Цена мяса

В шестнадцать лет Дин Винчестер уже знал, что у мужской улыбки есть разный вес. Была улыбка для Сэма — широкая, дурашливая, с подмигиванием, та, что говорила: «Не бойся, мелкий, я все контролирую». Была улыбка для отца — сжатая, уважительная, «я справлюсь, сэр». И была улыбка для баров. Дин отрабатывал её перед зеркалом в дешевых мотелях так же тщательно, как перезарядку пистолета. Чуть прищуренные глаза, расслабленные губы, наклон головы, который делал его старше и доступнее. Улыбка буквально стоящая денег. Дин никогда не считал себя красивым, скорее нелепым. Достаточно высокий для своих лет, но тощий до прозрачности, как будто ветер дунет — переломит. Ключицы выпирали под футболками так, что хотелось сутулиться, прятать их, запястья тонкие, пальцы длинные, но без намёка на мужскую силу — просто кости, обтянутые кожей. Он ловил на себе взгляды раньше, чем научился их расшифровывать. В придорожных закусочных, когда расплачивался за хлопья. На заправках, когда заливал бак старого отцовского пикапа. В очередях за дешёвым хлебом. Мужчины смотрели на него не так, как на других пацанов, их взгляды задерживались на секунду, на две, — скользили по шее, по тому, как дергается кадык, когда Дин сглатывает, по линии челюсти, по губам. Дин не сразу понял, что именно они там видят, просто чувствовал спиной эти липкие, неприятные взгляды. А потом начал замечать детали: как взгляд опускается ниже подбородка, как задерживается на рте. Он ненавидел когда на него смотрели так, но позже принял, понял что может использовать. Когда Джон Винчестер уезжал на охоту, которая могла длиться в равно степени как неделю, так и месяц, он оставлял максимум сорок долларов. «На еду. Растяните». Сорок долларов на двоих пацанов, у которых вечно рос аппетит, у которых кончался шампунь, у которых была нужда в новых тетрадях и учебных материалах для школы, в которую они ходили урывками. Дин понятливо кивал. Он всегда кивал, а когда «Импала» скрывалась за поворотом, начинался обратный отсчет. Ему предстояло вновь бережливо отсчитывать крохи оставленные отцом. Но для росшего Сэмми не хватало денег даже тогда, когда Дин забывал о себе. И вновь желудок Сэма начинал урчать так громко, что это было слышно даже сквозь дешевый телевизор, показывающий помехи. Сэм пытался не подавать вида, но Дин видел, как у младшего брата трясутся губы, когда он пьет воду, пытаясь обмануть голод. Видел, как Сэм замирает у окна, когда мимо проезжает фургон с продуктами. Каждый такой взгляд был ударом под дых. Каждый проглоченный Сэмом стон голода Дин принимал на свой счет. На заправке в Огайо, когда Дин вышел купить молока, оставляя Сэма ненадолго одного, ему вновь не везло, потому что прошло уже больше недели и хватало денег только на половину галлона и не было никаких сообщений от отца. Мужчина в кожанке, с тяжелыми руками и запахом перегара, стоял у колонки и смотрел, как Дин пересчитывает мелочь на ладони. — Эй, — окликнул он низким, прокуренным голосом. — Ты с мотеля? С тощим пацаном? Дин напрягся. Оценил дистанцию, пути отхода, тяжесть оружия под курткой. — Тебе чего? — не слишком дружелюбно ответил Дин. — Голодный, — мужчина усмехнулся, оголяя желтые зубы. — Хочешь заработать? Легкие деньги, дорогуша. Дин не понял сразу, а когда понял, то внутри все сжалось в тугой, ледяной узел. Первым порывом было выхватить пистолет, а вторым — ударить и бежать. Но в кармане было пусто, в мотеле сидел одиннадцатилетний Сэмми, который заслуживал хотя бы одного гребаного сытного приема пищи в день. — Сколько? — спросил Дин и голос не дрогнул, только челюсть свело до скрежета зубов. Мужик оценивающе сузил глаза, прошелся масляным взглядом по еще совсем мальчишке и назвал цену: — Сорок долларов. Детали того первого раза стерлись, но ощущения нет. Дин помнил запах. Господи, этот запах он не забудет никогда: пот, моча, застарелый табак и что-то кислое, больничное, исходящее от немытого тела. Мужик не называясь оттащил его за угол заправки, где стояли мусорные баки и горела тусклая, мигающая лампа. Гравий впивался в колени даже сквозь джинсы, холодный ветер обжигал шею. — Давай, работай, — мужик расстегнул ширинку, и Дин увидел нечто омерзительное, набухшее, с запахом, от которого к горлу подкатила тошнота еще до того, как все началось. Дин просто закрыл глаза. Во рту было горько и солоно, тошнило, но он глотал, потому что если его вырвет, мужик мог и не заплатить. Глотал и давился, чувствуя, как слезы текут по щекам, но не из-за того как отвратно было, а потому что рвотный спазм душил его. Уже позже Дин научился отключать мозг, считал про себя: раз, два, три, четыре. Считал до ста, потом начинал заново. Но в тот первый раз было мерзко, грязно, вонюче и когда мужик кончил Дин отшатнулся, упал назад, прямо в грязь, и его почти сразу вырвало желчью, потому что есть было нечего вот уже как пару дней. Дин сидел на холодной земле, вытирая рот рукавом, дрожа всем телом, а мужик посмеявшись кинул на землю смятые купюры и ушел, даже не оглянувшись. Дин долго не мог подняться, сидел, уткнувшись лбом в холодный металл бака, и его трясло, но не от страха. Его сотрясал озноб от омерзения, от чувства, что с него содрали кожу, вываляли в грязи и натянули обратно. Поднеся руки к лицу он учуял запах чужого пота и от этого стало еще хуже, вновь вывернуло наизнанку. Выблевав все, что было, Дин зашел в туалет заправки, заперся и простоял над раковиной двадцать минут, полоскал рот ледяной водой, тер язык пальцами, пытаясь соскрести привкус, но вкус въелся в нёбо. Он смотрел в зеркало на свои губы, припухшие, красные, чужие, и ненавидел себя такой лютой ненавистью, что хотелось разбить зеркало голыми руками. Вместо этого Дин умылся, провел мокрыми пальцами по волосам и натянул улыбку. В мотеле ждал Сэм, сидел на кровати, поджав ноги, и рисовал в блокноте. Увидев Дина, он поднял свои огромные, щенячьи, голодные глаза: — Ты долго, — сказал он тихо. — Встретил знакомого, заболтался, — Дин выложил на тумбочку пакеты. У них был пир! Молоко, хлопья, фарш, хлеб и даже маленькая шоколадка для Сэма. Глаза Сэма загорелись неподдельным огнем голодного переростка. — Откуда деньги? — Выиграл в покер у одного лоха в баре, — улыбнулся Дин. Улыбка вышла кривой, но Сэм не заметил, потому что он уже рвал обертку шоколадки, которую протянул старший брат. — Ты лучший, Дин! — Знаю, мелкий. Знаю. Дин немедля пошел в душ и включил горячую воду на максимум, насколько мог терпеть. Кипяток обжигал кожу, делая ее красной, как после ожога, а Дин тер себя мочалкой снова и снова. Тер лицо, тер губы, тер шею, тер грудь и мыло щипало ссадины. Он намыливал руки до скрипа, пытаясь стереть запах, который, казалось, въелся в каждую пору. Пахло дешевым мотельным мылом и все равно, все равно, казалось, что пахнет тем мужиком. Мальчишка встал под струю воды и позволил себе одну минуту слабости. Он прижался лбом к кафельной стене, и его затрясло. Просто судорожные выдохи, от которых сжималось горло, но ни единого всхлипа, ни единого звука. Дин ненавидел себя, ненавидел свой рот, который только что делал это. Ненавидел свои колени, которые стояли в грязи. Ненавидел деньги, которые лежали в кармане его куртки, пахнущие чужим потом. Но когда он вышел из душа, замотанный в полотенце, и увидел Сэма, неторопливо, со вкусом жующего шоколадку и смотрящего телик, ненависть отступила, сменилась чем-то холодным и пустым. — Вкусно? — спросил Дин, садясь рядом на кровать. — Ага, — Сэм улыбнулся, испачкав рот шоколадом. — Ты мой герой, Дин, — совсем еще маленький, такой открытый и смешной. Дин обнял брата, крепко, слишком крепко, и закрыл глаза. — Я всегда буду тебя защищать, Сэмми. Всегда. *** К семнадцати годам Дин стал профессионалом. Не в том смысле, который можно озвучить вслух, а в умении отделять тело от души. Он знал, в какие бары идти. Придорожные забегаловки, где пахнет жареным луком и дешевым виски, где в туалете вечно сломана задвижка, а на стоянке стоят фуры дальнобойщиков. Он знал, какую одежду надевать: потертую кожанку, которая делает плечи шире, и футболку с вырезом, под которой угадываются мышцы, накачанные отжиманиями в мотелях. Он знал, как садиться у стойки — чуть боком, чтобы свет падал на лицо, делая его старше. Но он никогда не привык к этому. Ни разу. Каждый раз, подходя к очередному мужику, Дин чувствовал один и тот же холод в животе, ледяной ком, который сжимался все сильнее, чем ближе была развязка. Он садился рядом, заказывал колу и начинал игру. — Скучно одному? — спрашивал он, чуть наклоняя голову. Улыбка. Прищур. Легкое касание плеча. Клиенты — Дин называл их про себя именно так, чтобы не думать, кто они на самом деле, всегда клевали. Одним было достаточно просто поболтать, и Дин уходил, чувствуя облегчение, граничащее с эйфорией. Но чаще они понимали намек правильно. Дин выработал правила. Никаких поцелуев, почти как в «Красотке», никаких рук на своем теле, только рот, только так. Он ненавидел, когда его трогали, когда чужие пальцы касались его затылка, сжимали волосы, направляли — внутри все переворачивалось от ярости, которую приходилось глотать вместе с остальным. Проглатывать и улыбаться. Самое отвратительное было даже не в самом процессе, а в том, что предшествовало. В том, как мужчины смотрели на него — с вожделением, с властью, с сознанием того, что этот молодой красивый парень сейчас встанет перед ними на колени за пачку мятых купюр. В их глазах Дин был вещью и он видел это каждый гребаный раз. Просто пользованным куском мяса. Он помнил одного. Дальнобойщик из Техаса, огромный, как медведь, с руками, покрытыми наколками. Пахло от него потом, соляркой и дешевым одеколоном, которым он пытался перебить первые два запаха. Они встретились в придорожном кафе. Мужчина заказал ему бургер и смотрел, как Дин ест, смотрел с маслянистой улыбкой, облизывая губы. — Люблю молодых, — сказал он. — У вас кожа гладкая. Дин жевал бургер и мечтал, чтобы он оказался отравленным. А потом была тесная, пропахшая соляркой и мужским телом кабина фуры. Дин стоял на коленях на жестком полу, и каждый камешек гравия, прилипший к коврику, впивался в колени. Мужик был унизительно грубым, гадко комментировал. Он все говорил и говорил о том, какой Дин хорошенький, какой у него умелый ротик. Дин закрыл глаза и считал про себя. Раз, два, три, четыре. Он считал выбоины на дороге, по которым прыгала фура, думая о том, что Сэмми, наверное, уже доел хлопья и смотрит телик. Когда все закончилось, Дин вытер рот, забрал деньги, вылез из кабины и его вырвало прямо на асфальт, под ноги, а в голове бесконечно крутились в мыслях комментарии мудака дальнобойщика. Хорошо, что было темно. Но в кармане куртки у него лежало целых пятьдесят баксом и грех было на такое жаловаться. Дин сплюнул горечь слюны и пошел в круглосуточную мойку при заправке. Там он простоял под ледяной водой, потому что горячая закончилась, но ледяная вода обжигала не хуже кипятка. Дин тер себя жесткой щеткой, которой моют шины, до крови на плечах. Он тер губы, пока они не начали саднить. Ему казалось, что запах спермы и пота въелся в его ноздри навечно, что, даже если он вырежет себе язык, все равно будет чувствовать этот привкус. В мотель он пришел под утро, когда Сэм еще спал, свернувшись калачиком, обняв подушку. На тумбочке лежал его рисунок — кривой домик и два человечка держащиеся за руки. Дин долго смотрел на рисунок. Потом перевел взгляд на свои руки, содранные щеткой, красные, пахнущие хлоркой. Дин лег на свою кровать, не раздеваясь, смотрел в потолок до рассвета, чувствуя, как между лопаток стекает капля воды с мокрых волос и улыбался. *** Дину было семнадцать с половиной и он уже считал себя ветераном уличного съема. «Красотка» стала почти ненавистна своим слащавым сюжетом. В его жизни не было Ричарда Гира, были только грязные мужики и счет в уме: сколько еще баксов до нормальной еды на неделю. В очередной раз оставшись с парой баксов и молчащим телефоном, без единого сообщения от отца, Дин отправился в бар. Он заметил нервного, высокого, тощего мужика с бегающими глазками после того, как немного потусил у бара со своей дешевой колой. Мужик сидел в углу, пил виски и смотрел на Дина не отрываясь. Дин подошел по отработанной привычке. — Скучно одному? — жеманно подмигнул он, старательно облизнув губы. Бизнес есть бизнес. Мужчина дернулся. — Садись. Сначала все шло по сценарию: пара пустых фраз, Дин допил колу, новый клиент кивнул на дверь. Они вышли на улицу, зашли за гаражи. Темно, холодно, пахнет бензином и мочой. Классика. Дин автоматически встал на колени и гравий впился в колени, как сотни раз до этого. Он расстегнул чужую ширинку и начал. — Ты, сука, — зашипел вдруг мужик, хватая Дина за волосы. — Думаешь, это легко? Думаешь, ты лучше меня? Ты просто шлюха дешевая! Он дернул Дина за волосы с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Дин дернулся, попытался вырваться, но хватка была до безумия крепкой. — Терпи, тварь! Ты за деньгами пришел? Так получай! Дин захлебывался, не мог дышать, его начало тошнить от того, как мерзкая горячая плоть зашла в глотку, а мужик только сильнее давил, нажимал, тыкал его лицом в себя. Было больно. Было страшно. Было так же мерзко, как в первый раз, только теперь к мерзости примешивалась липкая, животная паника. Но ведь Дин не был жертвой, он был охотником. Реакция сработала быстрее мысли и рука сама дернулась к поясу, где под курткой висел нож. Одним движением Дин вырвал себя из хватки, оставляя в кулаке мужчины клок своих волос, и вмазал ему локтем в пах. Чертов насильник взвыл, согнулся, и Дин, не давая ему опомниться, добавил раз, другой ногой по голове. Мудак рухнул лицом в асфальт и затих. Дин стоял над ним, тяжело дыша, вытирая разбитую губу. Руки тряслись, ноги подкашивались, а во рту было солено от крови и еще от той гадости, которую он не успел… Он сплюнул. Сплюнул еще раз. И не прошло и пары минут как Дин убегал. Не шел, а бежал, спотыкаясь, через пустыри, через дороги, не разбирая пути. В мотель он ворвался, как зверь, загнанный в клетку. Сэм спал. Дин заперся в ванной и включил воду. Горячую, на полную. Он встал под душ прямо в одежде и сидел там, на кафельном полу, сжимаясь в комок, пока вода не стала холодной. Он тер себя. Тер до крови, до содранной кожи. Он тер лицо, пытаясь стереть с губ прикосновение того ублюдка. Он тер руки, на которых остались синяки от хватки. Он тер грудь, плечи, шею. Мыло щипало раны. Ему казалось, что он никогда не отмоется, что грязь въелась под кожу, смешалась с кровью и костями. Он вышел через час. Сэм сидел на кровати, испуганный, с круглыми глазами. — Дин? Что случилось? — Не, нормально все, — голос Дина был хриплым, чужим. Сэм смотрел на его губу, на ссадину на скуле, на красные, стертые руки. И пускай этот долговязый щеночек был сонный и уставший, но он не был совсем уж слепым. — Ты подрался? — Пустяки, — Дин улыбнулся, но улыбка на губах вышла кривая, дерганая, почти безумная. — В баре заступился за одну красотку. Знаешь, как это бывает, Сэмми, рыцари на белом коне, все такое — Ты пахнешь… странно, — сказал Сэм, принюхиваясь и поглядывая на брата. — Не как обычно. Как-то… химией? — Это «Олд Спайс», мелкий. Новая формула. Убивает монстров наповал, — Дин рассмеялся. Смех вышел нервным, слишком громким. Дин смотрел на брата и чувствовал, как внутри него умирает еще один кусочек души. *** Годы спустя, когда Дин Винчестер станет взрослым мужчиной, когда он убьет сотни тварей, когда его руки будут по локоть в крови демонов и ангелов, он все равно иногда будет просыпаться посреди ночи. Ему будет сниться один и тот же сон: запах дешевого одеколона, хруст гравия под коленями и привкус, который невозможно отмыть. Он будет стоять под душем дольше, чем нужно. Сэм будет стучать в дверь: «Дин, ты там утонул?». А Дин будет смотреть на свои руки, морщинистые от воды, и видеть на них кровь не только монстров, но и ту, старую грязь, которую он так и не смог смыть. Он никогда не расскажет ни Сэму, ни Кастиэлю, никому. Эта тайна умрет вместе с ним, потому что Дин Винчестер — охотник, герой, спаситель мира — не может быть тем мальчишкой, который продавал себя за пару баксов, чтобы купить дешевые бургеры.