Мой папа пил

Мне было когда-то несколько лет, Я их не помню, совсем ничего. Мне просто ещё не знаком интернет, Я просто ещё не злюсь на него. Не помню, ни капли. Малейшей детали Не сохранил мой маленький мозг. Я верю, мне идеальным его описали, В альбоме детсадовском сохранился тот лоск. Я смеюсь маленькая в огромных руках. Сильных, наверное? Знаю, что в сильных – Он меня в пластиковой ванне купал, Как в мелодраммах. В противно ванильных. Не помню тепла, не помню защиты, Не помню и грамма отцовской любви. Наверное, я была бы богаче элиты, Проживи я хоть слово из этой строфы. Но я же, правда, жила, это наглая ложь, Этого просто не осталось во мне. Память и ненависть. Их жестокий грабёж Слишком поздно вернул главный долг в тишине. Я помню сейчас и помнила раньше, Умоляла себя насильно забыть. Я справлялась, становилась всё старше, Чтобы сейчас себя слезами умыть. Яркое детство с паршивыми лучиками: Мы гуляли, я никогда не спадала с перил, Мы играли в индейцев поздними сумерками, Я смеялась, потому что мой папа не пил. А, может, и пил, я не знаю, не помню. Мне всегда просто было весело с ним. На море и дома – моя память бездонна. От него всегда пахло чем-то мужским. Его красные щёки, неуклюжие жесты, Глаза, как стекло, и, как в мультике, речь. Он не проходил от меня алко-тесты, Мог только устало ненадолго прилечь. Это потом на кухне мама кричала, Долго и громко ругала его. Я под стол прятаться быстрее бежала, Правда, не помню, пугаясь кого. Не повезло мне, что стол был на кухне, Что чей-то кулак по крыше попал, Что мамин голос вторил: "Опухни", Что я запомнила первый скандал. И дальше так быстро, я снова не помню, Мы переехали, а папа отстал. Я бегала там, среди глухих комнат, Не помню, как он иногда приезжал. Мама спрашивала, почему я говорю его имя, А я не помню, что говорила слово "отец". Я не знала тогда, почему зову его "Дима". Мне, наверно, никто не дал образец. Я не уверена, что всё это — правда. Фантазия давно мой главный конёк. Не помню, откуда взялась баррикада И когда дедушке стал ненавистен зятёк. Просто веселье одномоментно закончилось. Я и стенки узнали, что такое акрил, Мне не нравился запах за диваном флакончика. Я толком не знала, что мой папа пил. Однажды мне стало почти четырнадцать лет. Я их помню, но не уверена, что прямо до дыр. Я почти научилась наводить марафет И выучила каждый в округе трактир. Мне было страшно идти с кем-то из школы, Я знала: он пьяный и побежит из угла. Его концерты мне нервы мололи, А я ненавидела смотреть в зеркала. Каждому умнику нужно же вставить: "Вы так похожи, одна кровь так видна", Я себя всё неистово пыталась исправить. Я не помню, но кажется, была также пьяна. Что угодно, быстрее, лишь бы отречься, Не быть родней этой грязной свиньи. Мне хватало секунды, чтобы зажечься И начать кричать на него со спины. Я плакала ночью и пряталась в шкаф, Разрывала проводные наушники. Я вылетала из комнаты, нос смело задрав, Стояла пред ним, плевать, безоружная. Мне нужно было доказать, как права, Как мучалась в каждые праздники. Сказать, что я совсем не жду Рождества, Не понимая, что мы – соучастники. Хвастаться каждому сломанным пальцем Стало кредом малявки без чести. Она не кричала, закрыв одеяльцем, Все страхи попрятанные в маленькой мести. Он замахнулся или руку поднял? Уже никто ответа не знает. Только я знаю, кто первый стрелял И в панике судорожной имя меняет. Имя осталось, как и дата в архивах: Мы геном повязаны, да смыслом всевысшим. Он что-то про Сириус несёт в рецедивах, А я реагирую только в гневе зависшем. Мои восемнадцать – мой снежный апрель. Его – погрязший в пьянках октябрь. Только услышу, иду на дуэль. Ведь он меня бесит, он до ужаса храбр. Потому что мне страшно, потому что ублюдок Вечером в стену метает ножи. Я молчать не могу больше двух суток О том, что друзья его только бомжи. Он крошит ударом гипсокартон, Я пью первый раз в летних кустах. Мама плачет, вроде, как фон. Он отключается под домом в цветах. Редко меня пробивает на дрожь, Когда я печатаю: "Тяпнем винца?". Я не верю, что мой облик так сильно похож. Я теряю себя, лишившись отца. Мне почти исполнилось восемнадцать, Я школу заканчиваю, мне светит медаль. Я мечтаю увидеть в себе ленинградца, Только мною уже забыта мораль. Я прелестная милая школьница, Курю за забором и напиваюсь в умат. Если останусь, я вижу покойницу, Которой уже привычен формат: Вернуться с уроков, выгнать шоблу из дома, Пару часов на отца покричать, Зло посмеяться после его перелома, А о детстве не сметь и мечтать. Зачем, если я знаю, кто он такой? Кто испортил мне жизнь не начавшуюся, Кто законченный, пропитый, больной, Кто дочь потерял распрощавшуюся. Мне противен один только взгляд, Смотреть на глаза его, иногда трезвые. Я ценю искренне его маленький вклад И бросить (меня) попытки две резвые. Я правда просила, сквозь слезы и сопли, Пыталась дать шанс, разрывая лёгкие. Но его облик навечно в водке затоплен И мне не интересны клятвы убогие. На день рождения я мешаю водку и брют. Мне плевать, если мама осудит. Её бесы с призванием всё равно перепьют. Я уже знаю: поворчит и забудет. Мне плевать на него, мне плевать на семью. У меня её не было, так получилось. Я давно уже слёз толком не лью, Так, иногда, если что-то случилось. Не с ним, не дай бог, только со мной, Жалко мне искренне только себя. Я вырощена громко орущей толпой, Что также, как все, жестоко глупа. Я варилась в промозглом чёрном котле, Находила покой в придуманных образах. Мне хотелось кричать от боли в кремле И напоминать иногда, что я, всё-таки, добрая. Жестокая, чёрствая, холодная дрянь, Подступиться к которой почти невозможно. Такой ты сделал меня, папа, ну, глянь! У тебя слёзы? Ух ты, тебе тошно? Тебе больно слышать, как родная дочь Тебя сутками, как черта, проклинает? Ты не печалься, головы не морочь. Нет её, белочка это, знаю. Пугает. Пугает точно также, как ты меня раньше. Криком, в стену ударами, глазами звериными. А что, давай встретимся в новом реванше? Я покажу, уничтожу устами невинными. Да нет, мне плевать, я давно не хочу. Слишком много уже успела сказать. Я, уезжая, от счастья вскачу, Наконец, перестану себе нервы трепать. Мне скоро исполнится двадцать один. Я почти забыла домашний кошмар. Мне всё больше привычен гормон эндорфин. Я совсем лениво посещаю пивбар. Мне не интересны адреналин и пьянки, Я замужем, строю семью, настоящую. Забываю текст песни о шаткой стремянке, Раньше в душе постоянно бурлящую. На Новый год я впервые плачу от счастья, А не от привычных разборок под магический бой. Я радуюсь, ощущая силу огромного расстоянья, Я забываю пробирающее слово "бухой". Но это жизнь, жизнь не может так резко меняться. Мама по телефону вещает, не пьёт. И это будет сейчас поощряться? Меня одно "не" ножом в сердце убьёт. Почему сейчас? Почему не тогда, Когда я рыдала, надрываясь в истерике? Я эту мерзость не прощу никогда, Не признаю раскаяния даже в смертнике. Почему сейчас, почему, когда я ушла? Почему моих слёз не хватало для мужского, Одно мужского поступка, да сгори он дотла, Я не возьму, не признаю такого простого, Животного страха в ожиданьи конца. Это нечестно, меня предали, высмеяли, Заставляют простить без капли воли лжеца, Забыть зимой отпущенные слезы изморози. Я злюсь, а время идёт, мама рассказывает: Ему хуже, в больнице, чаще, чем дома. Она ещё мне что-то смело указывает. А я порвать хочу те теплые страницы альбома, Мне больно, больно, как никогда, Он, всё-таки, любит. Не меня, а себя. На белой постели нет и доли стыда. Мама шепчет: "Он спрашивает про тебя". Почему не тогда, лет десять назад, Почему только, когда понял, что умирает? Диагнозы растут, но совсем невпопад. Мне плевать, меня уже не сломает. Я просто живу в ожидании звонка, И он не будит, встречает чуть позже полуночи. Я знала и чувствовала, я-то трезва. Сирота на половину, ещё совсем юная. Январь, его начало. Он умер под Рождество. Если честно, это даже немного смешно. Я, наконец, вычеркнула позорящее родство, И число восемнадцать теперь только моё. Я стою в церкви, смотрю на восковую маску: Ну да, его лицо, что-то чувствую? Ничего. Скорее, переживаю удивительную развязку. Не понимаю, почему так много народу пришло. Кто они все? У него нет друзей, он – дно человеческое. Но я узнаю, я их знаю, черт, я даже по ним скучаю. Меня пугает тепло от толпы странно встреченное. Не убегаю, не огрызаюсь. Привыкаю. Они все говорят, что он хороший, А мне перекричать хочется каждого. Они все говорят, что я похожа, А мне почему-то не противно от сказанного. Это страшное чувство долбится через баррикаду, Прорывает окно только далеко, дома, уже не рядом. Я не понимаю, почему вспоминаю каждую дату. Каждый день, когда я – маленькая. Когда он – мой папа. Двадцать без одного. Питер. Февраль. Зачем пишу сейчас это — не знаю. Вижу во сне большую тень, велосипеда педаль. У меня просто не было папы. Я, может, немного скучаю.