не в силах оторваться. — Знаешь, что я хочу? — спросила она, чертя пальцем круги на его груди. — Что? — Чтобы завтра я проснулась и первое, что увижу — твое лицо. Без спешки. Без мыслей, что надо уходить. Просто ты. И чтобы ты снова был во мне. Он поцеловал ее в макушку. — Тогда нам нужно купить зубные щетки. И запасные носки. Она рассмеялась — искренне, звонко, как девчонка. — Ты невозможен. — Я твой, — поправил он, входя в нее чуть глубже. Она застонала, прижимаясь ближе. — Да. Ты мой. За окном шумел вечерний Лондон, а они лежали в маленькой гостиной маленького дома и строили планы на большую жизнь. Впервые за долгое время — без страха. Без оглядки. Просто вместе.