Заплести тебе волосы?

Александр терпеть не мог лепить людей. У него, превосходного скульптора и мастера своего дела, это просто не получалось — он идеально знал теорию, но никак не мог применить эти знания на практике. Скульптуры людей, которые он создавал, получались неживые. Нельзя точно описать то чувство отчаяния, которые испытывал он, когда смотрел на своё творение и понимал, что это ‌н‌е‌ ‌т‌о‌. Нельзя описать и то, что конкретно не устраивало его в своих работах, ведь выходили они идеальными — рука искусного творца предавала камню мельчайшие детали. Горбинка на носу, едва заметный шрам на щеке, прочие неровности кожи — ничего не скрывалось от его меткого глаза, никакие крупицы внешности не были забыты при создании скульптуры. Было упущено что-то совершенно иное, что-то настолько важное, что без этого статуя выглядела незавершённой. Камень оставался всё таким же камнем, каким и был изначально, только у него появлялась огранка. Вид. Фигура. Камень как камень, только теперь — человек-камень. Как он сам. Когда работаешь над своими скульптурами круглосуточно, сам понемногу превращаешься в одну из них: почти не двигаешься, чтобы рука не дрогнула; почти не видишь света, пока не выносишь фигуры на сушку на веранду; почти не ходишь в душ и не следишь за собой, потому что... А зачем? Белого света не видишь, ведь белое под пальцами и инструментами. Или не белое. Глина, мрамор, бронза, дерево — нет большой разницы, главное, чтобы оплатили расходники и дали подробное описание желаемого, чтобы творение стало живым. Только люди не оживали. Оставались бездушными кусками материалов. Саша терпеть не мог лепить скульптуры людей, но делал это неоднократно и раз за разом надеялся получить иной результат. Он всего себя посвящал работе, сутками напролет засиживаясь в мастерской и выпадая из жизни на месяцы. В такие моменты ему и вовсе казалось, что вся его жизнь и состоит из этой тесной комнатушке, заставленной материалами и заваленной инструментами — нет ничего, кроме его рук, из сырья создающих что-то прекрасное, и жёлтого света от лампочки над немытой и нестриженной головой. С непередаваемым вдохновением творец погружался в создание, прорабатывал каждую линию и черту, чтобы в конце... вновь разочароваться в том, что у него вышло. Прямо как сейчас. Перед ним — свежая статуя парня. Почти завершенная, почти готовая, почти идеальная. Не хватает какого-то «почти», а какого — Саша не может понять, раз за разом обходя скульптуру и осматривая её. «Свитер» статуи добротный, проработанный до самых мелких ворсинок и точно связанный заботливой бабушкиной рукой — пальцы так и тянутся провести по складкам. Мозг отказывается воспринимать, что коснулся чего-то твердого. Волосы кажутся мягкими. Непослушные, они торчат во все стороны, манят коснуться и взъерошить ещё сильнее. Лицо скульптуры хулиганское — такими лицами обладают гопники или беспризорные ребята, сбежавшие из своих домов в поисках лучшей жизни, тепла, света, крова. И тепло, и свет, и кров у статуи есть. Он — этот паренёк — почти идеален. Почти. Какой-то недочёт кроется за закрытыми веками, что-то не так с плотно сжатыми губами, какая-то проблема затаилась в тонких пальцах... Саша рассматривает скульптуру так усердно, что у него начинают слезиться глаза. — Что-то не так, — в пустоту шепчет он, лбом уткнувшись в плечо своего творения. Он так безобразно сильно устал. Сколько бы Алиновский ни пытался создавать статуи людей, всё неизменно оказывалось не так в самом конце работы. Работам чего-то не хватало! Не хватало какой-то дурацкой мелочи, а какой — совсем непонятно. — Что же с тобой не так? — еле слышно и совсем отчаянно — Саша чувствует себя ребёнком, которому не купили обещанную за старания конфету. — Чего тебе не хватает, а? — спрашивает он, и по щеке его, измазанной глиной, скатывается на статую первая слеза. Ничего. Ничего не происходит. А Саша не сдаётся. Саша упёртый, Саша тоже каменный: берётся за кисти и краски. Помедлив, кисти откладывает куда подальше. Пальцы пачкаются разными цветами, разносят эти цвета-цветы по белой статуе. Волосы — ярко-ярко рыжим; кожа — молочной и парой щелчков пальцами — веснушчатой; джинсы — тёмно-синими; кеды — красными с проблесками грязи; свитер — всеми радужными цветами, аляповатыми кляксами, потёртостями и шероховатостями. Губы... Красный заканчивается. Саша смотрит на пустые банки, на свои измазанные пальцы, на уже засохшую краску на статуе — хочешь-не хочешь, а растереть и взять хоть чуть-чуть не получится. — И вот попробуй после этого не стать идеалом, — шипит он, вытирая злые слёзы и раскусывая губы. Кровь алыми струйками стекает по подбородку. Рот накрывает холодный и безжизненный, мажет блядским алым. «Этому сорванцу подойдёт», — думает зло Саша, а потом шипит болезненно и растерянно хватает воздухом рот. — Эй, глиномес. Ты чё наделал? — спрашивает у него незнакомый — знакомый; сам же слепил — парнишка, ощупывая свои губы искусанными пальцами. Вертит головой, осматривая мастерскую. Склоняет её к плечу, разглядывая уже Сашу. Саша... Молчит. Не знает, что сказать. Наверное, нужно набрать в скорую психиатрическую — совсем заработался, видимо, галлюцинации на фоне нервного срыва. Ещё и рёбра болят, наверное, сердце. Не может это быть от толчка ожившей статуи. Статуи не оживают. Матвею, который больше и не статуя, на это чхать с высокой колокольни. Ему главное, чтобы его создатель-освободитель сейчас не вырубился тут от стресса, но у Корецкого с поддержкой и объяснениями всегда туго: — Так, мужик, смотри. Вон в той глине, из которой ты меня вымесил, были частички моего праха, понимаешь? — говорит он медленно и аккуратно. Приближается парой быстрых шагов, холодными руками хватается за плечи: мало ли, реально сейчас грохнется. — Оживил, поздравляю... Заплести тебе волосы? Выглядишь, как бомж какой-то. И Саша не сопротивляется. В кои-то веки статуя человека, сделанная его руками, ожила. Может, лишь в виде галлюцинации, но ожила.