Пётр I и Хохмач

      Начиналось всё в год 1703-й, когда амбициозный царь Пётр Алексеевич Романов, прозванный Великим, прокладывал новые дороги и верфи на невских берегах. Он строил свой будущий Петербург, словно желая поднять из болот целый город, подобный сияющему видению. Молодой монарх был полон сил, идей и дерзких планов и порой эти планы казались чудесными даже для самих современников.       В один из весенних вечеров, когда серебристый свет луны переплетался со светом факелов молодых городских кварталов, Пётр Первый решил прогуляться у одноэтажных деревянных домиков на берегу Невы. Тишина тянулась над гладью воды, слышалось лишь далёкое поскрипывание корабельных мачт да гулкие голоса охраны.       Неожиданно в темном переулке метнулось голубоватое сияние. Пётр обернулся и увидел крохотное, ростом чуть ли не с кошку, существо. Оно присело возле бочонка, катящегося по булыжной мостовой, и пытаясь сбежать, громко фыркало. Царь тихонько шагнул вперёд, держа руку на шпаге, но так, чтобы не напугать это дивное создание.       — Эй, кто здесь? — спросил он, ощутив в груди странное волнение.       В ответ прозвучал негромкий смешок:       — Это я, Хохмач! — прошептало существо.       Глаза смурфа ярко блестели, а улыбка так и лучилась озорством, словно в его душе таилось несчётное множество весёлых историй. Пётр снял с головы треугольную шляпу и поклонился.              — Прошу прощения, любезный… Но я и представить не мог, что в моём новом городе встречу тебя — да ещё и среди ночи! Ты кто таков?       — Я Смурфик Хохмач. Живу в волшебной деревушке, далеко-далеко, за густым лесом, где летают розовые бабочки и растут невиданные цветы. Я открыл портал, чтобы заглянуть в ваш мир. Люблю приключения, новые места и… — он лукаво сощурился, — шутки!       В этот самый миг в сердце Петра что-то приятно дрогнуло, ведь давно никто не говорил с ним так легко, непосредственно и весело.       Через несколько дней, когда Хохмач уже освоился в палатах, царь приказал слугам пригласить невиданного гостя к трапезе во Дворец Меньшикова — первому каменному дворцу города. Роскошь блистала: сияли хрустальные канделябры, перламутровые бокалы были наполнены молодым венгерским вином. Знать столпилась в тронном зале, чтобы увидеть диковинного «маленького шута». Но как только Смурфик переступил порог, зазвенел его весёлый смешок.              — Что ж вы так напряжены? — воскликнул он, увидев встревоженных придворных. — Разве царская мода нынче велит носить хмурые лица?       Пётр, сидевший на возвышении, рассмеялся и жестом подозвал дорогого гостя. Под взглядами сотен глаз смурф уверенно прошагал по натёртому до блеска паркету и взобрался на подушку рядом с царём.       — Я вижу, твой юмор ещё краше, чем рассказывали, — молвил Пётр, улыбающийся крайне редко после долгих заседаний и споров о реформах. — Одари-ка нас своими остроумными историями.       Хохмач поведал о своих друзьях-смурфах, о папе Смурфе и Гаргамеше, который любит злые проделки. О том, как он сам разыгрывал братьев-смурфов, красил их шляпки в разные цвета. И дрогнули губы царя, а потом он расхохотался, да так звонко, что эхо прокатилось по высоким потолкам зала. В тот миг все поняли: вот оно, чудо. Больше всех это заметила Екатерина, ставшая вскоре великой супругой Петра. Она увидела, как в глазах её мужа вспыхивает свет и искренняя приязнь к голубокожему, необычному смельчаку.       После пира Пётр долго сидел в покоях и вспоминал каждую шутку Смурфика, каждый акцент, каждый лукавый взгляд. Тёплое чувство поднимало в душе волну покоя, которого так недоставало государю в нескончаемой череде забот.       Однажды, проснувшись ещё до рассвета, Пётр решил посетить свою корабельную верфь. Он пригласил Хохмача с собой, мол, посмотреть, как создаётся русский флот. Морские дела и судостроение царь любил неистово, с сердечным пылом.       В лучах рассвета они неспешно шли по деревянным настилам, где повсюду валялись обрубки досок, опилок и смола. Хохмач любопытно осматривал всё вокруг, прыгал с балки на балку, словно малый озорной котёнок, и профессиональные плотники весело встречали его, думая, что государь нарядил шута для поднятия настроения работникам. Но те, кто имел чуть более чуткое сердце, замечали: между царём и этим маленьким существом порой пробегал особый взгляд. Тёплый, нежный, словно у давно знакомых и очень близких людей.       — Чуднó всё это, — заговорил Хохмач, усаживаясь на гигантскую акадскую доску для будущего галерного корабля. — Вы строите такие огромные суда! А ведь они, как птицы на волнах, будут парить по морю ради вашей страны?       — Да, — кивнул Пётр, — я хочу, чтобы Россия была сильна и на суше, и на воде. Ответственность за это лежит на моих плечах. Но в глубине души люблю я и простоту ветра, ощущение свободы на палубе. Порой я устаю от бесконечных дворцовых церемоний, тяжёлых дум о боевых действиях…              Смурфик коснулся своей крохотной ладошкой руки царя.       — Тогда давай сегодня не думать ни о чём тяжёлом. Давай найдём место, чтоб поболтать о том, что радует сердце…       В этот миг Пётр осознал, как давно никто не предлагал ему «расслабиться» просто так. При всех обожаниях и страхах народа, при всей царской власти он всё же оставался человеком, которому тоже хочется чуточку беззаботности. Ему вдруг стало легко и приятно. Невидимая искра связывала его с голубым смурфом прочной нитью доверия.       Между тем в кулуарах дворца стали ходить слухи: мол, что это за диковинный коротышка, перед которым Пётр дорогу расстилает? Говорили: «Нужен ли царю какой-то шуточный иноземец?» Другие приплетали колдовство или заморские происки, намекая, будто Смурфик — чей-то шпион.       Особенно громко возмущался князь Головин — он считал, что царю неприлично «ласкаться» к «голубому бесёнку». Но Пётр только смеялся в ответ или отмахивался. Он уже чувствовал, что в глубине его души зарождается новое, ни на что не похожее чувство, для которого мнения бояр перестали иметь решающее значение. Екатерина, со своей женской чуткостью, однажды ночью спросила тихонько.       — Государь мой, вижу, как сердце твоё поёт, когда рядом этот смурфик. И хоть мы с тобой — одно целое, не ревную я: ведь ты в нём находишь то, чего тебе всегда недоставало. Свежесть на душе, свободу от тягот и забавность, которая напоминает детство. Мне лишь радостно, что ты счастлив.       Во взгляде её не было ни злобной ревности, ни досады — только мудрость. И Пётр, тронутый глубиной понимания, признался самому себе и Екатерине, хотя и не вслух, что сердце его действительно всё чаще и чаще жаждет присутствия смурфика.              Однажды, когда жара сменилась свежим ветром и в городе стали зацветать липы, Хохмач увёл Петра за городскую черту, показав ему тайную тропинку к ромашковому полю. Это было тихое место, усыпанное нежно-белыми цветами. Утренние росы ещё не успели высохнуть, и под ногами мягко похрустывали стебли.       — Знаешь, Пётр, — начал Хохмач, дотронувшись до лепестков ромашки, — в моём мире мы привыкли обсуждать чувства прямо. Я вижу, что ты один из самых сильных людей, можешь приказать, можешь менять целые государства, но устаёшь от всего этого.       — Да, — прошептал царь, присаживаясь рядом. — Я часто забываю простые радости из-за бремени власти. А ты… Ты являешься для меня каким-то невероятным лучом света, от которого сердце вдруг становится счастливым…       Смурфик улыбнулся, и его глазки заблестели.              — В моём мире есть закон: мы смурфы любим тех, с кем нас связывает искренность и теплота. Любовь бывает разной — радостной дрожью, дружбой, нежностью. И, кажется, во мне что-то дрожит при встрече с тобой, царь.       Он робко дотронулся до ладони Петра, и тот осторожно сжал его маленькую ручку в своей большой царской руке. Взгляд Петра вдруг озарился нежным чувством, которое трудно назвать иным словом, кроме любви. Так два разных мира — мир великого реформатора и мир маленького волшебного существа — переплелись в тихой красоте ромашкового поля.

***

      Летний сад, любимое детище Петра, был полон скульптур и зелени. Там царь любил прогуливаться, любуясь стройными аллеями. К нему обычно стекалась знать и иностранцы, чтобы изредка обсуждать политику, но в этот раз Пётр попросил оставить его наедине со Хохмачом.       — Пора, наконец, показать тебе, как я вижу прекрасное, — молвил государь, ведя смурфа к одной из ажурных беседок. — Я вложил душу, чтобы превратить это болото в нечто необыкновенное. Если заглянуть вглубь сада, почувствуешь дух новой России.       Они уселись на скамье у фонтанов, неспешно постукивала вода, брызги переливались в солнечных лучах. Смурфик смотрел на эти выверенные формы, на высокие статуи античных богов, на ухоженные аллеи — и поражался тому, как человек способен так вдохновенно возводить красоту вокруг.       — Я, бывает, мечтаю, что однажды мы сможем отправиться вдвоём на корабле, — сказал Пётр, всматриваясь в воды фонтана, — и нет вокруг ни шума двора, ни военных походов. Только ты и я, да самый бескрайний морской простор.       Хохмач склонил голубую головку.       — Почему бы и нет, царь? Если кто и может исполнить невероятное, так это Пётр Великий. А я — отважный смурф, готовый воплотить любую шутку или приключение.       Тонкая рука Смурфика легла на руку царя, и тот впервые ощутил, как время словно остановилось.

***

      Осенью Пётр устроил во дворце большой приём, куда были приглашены вельможи, дворяне, иностранные дипломаты и лучшие артисты того времени. Столы ломились от яств, повара соревновались в мастерстве, музыка лилась из скрипок да клавесинов. И в самом центре пира находился маленький Хохмач — в специально сшитом для него наряде из шёлка и парчи. Он сверкал, словно обитатель сказочного царства. Когда все было в самом разгаре, Хохмач вдруг с улыбкой запрыгнул на стол и произнёс маленькую речь.              — Дамы и господа, я издалека, из Смурф-лесa, прибыл сюда, дабы показать вам цвет моих шуток! Смейтесь, танцуйте, веселитесь! Ведь жить надо так, чтобы сердце пело.       Присутствующие ахнули от подобной дерзости — выступать с застолья никто не смел, да ещё и при царе. Но Пётр был очарован, он любовался грацией своего друга и хлопал в ладоши, призывая публику поддержать эту импровизацию. Зал наполнился восторгом.       Однако не все разделяли радость царя. Придворные клеветники шёпотом говорили, что царь дарует смурфику слишком много привилегий: «Ох, не к добру эта близость!» — шептали одни. — «А вдруг он колдун? А вдруг гипноз?» — вторили другие.       Но чудесная атмосфера того вечера пересилила злословие. Ведь смех, который дарил Смурфик Хохмач, действовал почти магически, заставляя забыть о зависти. Даже дипломат из Франции, всегда хмурый, вдруг от души расхохотался, упав на бархатное кресло.       Вскоре пришла весть о важном военном конфликте на западной границе. Царю пришлось покинуть Петербург и отправиться на несколько месяцев в поход. Смурфик остался во дворце. Он помогал Екатерине подбадривать слуг и воинов, рассказывая им сказки о смурфах и о том, что добро всегда побеждает зло.       Однако сердцу Смурфика становилось всё тревожнее: Пётр упорно не писал писем. Новости становились всё более отрывочными. Время шло, зима вступала в свои права, снег укрывал город, река Нева сковывалась льдом. А смурфик скучал по Петру — по его громкому смеху, по его внезапным идеям.       Наконец, в одно снежное воскресенье у ворот дворца затрубили трубы. Пётр вернулся! Он вошел в зал, утомлённый, в походном мундире, с морщинками усталости на лице, но с прежним блеском в глазах. В тот же миг Смурфик Хохмач, забыв про этикет, стремглав побежал к нему, едва не поскользнувшись на мраморном полу. Царь увидел его — и взаимно сделал шаг навстречу. Они обнялись крепко-крепко: большая царская рука сжала хрупкое, но родное голубое тельце.       — Прости, что отсутствовал так долго, — прошептал Пётр. — Дела были суровы. Но всю дорогу я помнил о тебе — и лишь мысль о твоём голосе, о твоём озорстве поддерживала меня в долгих походах.       Хохмач улыбнулся сквозь слёзы радости:       — Я знал, что ты вернёшься. Смурфы всегда верят в свет. А как же иначе?       Шло время. Петербург рос и хорошел: поднимались первые каменные постройки, украшая берега каналов, налаживалась мануфактура, открывались новые училища. Смурфик Хохмач оставался рядом с Петром. Их отношения стали таким глубинным источником нежности и дружбы, что люди, чуткие к настроениям правителя, чувствовали: государь помягчел. Он всё ещё был строг и требователен, но в его взгляде появился свет, будто за льдом суровости оттаяла живительная вода.       Но однажды ночью во дворце раздались тихие шаги. Пётр, сытый после пира, уже дремал в постели, как вдруг перед ним возник Хохмач. Глаза смурфа беспокойно поблёскивали.       — Пётр, мне надо… — он сглотнул, не находя слов. — Надо ненадолго вернуться в мою деревню. Мои братья-смурфы прислали знак, что в их мире началась большая беда. Мне нужно помочь, а потом я вернусь.       Слова «я вернусь» как будто успокоили царя, хотя в груди у него на миг сжалось сердце. Он встал и подошёл к смурфику.       — Когда ты уезжаешь?       — Прямо сейчас, — тихо сказал Хохмач. — Портал открылся в одном из дальних углов сада, и он не будет ждать долго.       — Я пойду с тобой.       — Нельзя, — вздохнул смурф. — В мире смурфов действует другая магия, ты не пройдёшь сквозь портал. Прости меня.       Они немую минуту стояли в полутьме опочивальни, при свете одинокой свечи. Потом Пётр крепко прижал голубого дружка к груди. По щеке царя текла одинокая слеза — редкий, почти невозможный символ огромных чувств в сердце могучего властителя.       — Возвращайся… — прошептал Пётр. — Возвращайся скорей.       Смурфик сжал его пальцы и тихо исчез, словно растаял в сумерках, оставив за собой лёгкий аромат утреннего ветра и едва уловимый звон колокольчика.       Прошли недели, месяцы… Хохмач не возвращался. Пётр тосковал, заглядывая вечерами в Летний сад, надеясь увидеть голубое лицо смурфа. Наконец, он велел поставить там мраморную скамью и вырезать на ней изящный узор в форме маленькой шапочки — память о том, кто однажды согрел его сердце. Царь всё чаще ходил в уединении между статуй, мог надолго задуматься, сидя в сумерках, и шёпотом звал: «Хохмач, где ты?»       Иногда ему казалось, что смурфик оживает в мыслях. И тогда Пётр улыбался сам себе, чувствуя, как сердце снова бьётся молодо. Люди видели, что улыбка царя — по-прежнему ироничная, и порой даже ядовитая — всё же наполнена теплом. Но они не догадывались, кого он ждёт и почему глаза его смотрят вдаль, за границы этого мира.       Шли годы. Настало время великих реформ. Страна менялась, строились школы, Академия наук, корабли курсировали между странами, неся флаг России. Пётр уставал от государственных забот, но продолжал трудиться, обустраивая новую столицу, словно ожидая, что должен доделать что-то важное — прежде чем вернётся его маленький друг.       И в один незабываемый вечер, когда над Невой розовел закат, послышалось едва уловимое шуршание шагов за спиной царя. Пётр обернулся — и не поверил своим глазам. К нему спешил тот самый Смурфик Хохмач, с неизменной дерзкой улыбкой! Он был по-прежнему таким же озорным, словно не пролегло меж этими встречами бесконечных дней.       — Я вернулся, Пётр! — громко крикнул Хохмач. — Прости за долгий путь: приключения в моём лесу заняли много времени. Но я не мог не прийти к тебе вновь.       Всего мгновение и голубой человечек уже был в объятиях царя. Пётр бессильно рассмеялся, а в глубине его могучего голоса звучали слёзы. Всем, кто видел их тогда, казалось, что два непохожих существа объединила незримая чарующая сила — сильнее, чем логика и здравый смысл, сильнее, чем страх перед судами и сплетнями. То была незапятнанная радость встречи.       Они вместе пошли по улицам уже расцветающего Петербурга, и народ благоговейно расступался перед царём, а следом бросал изумлённые взгляды на смешливого смурфа. Но никто не смел возразить: в сияющих глазах Петра виднелось счастливое величие, которое не перечеркнут никакие разговоры.       И пусть в официальных канонах истории не написано о маленьком голубом соратнике Петра Великого. Пусть летописи молчат о мистическом портале в мир смурфов. Однако в душах людей, которые жили тогда у Невы, навсегда осталась память о невероятном ощущении счастья, парившем над новорожденной столицей. Говорили, что на редких досках для кораблей находили вырезанные буквы «П» и «Х» — свидетельство тайной, не оглашаемой миру, но от того не менее искренней связи.       Так и завершилась — и не завершилась — эта история, породившая новую легенду города на Неве. История о том, как великий реформатор-царь и крошечный волшебный смурф сумели преодолеть все границы. Они связали царский трон и чудесный лес, реформы и озорство, холодный блеск короны и горячее дыхание любви. И всякий раз, когда серый петербургский небосвод вдруг озаряется нежным голубоватым отблеском, люди шёпотом говорят: «Верно, это Хохмач навещает Петра…» И в эти мгновения, казалось бы, неизбежная суета столицы отступает, уступая место тихой, но всепобеждающей магии настоящего чувства.