Weightlessness/Невесомость

Невесомость

Глава 8

Кое-как разлепив глаза, Пак с трудом попытался оторвать голову от подушки, но та, будто налитая свинцом, не поддавалась с первой попытки, утягивая мужчину обратно в тяжёлую вязкость, в которой не было ни сна, ни покоя, лишь обрывки мыслей, вспыхивающих и тут же гаснущих, оставляющих после себя натуральный неприятный осадок на корне языка, как от горького, пережжённого кофе. В висках пульсировало так, словно десятки церковных колоколов били прямо внутри черепной коробки, не давая сосредоточиться ни на чём одном, рассыпая внимание майора на мелкие осколки, которые болезненно царапали изнутри. Помучавшись так ещё несколько минут, Чимин всё-таки заставляет себя приподняться, упираясь локтем в матрас, но в этот момент мир перед глазами натурально плывёт и искажается, прежде чем снова, после глубокого вдоха, возвращается обратно серым, холодным пятном, но таким безжалостно реальным. Казалось бы, наступил новый, солнечный день, такой же, как и вчера, но к его огромному разочарованию, всё стало гораздо хуже, потому что теперь к усталости примешивается осознание того, что он сделал, осознание того, что позволил себе допустить, то, что так глупо позволил случиться страшному. Мысли, одна за другой, начинают выстраиваться в прочную цепь, и с каждой следующей звено затягивается туже, сдавливая изнутри. Майор ведь всё понимал с самого начала, с того самого момента, как позволил себе задержать взгляд чуть дольше положенного, как допустил лишнюю интонацию, лишнюю паузу, лишний шаг навстречу. Он знал, чем это закончится. Знал. И всё равно пошёл дальше. Какого чёрта? Где в тот момент была его выдержка, его привычный холодный расчёт? Где, чёрт возьми, затерялись те болезненные воспоминания о пережитом прошлом опыте, которые столько лет помогали мужчине не сорваться с места в карьер и не оступиться снова? Кое-как смахивая с себя остатки беспокойного сна, Пак, сквозь замыленный взгляд едва разлепившихся глаз, оглядывает до мельчайших деталей знакомое помещение, в котором просыпался сотни раз до этого дня, но, кажется ещё ни одно утро не было настолько нежеланным. Набатом не только в голове, но и в учащенном пульсе буквально звенит чёткое убеждение, что он не имел права так поступать. Не имел права даже мысли допускать о том, что может позволить себе преступить черту. Майор Пак должен был быть для него командиром, учителем, наставником, тем, на кого можно и нужно равняться, а не тем, о кого можно обжечься. И что в итоге? Сам же и допустил такой несусветный проёб, пойдя на поводу у собственных и чужих желаний. Идиот! Безответственный, слепой идиот, который решил, что может позволить себе слабость там, где за подобные ошибки не платят выговорами, а ломают за них жизни. И, кажется одну такую майор сломал собственноручно. Чимин медленно проводит ладонью по лицу, желая стереть с себя это удручающее, захватившее его в свой плен состояние, это мерзкое ощущение полного провала. Но как бы Пак не силился отмахнуться от самого себя, чувство собственной никчемности и патовости ситуации не исчезает, а наоборот, липкостью древесной смолы въедается так глубоко под кожу, что мгновенно прорастает там сухими лозами, с силой натягивая и без того потрескивающие от натяжения нервные окончания. Кажется, остановить этот процесс уже невозможно. И где-то на самом дне сознания, под всем этим шумом, под гулом самобичевания, пульсирует одно-единственное решение, которое представляется сейчас для мужчины единственно верным: при любом исходе немедленно всё остановить. Прекратить эту связь с курсантом, чего бы ему это не стоило. Поставить жирную точку здесь и сейчас, без каких-либо вариантов, пока не стало окончательно поздно, пока ещё есть хоть призрачный шанс вытащить их обоих из-под удара и не дать этой связи окончательно утянуть их на дно, где уже не будет ни нужды, ни возможности что-либо исправлять. Вырвать. Выжечь. Уничтожить в себе это так неожиданно вспыхнувшее чувство, распространяющее тепло по венам, которое, как назло, оказалось гораздо сильнее, чем майор рассчитывал. Эта «зараза» просочилась в каждую клеточку тела майора, как долгожданная дождевая вода в сухую землю, так легко и быстро, что он даже не успел это как следует осознать. Хотя… Очевидно поздно. Чимин коротко и беззвучно усмехается, утыкаясь взглядом в пустоту перед собой. По всем пунктам — полный, безоговорочный провал. Он уже поставил под угрозу всё, и прежде всего — Чонгука. Сам до конца не понимает почему, но это единственное, что сейчас имеет для него значение. Благополучие младшего лейтенанта Чона. Нужно что-то срочно предпринять. Ну, или хотя бы попытаться что-то сделать. Поэтому, не давая себе возможности продолжать самоуничтожаться, майор медленно выпрямляется, заставляя себя окончательно выйти из этого состояния, собирая остатки самообладания в кулак. Внутри тела чувствуется легкая, холодная дрожь, но не смотря на неприятные ощущения, мужчина чётко и без права на малейшие сомнения, жёстко фиксирует: между ним и Чоном всё будет кончено. Уже кончено. Не теряя больше ни единой минуты, Чимин приводит себя в надлежащий вид и, как на плаху, но с твёрдой решимостью направляется прямиком к подполковнику, заведомо зная, что тот точно будет у себя в кабинете ещё задолго до начала рабочего дня. За столько лет совместной службы он выучил многие повадки, реакции и даже негласные ритуалы Намджуна наизусть. Пак решает, что ему срочно нужно с Намджуном поговорить и будь что будет. Идя по коридору административного корпуса, майор сталкивается почти лоб в лоб с Ли, который какого-то хрена, ни свет ни заря, топчется около своего кабинета. Караулит? Что-то выжидает? Ловит момент? Насрать. Ни один мускул на лице Чимина не меняет своей формы и выражения, кажется, даже ни одним нервным окончанием он не содрогается от этой встречи, проходя мимо Джихуна точно мираж, как тяжёлое судно, устойчиво и мягко плывущее по густым водам океана, не реагируя ни на зарождающийся шторм, ни на скрытые под поверхностью течения водовороты, а Ли — лишь прозрачное привидение, не заслуживающее даже мимолётного взгляда. Для Чимина его просто нет. Джихун же, едва учуяв в воздухе тот самый предгрозовой привкус, то густое, металлическое напряжение, оседающее на языке, исходящее от майора и вот-вот готовое обрушиться на его голову, с каким-то извращённым удовольствием втягивает носом этот мимолётный шлейф, позволяя ему проникнуть глубже под кожу, разойтись по венам, как медленно действующий яд, когда Пак проходит мимо, точно тяжёлый ледокол, не остановившись ни на секунду. Ли не сдерживается и тут же выпаливает негромко, но достаточно, чтобы Чимин, даже не сбавляя шага, точно услышал каждое слово: — Даже не пытайся выдумывать небылицы, майор. У тебя ничего не выйдет. Тебе и твоему ручному щенку конец. Но ни малейшей реакции даже на такую откровенную угрозу не следует: ни мелькнувшего взгляда, ни замедляющегося шага, ни напряжения в плечах, и от этого Джихуна буквально подбрасывает изнутри. Он уже почти было срывается с места, готовый рвануть следом и не дать майору дойти до намеченной точки, куда бы тот ни направлялся, схватить, развернуть, прижать к стене, вцепиться в горло и любым доступным способом стереть с такого красивого, но такого безразличного лица эту невыносимую, вымораживающую уверенность, от которой у него самого сводит пальцы до тремора. Но, не желая устраивать сцену на глазах у возможных свидетелей, инспектор в последний момент сдерживается, лишь с резкостью дикой пантеры толкает ладонью дверь своего кабинета и скрывается внутри, захлопывая её гораздо громче, чем следовало бы, вымещая таким образом на кусок дерева разгорающиеся внутри него неприятные, раздирающие эмоции, оставляя за собой дрожь в воздухе и глухое эхо раздражения. Ему нужно время. Несколько минут, чтобы собрать себя и продумать следующий ход, потому что с этой самой минуты, он уверен в этом абсолютно, всё в этом месте окончательно меняется. Спокойные, предсказуемые деньки, в которых каждая деталь была на своём месте, а любые отклонения гасились на корню, остались где-то там, по ту сторону вчерашнего дня. Теперь же эта безупречная система дала трещину, но уже сейчас ясно, что она будет расползаться и дальше, ломая привычный порядок.

***

Дверь кабинета подполковника поддаётся с тихим, вежливым щелчком, и Пак, переступив порог, на долю секунды замирает, давая себе последний шанс развернуться и уйти, но, конечно же, не пользуется им. Намджун же, не поднимая головы сразу, будто и не удивился вовсе, будто так и должно было быть, чтобы майор оказался здесь и сейчас. Ким стоит у стола, опираясь ладонями о его поверхность, взглядом скользит по каким-то бумагам, задерживается на них, при этом не читая ни строки. И только спустя короткую паузу он всё же выпрямляется, переводя взгляд на вошедшего. — Я как раз собирался тебя вызвать, — спокойно, но с той самой едва уловимой тяжестью в голосе, произносит подполковник. — А ты, как всегда, предусмотрителен. Не заставил себя долго ждать. Чимин едва заметно усмехается краем губ, но в этом жесте нет ни тени лёгкости. На самом деле ему очень сложно и гадко от самого себя. — Не хотел заставлять ждать. Это так. Думаю, нам есть о чем поговорить. Точнее, мне есть что сказать, если позволишь. — отвечает Пак, закрывая за собой дверь и проходя глубже в кабинет, чувствуя, как с каждым шагом пространство вокруг становится плотнее, а воздух точно сгущается и давит на плечи. Неловкая и достаточно непривычная пауза зависает между ними, ведь по прошествии долгих лет эти двое людей вполне привыкли друг к другу и научились понимать друг друга с полуслова и без лишних формальностей. — Присаживайся, — кивает Намджун, но сам остаётся стоять, почему-то не решаясь задать тон разговору первым. Пак не спорит, но и не спешит. Он опускается в кресло напротив, удерживая спину прямой, и снова звучит недолгая, но давящая тишина. — Полагаю, мы оба понимаем, о чём пойдёт речь, — наконец произносит Намджун. Чимин же медленно поднимает на него взгляд. — Более чем, товарищ подполковник. И прежде, чем ты начнёшь спрашивать, позволь всё таки мне самому тебе обо всём рассказать. Намджун кивком головы даёт согласие и первое слово майору, не перебивая, а Пак, окончательно взвесив все «за» и «против», решает, что ему больше терять нечего, ведь он и так в полной заднице, причём настолько глубоко, что выбраться сухим и чистым уже не представляется возможным ни при каком раскладе. К тому же, с пугающей ясностью приходит понимание, что совсем скоро обо всём произошедшем может стать известно и его отцу, а это уже не просто проблема, а катастрофа, лавина, способная снести всё, что ещё каким-то чудом держится. Поэтому, Пак надеется, что открыв правду о себе человеку, к которому он всегда относился с уважением, искренним восхищением, считая того достойным офицером и хорошим человеком, пусть не самым близким, но безусловно другом – не потеряет в его глазах уважение к себе, а приобретёт надёжное плечо, которое никогда и не в ком не искал. Чимин медленно вдыхает и выпускает из лёгких сдавленный воздух, начиная рассказывать подполковнику и, есть надежда, что всё ещё другу, — всё как есть, без прикрас, без попыток сгладить острые углы, без надежды, что сказанное, в случае чего, можно будет потом забрать обратно или стереть одним нажатием, как голосовое сообщение. Рассказывает о связи с Ли с самого начала, с того момента, когда всё только начиналось и казалось чем-то управляемым, контролируемым, безобидным… и вплоть до вчерашнего вечера, после которого иллюзий не осталось вовсе. О преследованиях, о попытках Ли оказывать давление, обо всём, как есть до этой секунды. Слова даются тяжело, но звучат ровно, и можно было бы подумать, что он заранее отрепетировал этот монолог в собственной голове сотни раз, прожёвывая каждую деталь до состояния горечи на языке. Но на самом деле это не так. Всё, что озвучил Чимин, шло неожиданным, безудержным потоком, лишь единственный момент и человек, о ком майор умалчивает сознательно — это курсант Чон Чонгук. Имя, которое болезненно и навязчиво пульсирует где-то под рёбрами, но так и не срывается с губ. Чимин ясно осознаёт: как бы ни повернулась дальше эта история, он не может себе позволить втянуть ещё глубже в это дерьмо и молодого лейтенанта. Решив, что хотя бы так сможет хоть в какой-то степени оградить его от надвигающегося пиздеца, который уже, по сути, начался, даже если они все и так по горло в этом удушающем болоте. И без того положение Чонгука шаткое и хрупкое, как тонкое стекло, натянутое над пропастью, и совершенно непонятно выдержит ли эта ненадёжная опора жёсткого давления и какой итог парня ожидает. Когда Чимин замолкает, в кабинете повисает уже действительно тяжёлая тишина, воздух точно превратился в плотную субстанцию, которую приходится буквально проталкивать через лёгкие. Но вот чего майор точно не ожидал, так это того, что Намджун, выслушав его до конца, ни разу не перебив, вдруг, с той же самой спокойной собранностью, решает в свою очередь сказать: — Я знал. Выбивая этим почву из-под ног майора. Оказывается, подполковник был в некоторой степени осведомлён об истории Чимина с самого первого дня его прибытия на базу, о некой его связи с сослуживцем, чем натурально ошарашивает майора. Взгляд Чимина цепляется за лицо напротив, пытаясь найти там хоть какой-то намёк на шутку, но ничего подобного там нет. Несмотря на откровенный шок в глазах друга, Ким всё же продолжает и рассказывает, как в тот самый момент, когда полковник Пак, благодаря своим связям и положению, подбирал для сына подходящее место для перевода и дальнейшей службы, он сам лично говорил с Намджуном. Рассказал с самого начала об этой истории в общих чертах, без излишних деталей, но достаточно, чтобы обозначить суть, потому что был уверен: рано или поздно об этом могут узнать и там, в Чхонхэ. Именно поэтому отец Чимина действовал на опережение. Разумеется, не забыв при этом чётко обозначить границы дозволенного и натурально пригрозив, что в случае утечки этой максимально конфиденциальной информации Ким без промедления лишится не только должности и успешно развивающейся на тот момент карьеры, но и головы — в самом прямом смысле этого слова. В своем рассказе молодому Намджуну, Пак Чонсу не выдавал лишнего, упускал многое и естественно не называл имени того самого сослуживца, с которым, как выразился полковник, у его сына случился «инцидент». И на вполне логичный вопрос Кима — зачем тогда вообще было посвящать его в эту информацию — ответил без промедлений, выразив мысль о том, что его сыну просто нужен хороший, в меру строгий, но при этом справедливый наставник, командир, человек, который сможет направить, помочь выбросить дурь из головы, следуя правильному примеру, чтобы стать достойным офицером и лучшим пилотом. И именно в Киме строгий полковник, но, безусловно, любящий отец, увидел того самого человека — наставника и друга в одном лице. И, как теперь становится очевидно, не ошибся. Намджун тогда дал слово, головой поклялся хранить эту тайну, как свою собственную. И не соврал. Ведь за все эти годы он ни разу ни словом, ни намёком, ни даже случайным взглядом не выдал того, что знает чужую тайну. Ни самому Чимину, ни кому бы то ни было ещё, будто действительно никогда ничего и не знал. Ни разу не попытался использовать это знание, не позволил себе даже мысленно исказить отношение к майору, потому что, когда Пак Чимин оказался рядом, когда Намджун смог лично увидеть его талант, силу, выдержку, все его знания и умения, оценить его не только как специалиста, но и как человека… Причин вспоминать ту историю просто не осталось. Ведь какими бы неправильными или порочными, по мнению общества, ни были личные предпочтения человека — это не то, что определяет его суть. Чимин оказался прекрасным специалистом и не менее прекрасным человеком. А учитывая тот факт, что за все эти годы он ни разу себя не скомпрометировал, не был замечен ни в каких передрягах или сомнительных историях, Намджун лишь сильнее утвердился в мысли, что этот человек, как никто другой заслуживает понимания и поддержки, которую, к слову, Чимин никогда и ни от кого не просил. Даже в самые непростые времена, как заезженная пластинка, раз за разом повторял, что у него всё в «полном порядке». И только сейчас Намджун может с уверенностью сказать: это никогда не было правдой. Потому что скрывать такую правду о себе, о своём прошлом, о том, кем ты являешься на самом деле, не имея возможности ни с кем этим поделиться, не доверяя никому — не может быть просто, как чашку чая заварить. И уж точно не может быть безболезненно. Отрекаться от себя настоящего — чертовски несправедливо. Хранить тайны в одиночестве — страшно. Быть непонятым самыми близкими — больно. И Ким убедился в этом лично. В тот самый момент, когда в его жизни появился его персональный «ад» и «рай» в лице доктора Джинни. Потому что с тех пор непробиваемый, практически бесчувственный подполковник оброс собственными, густыми, непроходимыми зарослями тайн и желаний, способными в любой момент разрушить и его жизнь тоже, но при этом наполнившими её таким калейдоскопом ярких, живых красок, что теперь он вряд ли найдёт хотя бы одну причину, чтобы отказаться от этого. Каким бы вышколенным офицером он ни был, оказалось — ничто не способно полностью лишить человека чувств. Они всё равно найдут способ пробиться на поверхность. И его сердце, когда-то работающее как безупречный механизм, отмеряющий удары, словно секунды на военных часах, — теперь больше напоминало не просто жизненно необходимый орган, качающий кровь, а раскрывшийся тугой бутон, который слишком долго держали в тени и который всё-таки нашёл в себе силы расцвести. В итоге, выслушав друг друга и придя к тому, что всё услышанное каждому сейчас нужно не просто осмыслить, а буквально пропустить через себя, переварить, разложить по полочкам, отделяя факты от эмоций, а эмоции — от возможных последствий, если они вырвутся наружу, Ким, вернув на лицо привычную до холодной точности собранность, приказал Паку заниматься своими прямыми обязанностями, максимально избегая любых, даже случайных, столкновений с инспектором, ведь Намджун был уверен: тот не просто будет искать возможности столкнуться с Паком, вылавливать его по закоулкам и вычленять малейшие поводы, чтобы спровоцировать майора, надавить на больное, расшатать его нервы и заставить оступиться. В свою очередь, Намджун пообещал, что постарается сделать всё максимально справедливо, насколько это вообще возможно в сложившейся, откровенно паршивой ситуации, не отклоняясь при этом ни на шаг от устава и строгих правил, которые в такие моменты не спасают, но, по крайней мере, не дают окончательно скатиться в хаос. А на максимально волнующий вопрос Пака о том, что будет с лейтенантом Чоном и чего сумасбродному и до одури упрямому парню теперь следует ожидать, — Ким ответил не сразу. Пауза, повисшая между ними, была достаточно тяжёлой, чтобы Чимин успел мысленно перебрать десятки самых худших вариантов. И всё же, Ким сообщил, что какого-то конкретного решения он ещё не принял, ведь нужно всё нормально проанализировать и сопоставить факты. Ясным оставалось только то, что ближайшие дни лейтенант неизменно проведёт в дисциплинарном блоке под наблюдением, пока Намджун не разберётся во всех без исключения, возможных в таких случаях нюансах — юридических, уставных, человеческих. Судьба парня остаётся подвешенной в воздухе, но при этом до боли очевидной в своей логике, и этот исход, если быть честным, неутешительный. А с учётом того, что инспектор Ли, как никто другой, способен не хуже Кима находить лазейки и выискивать слабые места в системе и выворачивать любую ситуацию в свою пользу, доводя её до максимально удобного для себя результата, — на данном этапе вариант нахождения лейтенанта под наблюдением является единственно верным, пусть и далеко не самым гуманным. Хотя... Разница есть лишь в одном. Пока Джихун, с холодной уверенностью будет искать все возможные способы того, чтобы как можно большему количеству людей максимально поднасрать, ломать и тянуть за ниточки, наблюдая, как всё трещит по швам, — подполковник Ким будет делать ровно противоположное: искать и цепляться за каждую, даже самую тонкую возможность для того, чтобы оказать достойному лишь похвалы, признания и понимания Паку — помощь. А дурному, но до безрассудства смелому лейтенанту Чону — попытаться не испортить дальнейшую судьбу, которая и без того сейчас висит на волоске.

***

Едва покинув пределы кабинета Кима, майор смачно чертыхнулся сквозь сжатые зубы и, лишь на короткое мгновение позволил себе сомкнуть глаза до расползающихся под веками ослепляющих белых пятен, после чего, не сбавляя скорости, быстро направился в снаряжение, решив пропустить завтрак, так как аппетита ожидаемо не было и в помине. Да и зачем ему вообще сейчас какая-то там мирская пища, когда он практически заживо сжирал себя изнутри. Все события последних часов с такой силой давили на виски, что в данную минуту казалось, ничто не способно избавить его от той тянущей изнутри тревоги, которая разрасталась внутри тела, подобно ядовитому плющу. Как дальше будет действовать Ли, как себя сейчас чувствует Чонгук, какое решение в итоге примет Намджун и что вообще, чёрт возьми, будет дальше — все эти вопросы не оставляли сознание майора ни на одну чёртову секунду. Долгий, откровенный разговор с Юнги и Тэхёном, когда Чимин решил, что уже нет смысла скрывать свою болезненную правду и перед этими двумя, зная их общий секрет – так же не привнёс никакого успокоения, лишь добавил раздражения в общее дерьмовое состояние майора, так как на заметно увеличившееся колличество людей стало слишком много тайн и вынужденных откровений, что никак не способствовало хоть какому-то облегчению, а наоборот, придавало горькости и ещё большей обречённости от того, в каком дерьме находится каждый из них. Откровенно говоря, хотелось выть на луну, подобно дикому волку, хотя чувствует себя Пак не лучше побитой собаки. В таком подвешенном состоянии, балансируя на острой, как лезвие, грани между тем, чтобы плюнуть на всё, к чёртовой матери сорвать с себя все болезненные, въевшиеся в кожу пластыри и подать рапорт об увольнении, разом перечеркнув годы службы и навсегда лишив себя возможности продолжать заниматься делом, которое въелось под кожу и стало частью его самого, но при этом, возможно, наконец обрести ту самую настоящую, не вымученную, душевную и внутреннюю свободу… и между тем, чтобы остаться и продолжать ждать. Дожидаться хоть какого-то результата, если не сказать прямо: приговора, и нести ответственность за всё, чему позволил произойти. Отвечать за свои поступки, за свои слабости, за каждое принятое решение, которое привело его в эту точку. Именно в этом разорванном и нестабильном состоянии, Пак и провёл ближайшие двое суток. Двое суток, которые растянулись в бесконечность. За эти два долгих дня, что тянулись медленно и вязко, словно время намеренно издевалось, растягивая каждую минуту до невыносимости, майор сотни раз порывался наведаться в дисциплинарный блок, чтобы хотя бы на несколько жалких секунд позволить себе увидеть того, кто, несмотря на все отчаянные попытки Пака избавиться от этой «заразы», лишь глубже проникал в каждую клеточку тела, расползаясь внутри подобно губительному, разрушительному яду. «Отрава» действовала пугающе точно, здравый рассудок то и дело покидал Чимина, ускользал сквозь пальцы, как пустынный песок, не давая тому ни единой возможности спокойно, без боли, без этого удушающего давления, вдохнуть полной грудью. Внутри всё жгло и скручивало, выворачивало наизнанку от этого невозможно болезненного желания приблизиться, увидеть, убедиться, что с его лейтенантом с глазами Бемби всё в порядке. Разрывало на части от какой-то совершенно иррациональной, не поддающейся ни логике, ни объяснению нужды просто оказаться рядом с Чоном не смотря ни на что, ведь, как бы Пак не сопротивлялся, тот уже давно обосновался глубоко внутри — под кожей, в крови, в мыслях — и тянет к себе, дёргая за трещащие от натяжения нервные окончания. Но всё же, Пак смог остаться на месте, стиснув зубы и буквально переломив себя через колено. Смог совладать с собой и не поддаться в очередной раз своим слабостям, не пойти у себя на поводу, и за эти двое суток, растянувшихся до миллиардов секунд, остаться там, где ему и место. Сердце снова сбилось с ритма и пропустило несколько ударов подряд в тот самый час, когда подполковник Ким приказал всем участникам произошедшего, включительно с доктором Ким Сокджином, явиться в его кабинет. До момента, когда майор вошёл в помещение и столкнулся взглядом с чёрными безднами, вместившими в себя все звёзды и галактики видимой вселенной, — прошло больше двух суток, почти трое, если быть точным, растянутых до болезненной бесконечности, где каждая минута тянулась, как отдельная жизнь. И именно в этот момент своей жизни Паку показалось, что ещё никогда он не испытывал более желанного, такого необходимого спокойствия и облегчения, чем сейчас, стоя здесь, на грани между неизвестностью и приговором. Все участники события, выстроившись в одну линию напротив стола подполковника, стояли на негнущихся ногах, но с идеально ровными спинами и расправленными плечами, ведь не нужно быть великим умником, чтобы понимать, что каждый из них держался исключительно за счёт силы воли и выучки, при этом так явно излучая напускную безмятежность, за которой, однако, слишком отчётливо угадывалось напряжённое ожидание первого и заключительного слова, способного определить дальнейшую судьбу каждого из них. Пак остановился крайним в ряду, буквально в двух десятках сантиметров по правую руку от лейтенанта Чона, становясь рядом и едва различая любые внешние звуки, заглушающиеся сейчас барабанной дробью собственного сердца, грохочущего в ушах. Чон, в свою очередь, на первый взгляд совершенно спокойный и безучастный, — по правую руку от доктора Кима, по левую руку от которого, завершая эту линию из человеческих тел, стоял инспектор Ли Джихун, как последняя, но определённо лишняя деталь в этой странной конструкции. Подполковник внимательным взглядом обвёл всех присутствующих, сканируя каждого насквозь, но не выражая при этом ни единой лишней эмоции, ни намёка на то, что творится у него внутри, и лишь на мгновение задержал взгляд на Джине, и это не ускользнуло от внимания майора. Доктор тут же шагнул вперёд, обогнул массивный стол и остановился сбоку от Намджуна, на полшага позади, занимая своё место так естественно, будто бы там оно всегда и было, за широкой, сильной спиной. В его руках Чимин узрел пластиковую папку чёрного цвета без каких-либо опознавательных знаков или надписей, и, если бы не мягкое, удивительно спокойное выражение лица доктора, в котором сейчас не отражалось ничего, за что можно было бы зацепиться, можно было бы с лёгкостью предположить, что внутри неё скрывается чей-то смертельный приговор. Но Пак, вопреки здравому смыслу, имеет наглость надеяться на лучшее. Поэтому продолжает через раз, с усилием втягивать сгустившийся воздух, который стал плотнее, тяжелее, ощутимее на вкус, и который так явно сейчас окутывает его тем самым табачным ароматом, едва уловимым, но до боли знакомым, точно исходящим от Чонгука. Видимо, смог таки, подлец, выпросить себе долгожданную, жизненно необходимую дозу никотина. В его положении это совершенно недопустимо, а раз подобное всё же стало возможным — значит, есть шанс, что «приговор» таки не будет для Бемби смертельным. Это главное, о чём сейчас больше всего переживает майор. Даже собственная судьба его уже мало заботит. Проходят несколько долгих мгновений, которые тянутся невыносимо медленно, словно само время решает испытать присутствующих на прочность, прежде чем Намджун озвучивает принятое решение. Сумев таки отыскать в сложной системе нужные лазейки, из всех возможных вариантов, самый подходящий и максимально лояльный вариант по отношению ко всем участникам события: лейтенанта Чона выводят с базы на время полного разбирательства, временно исключая из группы. Как гром среди ясного неба. Как? Почему? Как такое возможно? — немо звучат вопросы один за другим в головах каждого, кто собрался в этом месте. Но подполковник, ловя на себе довольно разнящиеся в своём спектре взгляды, максимально доступно поясняет принятое решение отстранить лейтенанта и поставить на «паузу» его дальнейшее обучение, и добавляет, что переводит того под индивидуальный «контроль» специально назначенного над ним старшего офицера вне стен корпуса. И этим «контролем» становится майор Пак Чимин. Сказать, что Пак в ахуе — ничего не сказать, как и часто задышавший Чон и несомненно, не менее ошарашенный Ли, — абсолютно все точно шокированы данным решением, каждый в своей степени. Выражения их лиц даже близко не отражают той гаммы ощущений, что в одно мгновение обрушились на каждого из них. Майор был готов наверное услышать всё что угодно, но никак даже предположить не мог, что в подобной ситуации решение может быть таким... нестандартным? Что вообще всё это значит и что за этим следует? Непонятно ничего. Глядя на ошарашенные и недоуменные лица всех троих, не считая Джина, Намджун тут же поспешил более детально объяснить всем такое своё решение. Он постарался коротко, но ясно изложить суть и то, чем именно руководствовался, принимая его, не давая тишине в кабинете перерасти во что-то более тяжёлое и давящее. Мужчина ровным голосом пояснил, что в дальнейшем выяснение всех обстоятельств будет проводиться согласно регламента, но, на данный момент, и Ким надеется, дальше тоже, — без привлечения новых, вышестоящих лиц. По мнению подполковника, они смогут уладить конфликт и прийти к мирному разрешению самостоятельно, без лишнего шума и чужих глаз, аргументируя это тем, что собрав все имеющиеся «факты» и «доказательства», они имеют лишь слова Пака об оскорблениях и физическом воздействии в свой адрес от Ли, что в его пользу, как "свидетель", лейтенант Чон, конечно же, несомненно подтверждает, не колеблясь ни на секунду. А вот тот факт, что лейтенант Чон совершил акт физического воздействия по отношению к инспектору, — являются лишь такими же словами самого Ли. И к его огромному разочарованию, Пак отказывается от своих первоначальных показаний в вечер события о том, что Чонгук на Ли воздействовал грубо физически, объясняя это тем, что в моменте повышенного адреналина Чимин принял поспешные выводы и не смог рассмотреть в темноте достоверно все действия лейтенанта Чона: был ли всё-таки прямой удар от Чона по Джихуну, или парень лишь резко встал между Паком и инспектором, ограждая своего командира в момент прямого нападения, защищая старшего таким образом от угрозы в лице Ли. Как итог, "свидетелей" побоев на данном этапе выходит, что у Джихуна и нет, хотя по факту их как минимум трое, не считая "нападающего": сам майор, подполковник Ким и доктор Ким, которые, к слову, всё видели своими глазами, но оба сделали выбор в пользу Пака и Чона, решив, что об этом Джихун никогда не узнает, и сие событие навеки останется ещё одной тайной. Ну, не видели на самом деле ничего такого ни подполковник, ни его сопровождающий в тот вечер доктор Ким, чтобы сходу обвинить курсанта в нанесении телесных повреждений инспектору Ли. Всё. Точка. Тем более, после всех тех слов об этом ублюдке, что поведал подполковнику Пак, о преследованиях и угрозах, Намджун просто не пойдёт против друга, хоть это и противоречит его офицерской составляющей, ломает привычный каркас правил. Но и хрен с ним. Он всю жизнь шёл по чётко намеченному пути, ни единого разу не оступившись, и лишь единственный раз решает поступить по зову совести, а не устава, впервые позволяя себе роскошь выбора. Поэтому, если отталкиваться от имеющихся информации и фактов, то принятого решения должно оказаться достаточно для того, чтобы выиграть время для более детального и дельного принятия выгодного разрешения возникшей проблемы. А заключение доктора Ким Сокджина об осмотре инспектора после полученных "увечий", что сейчас находится в той самой чёрной папке, — является вишенкой на торте для Ли, так как, осмотрев Джихуна в вечер происшествия, Ким заключил, что «не обнаружил никаких видимых повреждений на теле пострадавшего», благодаря чему прямых улик против Чона нет. Всё это звучит точно как приговор, только уже совсем не тому, кто рассчитывал его услышать. Завершая сию аудиенцию, первым приказом подполковника было то, что курсант Чон должен был немедленно вернуться в расположение и собрать свои вещи, после чего, не покидая приделов, обозначенных не далее чем от казармы и до курилки, дожидаться дальнейших распоряжений. На что Чонгук ответил «так точно», и, прислонив ладонь к виску резким движением, отдавая честь офицеру, развернулся на пятках и покинул помещение в заданном направлении, не позволяя себе ни единого лишнего взгляда ни на кого из присутствующих, в том числе и на Пака, хотя, честно признаться, до дрожащих коленок хотелось хотя бы мельком взглянуть на прекрасное лицо, да будет милостив господь и еже с ним, — всё ещё своего майора. В этот момент пространство между майором и инспектором оказалось совершенно открытым, без малейших преград, коими до этого момента являлись Чонгук, и чуть ранее Джин, и, есть такая уверенность, что если бы в этот момент в кабинете остались только они двое — смертельной схватки было бы не избежать, настолько густо и тяжело повис в воздухе невыраженный до конца конфликт, готовый в любую секунду снова вспыхнуть с удвоенной силой. Оно и ясно. Подобного исхода никто не мог ожидать, но, если для Пака подобное решение хоть и оказалось достаточно неожиданным, но при этом даря некое чувство успокоения и облегчения от того, что Чонгуку «смерть» не грозит, то для Джихуна это было подобно открытой, болезненно пульсирующей ране, ведь в его планы точно не входило то, что он мало того, что оказался лгуном, утверждая, что получил удар от Чона, ведь Пак изменил свои первоначальные показания, так ещё и то, что эти двое — майор и его ручной курсантик — получают такую возможность покинуть пределы корпуса, абсолютно легально. Именно поэтому сейчас, сжимая кулаки до хруста костяшек, Ли силится сдерживать рвущуюся наружу злость, что жжёт изнутри, поднимается к горлу и отдаётся металлическим привкусом на языке, не только по отношению к Паку и Чону, но и к тому, кто это решение принял, так удачно найдя лазейки в системе, оставляя его впервые по другую сторону игры, где правила внезапно перестали работать в его пользу. Подполковник, чувствуя накал буквально в молекулах воздуха, отдаёт следующий приказ, не давая этому напряжению перерасти во что-то куда более опасное и неконтролируемое. Во избежание возможных прямых столкновений, отправляя майора к секретарю за нужной документацией, коротко и чётко обозначая необходимость оформить все сопутствующие распоряжения и рапорты, закрепляя принятое решение не только словами, но и бумагой, придавая ему окончательную форму. При этом, не отводя взгляда, приказывая Ли ненадолго задержаться, оставляя его в пределах кабинета под своим личным контролем, и этим самым проводя между двумя мужчинами хоть и временную, незримую, но предельно чёткую границу. Как только Пак скрывается за дверью, Ким Намджун, не мешкая ни секунды, обращается к инспектору: — Я так понимаю, инспектор, вы не согласны с принятым решением, судя по выражению вашего лица. Если у вас есть возражения или вопросы — я вас внимательно слушаю. Можете изложить всё, что считаете нужным, здесь и сейчас. На долю секунды лицо инспектора остаётся неподвижным, точно высеченным из камня, но этого мгновения достаточно, чтобы внутри него вспыхнуло невероятной силы жгучее, неукротимое раздражение. Челюсть едва заметно сжимается, по скулам проходит тень напряжения, а в глазах, потемневших до непроглядной глубины, вспыхивает опасная искра. Джихун держит себя из последних сил, едва сдерживает этот рвущийся наружу гнев, обжигающий изнутри и заставляющий кровь шуметь в висках. Пальцы на долю секунды сильнее впиваются в собственные ладони, прежде чем он заставляет себя расслабиться, выровнять дыхание и натянуть на лицо привычную, холодно-вежливую маску, за которой всё ещё полыхают настоящие кострища. — Возражений, товарищ подполковник, у меня, разумеется, нет. Решение уже принято, и насколько оно верно и справедливо — не мне судить. Однако не скрою, я несколько удивлён. Вы всегда производили впечатление офицера беспристрастного и принципиального, поэтому увидеть подобный исход… скажем так, было неожиданно. Особенно учитывая, что в вечер происшествия вы оказались на том же месте и, как мне казалось, должны были видеть, что курсант позволил себе прямое физическое воздействие. Намджун на подобное умозаключение инспектора даже не меняется в лице, ни единый мускул не дрогнул, словно сказанное абсолютно не содержит в себе ни скрытого упрёка, ни завуалированного обвинения. Любого другого подобный намёк мог бы выбить из колеи, заставить оправдываться или хотя бы на мгновение потерять контроль, но не его. Подполковник остаётся непоколебим и ровен в своей сдержанности, и благодаря этому, чувствуется упрямая уверенность в собственной правоте. Он не боится. Ни слов, ни интонаций, ни самого Ли. Потому что под этой спокойной поверхностью, уже выстроена чёткая, холодная мысль, что стоит только подполковнику копнуть глубже — и слишком многое может всплыть наружу, и тогда вопросы начнут задавать уже не ему. Намджун слишком хорошо чувствует людей, чтобы не понимать, с кем именно имеет дело. И если перед ним человек, который привык прикрываться своим статусом и положением, то это лишь даёт ему право действовать так, как Ким считает нужным, опираясь не только на устав, но и на собственные выводы. — Если бы я видел то, о чём вы сейчас говорите, инспектор, — уверяю вас, решение было бы иным. В подобном случае курсант уже находился бы там, где ему и положено быть при подтверждённом нарушении. Я исхожу исключительно из тех фактов, которые на данный момент могут быть подтверждены. — Не сомневаюсь в этом, товарищ подполковник. — не меняя выражения лица, тут же отвечает Ли. И ни единой ноты сарказма в его голосе не проскальзывает. Он очень хорошо умеет контролировать себя, когда ему это нужно. Да и зачем уже пытаться срывать с врага маску, когда и так предельно ясно, кто есть кто. — В таком случае, если у вас больше нет вопросов, вы можете продолжить выполнение своих непосредственных обязанностей. Насколько мне известно, вы прибыли сюда не ради одного конкретного курсанта. Учебный процесс не приостанавливается, инструкторский состав продолжает работать, вылеты остаются в силе. Я же, со своей стороны, продолжу разбираться в сложившейся ситуации и искать решение, которое будет максимально справедливым для всех сторон. На мгновение уголки губ Ли едва заметно дёргаются от того, что он с трудом удерживает себя, чтобы не усмехнуться вслух. Слова Кима звучат правильно и чётко, так, как и должен говорить офицер его уровня, но за этой безупречностью слишком явно читается то, что на самом деле происходит. И Ли это видит. Прекрасно видит. Это самая настоящая игра, почти безупречная партия, где у каждого своя роль, свои ходы и свои границы допустимого. И Ким, как оказалось, играет хорошо, даже слишком. Защищает своё, прикрывает своих, делает это грамотно, аккуратно, даже в какой-то степени образцово. Хороший командир. Возможно, даже хороший человек, раз идёт на всё это, раз так упрямо держит свою линию, не сдавая ни одного из своих. И это… вызывает уважение, где-то глубоко, нехотя, сквозь раздражение и злость. Но Джихун никогда не проявит видимого уважения и восхищения в адрес того, кто не забивает очки в его пользу. Поэтому вместо благосклонной улыбки на лице, лишь короткая пауза, выровненное дыхание и привычная маска вежливого согласия, под которой холодное понимание происходящего. — Разумеется. Я полностью доверяю вашему решению, товарищ подполковник. И, пользуясь случаем, хотел бы выразить благодарность доктору Киму за оказанную помощь и его вклад в поддержание надлежащего состояния здоровья личного состава… в том числе и моего. Звучит слишком фальшиво, чтобы принимать за правду. И это понимают все. Джин до этого молча стоящий чуть позади подполковника, оставаясь вне прямого поля конфликта, позволяя словам и решениям звучать без его вмешательства, в этот момент легко, без малейшей спешки, выходит вперёд, обозначая своё присутствие уже открыто, без тени сомнения или осторожности. Он не отводит взгляда от мужчины напротив, встречаясь с глазами Ли прямо, но без вызова. Сокджин почему-то не видит в нём угрозы, не считает нужным бояться или подстраиваться под его ритм. Да, несомненно док чувствует себя уверенно в большей степени благодаря уверенности и спокойствию Намджуна. Это факт. Но он и сам не лыком шит. Поэтому, когда он говорит, голос его звучит мягко, даже, можно сказать, дружелюбно, излучая непоколебимую уверенность человека, который точно знает, что делает и на чьей стороне стоит. — Вы всегда можете обратиться ко мне, инспектор, в любое время. Не стоит стесняться, моя работа — оказывать помощь, и, уверяю вас, я сделаю всё необходимое, чтобы она была оказана на должном уровне.

***

Оказавшись у входа в казарму, Чонгук позволил себе замедлить шаг, а после и вовсе остановиться и опустить голову вниз, с видом обречённой задумчивости, не понимая, в какой момент этот короткий отрезок пути внезапно стал тяжелее любого марш-броска. Нет, он не думает о том, чтобы в очередной раз поступить опрометчиво и ослушавшись приказа, пойти куда-то в другом направлении или выкинуть что-то из ряда вон, так присуще его неспокойному характеру. Лейтенант лишь даёт себе секундную передышку, короткую минуту, украденную у самого себя, прежде чем выполнит приказ и соберёт свои немногочисленные пожитки, ожидая дальнейших указаний. Пробыв в камере дисциплинарного блока более двух суток, у Чона было достаточно времени, чтобы поразмыслить о случившемся с ним, начиная с первого дня прибытия в корпус и до того момента, как его кулак так правильно приложился в грудину инспектора. Жалеет ли лейтенант о содеянном? Нисколечко. Более того, считает, что будь они за пределами базы, тот не собрал бы себя по частям, если бы Чон имел возможность показать Джихуну его место в полную силу. А её, силы, в Чонгуке ой как много, и вся она, годами накопленная и в большинстве своем совершенно не растраченая, тяжёлым грузом осевшая под кожей, в мышцах, в сжатых кулаках, так и просится наружу. Правильно ли это, избивать людей? Нет. И Чонгук, как никто другой знает, что рукоприкладством никакую проблему не решить и человека таким образом на место не поставить. Но, такой уж он есть — безрассудный, строптивый, возможно глупый, но совершенно бесстрашный и искренний. Сирота при живых родителях, когда-то давно брошенный ребёнок, выдрессированный и закалённый собственными усилиями и прожитой болью, ещё вчера — перспективный будущий пилот истребительской эскадрильи Чон Чонгук, завтра — очевидно никто, без имени и места жительства, без такого желанного будущего, где домом могли быть излюбленные небеса, а теперь ближайшая подворотня будет ему домом. Стоит ли кого-то винить в том, что своей несдержанностью парень обрёк себя на такой уничижительный провал по всем фронтам? Никого, кроме себя одного он не винит. Чонгуку не нужна ничья жалость, потому что это мерзкое чувство. Ему не нужно ничьё признание, потому что он его не заслуживает. Но ему определённо нужна вера. Не абстрактная или словестная, не чьи-то пустые обещания, а вера одного конкретного человека. Он хочет верить и желает больше всего на свете, чтобы верили в него. Хочет продолжать верить в Чимина и в его чувства, которые тот не сумел скрыть и позволил себе проявить, переступив через собственные страхи, ломая себя, но позволяя оставаться рядом. И Чонгук признаётся самому себе, что его собственный и единственный страх, который он сейчас испытывает — это страх того, что он потеряет того, по кому отсчитывает удары его огромное, но израненное сердце. Когда много лет назад он потерял веру в добро, веру в любовь, которая по определению должна быть искренней и бескорыстной, настоящей и до последнего вздоха, от родителей к собственному ребёнку, Чонгук дал себе слово, что больше никогда не позволит себе чувства, которые будут способны испепелять и лишать здравости, приносить дискомфорт и влиять на его жизнь в целом, но как же он жёстко проебался в своих установках, стоило только вдохнуть аромат облаков и сладкой ваты и узреть точёный профиль одного конкретного человека, вкусить сладость и терпкость его губ, смешанных с собственной кровью, чтобы точно осознать, что вместе с теми бабочками под грудиной, что вызывает в нем этот человек, вспыхнуло и разраслось куда более неприятное, но такое же настоящее чувство страха от того, что он может потерять куда больше, чем небо и железные крылья за спиной. Что будет дальше, и что это за такое решение — передать его на поруки, под «контроль», чем это чревато, какие ограничения за этим следуют — Чонгук знать не знает и не понимает от слова совсем. Но ему и нет дела до этого, если при этом от него отвернется один единственный человек. Пусть отвернётся весь мир, пусть от него ещё тысячу раз откажутся родители и каждый человек из восьми миллиардов, что населяют эту землю. Ни один из них не имеет значения и веса, кроме одного — майора Пак Чимина. В данный момент Чона успокаивает лишь одна мысль — он должен будет находиться под контролем именно майора, хотя и не понятно, где именно, ведь подполковник чётко сказал, что за пределами базы. Возможно, для таких случаев существуют специально отведённые места, какие-то отдельные корпуса или штабы, а возможно, служебные квартиры. Признаться, последний вариант лейтенанта вполне бы устроил. С другой стороны, это не имеет особого значения. Если Чимин будет находиться рядом с ним, то какая разница где? Чонгуку подойдёт и подворотня, если рядом будет его офицер. Едва переступив порог казармы, тело лейтенанта тут же дёргают в сторону, хватая за руку железной хваткой, пальцами впиваясь в кожу, словно беспощадный капкан смыкается до ощутимой боли, и парень по инерции заваливается в бок, едва успевая переставлять ноги, чтобы не упасть от резкого движения, сбивающего с толку. Тело мгновенно реагирует, напрягается до предела, мышцы каменеют, готовясь либо принять удар, либо ответить, не разбирая, кто перед ним и что происходит. В голове на долю секунды образовывается пустота и срабатывает чистый инстинкт, отточенный до автоматизма. Но уже в следующий миг, вернув себе концентрацию и резко повернув голову в сторону напавшего на него человека, Чонгук тут же расслабляется, и резко сброшенное напряжение прокатывается по телу волной, узнавая в этом диком недоумке-разбойнике никого иного, как лейтенанта Кима. — Хён? Что такое? Куда ты меня тащишь? — резким движением вырывая свою руку из плена, Чон на ходу задаёт вопрос и останавливается за углом, куда тут же паркуется и Тэхён, становясь рядом к Гуку почти вплотную. — Я переживал за тебя. Ну ты и придурок! — и не дождавшись ответа, Ким буквально неуклюже бросается на недоуменного парня, чуть не лишая того равновесия снова, не спрашивая разрешения на подобные действия и, кажется, сам от себя не ожидая такого порыва. Он просто обнимает Чона за плечи, прижимая к себе так сильно, что в этом захвате нет ни капли аккуратности, только чистая, сырая эмоция, и младший от давления этой хватки издаёт какой-то нечленораздельный, сдавленный звук, больше похожий на протест вперемешку с удивлением. — Прости. — сипит куда-то в шею своему пленнику Ким, но всё ещё не выпускает того из удушающей хватки. — Как ты? Какое решение вынес подполковник? Тебя посадят? Казнят? Отправят в ссылку? — Ты точно идиот, хён. — еле как отлепив от себя повиснувшего на своей шее парня, Чон всё же дарит тому свою самую искреннюю улыбку, совершенно неуместную, но от этого ещё более настоящую. Хоть они и не являются близкими друзьями, а всего лишь малознакомыми, временными сослуживцами, Чон готов признать, что ему действительно нравится этот парень. Во всяком случае, Чонгук не чувствует от него какой-либо угрозы, так что вполне может позволить себе чувствовать себя рядом с ним достаточно расслабленно. — Не знаю, что всё это значит, но меня переселяют за пределы базы на время разбирательства, под присмотром майора, так что да, это вполне можно считать за ссылку. — Что значит переселяют? Куда? Как надолго? — не унимается разбушевавшийся старший, что совершенно не свойственно его обычному, более флегматичному поведению. — Если бы я знал. В любом случае, думаю, нам следует попрощаться, так как возможно, мы больше никогда не увидимся. Я действительно не знаю, что будет дальше. Поэтому, будь внимателен и береги себя, Тэ. Чонгук протягивает руку, похлопывая по плечу растерявшего в миг всю свою уверенность и задор Тэхёна, и видит, как глаза того начинают поблёскивать от скапливаемой влаги. Это ещё что такое? Они ведь совершенно чужие друг другу люди, практически не знакомые. Но почему тогда и у Чонгука что-то ощутимо сдавливает внутри, писклявенько так ноет, будто он прощается с кем-то, кто по неведомой причине вдруг стал дороже, чем обычный сослуживец. Чон делает это быстрее, чем успевает осмыслить: — Иди сюда. — он хватает парня за грудки и притягивает к себе, точно так же крепко обнимая, как это сделал Тэ минутами ранее, но теперь уже без неловкости и с чётким осознанием на лишнюю минуту удержать. И пусть для кого-то это покажется глупым, лишним, неправильным, но они оба так чувствуют. Видимо, им обоим эти объятия сейчас жизненно необходимы. Значит, имеют место быть. — Всё будет в порядке, хён. Ты только будь осторожен и слушай капитана. Мне кажется, ему можно доверять, и он не причинит тебе вреда. Гук разрывает объятия и сразу отходит на полшага, заглядывая во влажные глаза Кима. Тот смотрит отрешённо в ответ и даже не пытается скрыть своих чувств. Сам не понимает, почему так проникся к младшему, почему вообще всё это с ними всеми случилось. Очень не хочется, чтобы всё заканчивалось так. Страшно и за себя, за свои чувства, страшно и за этого буйного нравом лейтенанта. Какой-то сплошной хаос из чувств и накативших эмоций. Но какое-то внутреннее чувство говорит Тэхёну о том, что это точно не последняя их встреча. — Мы с капитаном постараемся нарыть что-то полезное, чтобы это точно можно было использовать против Ли. Как только будет что-то увесистое — я с тобой свяжусь. Свой номер я внёс в твою телефонную книгу. — Ах ты засранец. Рылся в моём телефоне? — Пришлось. Я же не знал, что будет дальше и увидимся ли мы вообще. И, признаться, это было не сложно. Поменяй свой пароль. Использовать год рождения, как защиту блокировки — слишком не надёжно, Чон. — Приму твой совет к сведению. Пойдём, — Чонгук подтолкнул Тэ, чтобы тот отступил и дал ему пройти. Ведь, как бы там ни было, а нужно собирать вещи. — Поможешь мне упаковаться. А после, если будет время, я хочу выйти покурить. Сопроводишь меня, старший лейтенант Ким? Парни вернулись в казарму и занялись тем, чем и следовало каждому из них: Чонгук сосредоточенно складывал свои вещи в аккуратные стопочки, сортируя отдельно бельё и верхнюю одежду, а Ким, удобно умостившись пятой точкой на аккуратно заправленной кровати Хосока, за что после точно получит нагоняй, поддерживал Чона ментально в его непростом деле, то и дело отвлекая парня то нелепыми замечаниями, то ещё более нелепыми шутками, за которыми, впрочем, слишком явно читалось то, что он просто не хочет, чтобы тот оставался в тишине наедине со своими мыслями.

***

В это же время майор, в другом конце базы, вернувшись от секретаря со всеми нужными документами, снова оказался в кабинете Намджуна, но уже наедине. Сокджин к этому моменту вернулся к своим обязанностям и ушёл в медчасть, оставляя их без лишних свидетелей и лишних ушей, а куда делся инспектор – его и вовсе не интересовало. Надежда есть, что провалился в преисподнюю к самому Дьяволу. Чимин молча ожидал, пока подполковник, сосредоточенно пробегаясь взглядом по каждому белому листу с десятками прописанных пунктов и разъяснений, будет оставлять свою подпись. — Ты понимаешь, что я сейчас подписываю? — не поднимая взгляда от документов, вдруг спокойно произносит Намджун, переворачивая страницу. — Примерно понимаю, — сухо отвечает Чимин, складывая руки на груди. — Вопрос в другом: что это конкретно значит для меня… и для него. Ким кивает, принимая логичный вопрос майора, как тот, на который следует дать исчерпывающий ответ, ставит ещё одну подпись и только после этого поднимает взгляд на друга. — Данная мера – это форма внутреннего дисциплинарного урегулирования. Временная мера, не совсем официальная. Потому что, если бы полностью официально — то он должен был быть отстранён немедленно и передан в руки соответствующим должностным лицам, которые и займутся выяснением всех обстоятельств, но по факту, благодаря этой исключительной возможности, о которой я смог узнать и применить, курсант остаётся не заключён в прямом понимании этого слова. Не под арестом, но с ограничением передвижения. Чимин примерно понимает, что это означает, но всё же сводит брови, негромко проговаривая: — Проще говоря... — Проще говоря — он под твоей ответственностью, Чимин. С этого момента и до моего следующего распоряжения. — То есть? — ещё сильнее щурится майор. — То есть он не имеет права находиться на территории базы без сопровождения. Не имеет права контактировать с инспектором. Не имеет права покидать обозначенное место пребывания без твоего ведома и твоего сопровождения. Любое нарушение — и я больше не смогу его прикрыть. — ...обозначенное место пребывания… — медленно повторяет Пак. — И где это место, подполковник? Намджун смотрит прямо майору в глаза, примерно догадываясь, какая реакция мужчины последует дальше. — Твоя квартира. Чего блять? Это такая шутка? Мендалевидные глаза Пака знатно увеличиваются в размере и хочется тут же выругаться вслух, но мужчина сдерживает себя в моменте, не позволяя подобной вольности. — …Ты сейчас серьёзно? — Более чем. — То есть, ты хочешь сказать, что я должен… жить с ним? Он должен жить со мной? — Я хочу сказать, что это всё в совокупности — единственный вариант, при котором я не обязан докладывать наверх. Чимин делает шаг в сторону, проводя рукой по лицу, и с явно истеричными нотками в голосе негромко усмехается. При любых других обстоятельствах, будь они с Чонгуком на той стадии отношений, когда совместное проживание является для двоих чем-то естественным и обоюдным, будь они в относительной безопасности в любом месте, где вынуждены по той или иной причине находиться, — то, что происходит сейчас, ещё вчера могло бы показаться вполне возможным даже в их исключительном случае. И, возможно, майор даже обрадовался бы такому повороту событий. Но сегодня всё совершенно иначе, и так, как было ещё вчера, уже не будет. Пак принял окончательное решение поставить точку в их связи с Чонгуком. А это значит, что настолько тесное взаимодействие в ограниченном пространстве может их и без того шаткое положение ещё больше усугубить, доводя до той грани, когда не останется ничего, кроме ещё более разрушительных последствий. — Есть же изоляторы, Намджун. Есть служебные помещения. Есть чёртовы закрытые блоки для таких случаев. — Есть, — спокойно соглашается Ким. — И каждое из этих мест автоматически тянет за собой рапорт, новую проверку, очередную комиссию, в общем и целом, вмешательство извне. И тогда, Чимин, я уже не смогу контролировать ни процесс, ни исход. — он делает паузу, давая Паку переварить услышанное. — Сейчас у нас есть время и возможность поступить именно так. Но только если мы удержим это внутри. — За счёт меня. — За счёт доверия к тебе. — уточняет мужчина. Чимин поднимает взгляд на друга. Осознание приходит постепенно и он вынужден согласиться с тем, что Намджун прав и, пожалуй, в их ситуации, тот вариант, который Ким смог для них найти, является максимально подходящим и наиболее разумным. Что-то пытаться изменить или изобретать новый велосипед – откровенно говоря, нет ни сил, ни времени, ни желания. Поэтому остаётся только учтиво принять приказ, подписать нужные документы и следовать плану и распоряжению подполковника. — И какие у меня ограничения в этой связи́? — С завтрашнего дня твой график меняется и теперь твой рабочий день начинается с семи утра, а заканчивается ровно в семь вечера. После чего ты обязан находиться по месту его содержания. — То есть я буквально… — Да, Чимин! — заметно повышая тон голоса, практически срывается на грубость подполковник, перебивая майора и не давая возможности тому договорить. — Ты буквально его надсмотрщик! Чимина хватает ещё лишь на один короткий вдох, прежде чем он продолжает уже более сдержанно задавать интересующие его вопросы. Лучше выяснить всё и сразу: — Он может выходить на улицу или он натуральный пленник? — Может, но только с тобой и только при исключительной необходимости. Минимум контактов, минимум внимания. Никаких самовольных перемещений. Телефон остаётся у него, но под твоим контролем. Никаких лишних звонков, никаких сообщений, которые могут утечь наружу. — И сколько это будет длиться? — Пока я не решу, как закрыть этот вопрос окончательно. — А если план сорвётся? Если лейтенант сорвётся и совершит какую-нибудь глупость? Я же не могу в действительности контролировать каждый его вдох и выдох. Господи боже... — Придётся постараться, майор. Иначе, тогда ты сорвёшься вместе с ним, — спокойно отвечает Намджун. — Ты полностью за него отвечаешь. Вы в связке. хочешь ты того или нет. Чимин нервно усмехается, даже не пытаясь скрыть своего расшатанного до предела состояния и качает головой. — Великолепно. Блять! Как я мог вляпаться в такое дерьмо, ещё и тебе столько хлопот привалило. Прости, Намджун. Правда, прости... — Ты не виноват в том, что Джихун оказался таким ублюдком. — отвечает подполковник и это правда. Он действительно считает, что Пак не виноват в том, что у человека из его прошлого оказалась нездоровая зависимость к майору. Ведь никто, и Чимин в том числе, не может нести ответственность за чужие чувства и поступки. — Окажись я рядом в тот вечер чуть раньше, если бы на моих глаз он применил к тебе силу, скорее всего я поступил бы точно так же, как этот курсант. Так что, ты не виноват, Чимин. Просто, принимай правила игры и бери ответственность за того, кто не побоялся последствий и стал для тебя щитом. А я постараюсь найти возможность избавиться от Ли, с минимальным уроном для нас всех и, надеюсь, он навсегда оставит тебя в покое. А пока, это лучшее, что я могу сделать для тебя и для лейтенанта Чона. — …Я понял. Спасибо, Намджун. — наконец выдыхает Пак. — Выбора у меня всё равно нет, так что я не смею перечить. — И правильно. Выбора нет. Но у тебя есть шанс всё это пережить без разрушительных последствий, если мы будем помогать друг другу и действовать сообща. — он подвигает к майору последний лист. — Подписывай. С этого момента курсант Чон — твоя зона ответственности. Чимин смотрит на документ, затем берёт ручку и быстрым движением выводит на листе, в нижнем левом углу, свою подпись. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Намджун. — Не знаю, — тихо и честно отвечает тот. — Но мы обязательно узнаем это, как только дойдем до конца. Почему-то звучит это не как уверенность, а как решение, за которое Пак уже единолично готов платить слишком высокую цену. Всё случившееся – только его вина, кто бы и что не говорил. А раз так, значит он хотя бы попытается не мешать и довериться тому, кто в такой откровенно дерьмовый момент, не мешкая, протянул и ему, и Чону руку помощи, вместо того, чтобы здать с потрохами и избавиться, как от вредоносных мошек, прихлопнув ладонью. Чимин не знает, как сможет расплатиться с Намджуном за оказанную поддержку. Единственное, что он может прямо сейчас – постараться хотя бы ничего не испортить.

***

Покинув пределы базы, майор и курсант вновь оказываются в замкнутом пространстве автомобиля Пака, и эти сорок минут пути до Чхонхэ тянутся осязаемо долго. Всё почти так же, как в их прошлый совместный выезд в город, с той лишь разницей, что теперь в машине только они вдвоём, и Чонгук сидит на заднем сиденье, отгороженный от майора не только расстоянием, но и чем-то куда более тяжёлым и невысказанным. Тишина давит. Не просто отсутствием звуков, а словно заполняет лёгкие горечью, мешает дышать и колючим инием оседает на коже. За всё время поездки ни один из них не проронил ни единого слова. Единственный раз, когда Чонгук услышал на полную громкость голос своего майора был тогда, когда мужчина не просто озвучил просьбу, а точно отчеканил отрезвляющий приказ сесть назад и молча смотреть в окно. Чонгук и не думает перечить. Не тогда, когда по напряжённой линии плеч майора, по тому, как сжаты его пальцы на руле, как он смотрит строго перед собой, не моргая лишний раз, — ясно как день: Пак на грани. И Чонгук хорошо может себе представить, что будет, если эту грань перейти. Однажды он уже был удостоен чести познакомиться с его кулаком. Поэтому парень просто подчиняется, откидывается на спинку сиденья, утыкается взглядом в боковое окно и позволяет пейзажам за стеклом сменять друг друга: серые ограждения, редкие деревья, дорожные знаки, чужие машины, — всё мельтешит перед глазами, пока вдалеке не появляются знакомые очертания города, который с каждой минутой становится всё ближе. Внутри же самого Чонгука, не смотря на угнетающую тишину вокруг, лишь нарастает гул. Там буйными волнами не тихого океана разливается по венам нетерпение. Там ведьминским пламенем разгорается почти болезненное ожидание. Чон знает, что не сдержится, как только у него будет возможность приблизиться к майору. Точно не сдержится и засосет того до гипоксии, пока лёгкие у обоих не начнёт жечь; будет терзать его рот до той самой грани, когда уже невозможно будет понять — это воздух в лёгких заканчивается или здравый смысл окончательно покидает их головы. Но для этого им нужно безопасно добраться до жилища Пака, что, к слову, приятно радует лейтенанта, ведь более удачного места для своей временной тюрьмы он точно и желать не мог. Остановившись у того самого супермаркета, где в прошлый раз они высадили двух чоновых одногруппников, Пак приказал лейтенанту с бесстыжими глазами не двигаться с места, и не ведясь на обиженно сморщенную мину красивого лица, вышел из машины, но дойдя до входа в магазин, не поворачиваясь, вскидывая руку с зажатым между пальцами ключом-брелоком сигнализации, через плечо нажал на кнопку, блокируя автомобиль, на что Чонгук в голосину заржал от такого действия майора, откидываясь в приступе смеха спиной на спинку сиденья и откидывая голову назад. В этом недолгом ожидании, Чон достал из кармана форменных брюк свой телефон и разблокировал устройство, решив наскоро проверить возможные пропущенные входящие звонки и сообщения, и ни разу не удивился, когда на экране высветились несколько всплывших от "отца", которые парень, даже не читая смахнул в сторону. Абсолютно не интересно. Позже как обычно он все их удалит. Внимание привлекло лишь одно сообщение от нового контакта, подписанного как «Ким Тэ», которое Чон без промедления открыл и на слова: «Не унывай, Гук-и. Мы обязательно что-нибудь придумаем», тут же написал ответ: «Не волнуйся за меня. Будь умницей и вкусно кушай, Ким Тэ» и с лёгкой улыбкой на лице отправил сообщение в сеть по цифровой паутине, мгновенно уносящей его слова туда, где их уже точно ждали. На то, чтобы преобрести минимальный запас продуктов на первое время, майору потребовалось не более десяти минут, три из которых он простоял в очереди к кассе, раздражённо перенося вес с ноги на ногу. Готовить для них с Чонгуком что-то изысканное Чимин не планировал вовсе. Ещё чего не хватало. Достаточно будет того, чтоб в их желудках не сквозило пустотой. Поэтому бо́льшая часть его корзины была наполнена разноцветными упаковками рамена всех возможных вкусов и степени остроты, несколько жестяных банок с кимчи, ни много ни мало свежих овощей и такое же свежее мясо говядины. Вполне сносный набор продуктов для двух мужчин. А кто с ним не согласен, того Пак с лёгкостью отборным матом отправит в дальнее пешее за мишленовским изяществом. Поэтому, оплатив покупку и сложив все немногочисленные позиции в два бумажных пакета, Чимин прихватил оба в разные руки, прижимая те к груди, как великую драгоценность, а снизу подхватывая для удобности ладонями. Автоматические двери учтиво разошлись в стороны, как только майор приблизился к выходу из магазина, без замедления выпуская мужчину наружу, но вот незадача: с дверьми автомобиля такой трюк почему-то не работает, и по щелчку пальцев те открываться не спешат. Ключ-брелок, удобно умостившись в заднем кармане форменных брюк, силой мысли тоже отказывается разблокировать авто, а руки Пака заняты не таким уж и скудным по весу набором продуктов. Не ставить же их на грязный асфальт? Чонгук, стоило тому увидеть приближающегося к автомобилю майора, прыснул со смеху, едва сдерживая себя, как только понял, что именно заставило мужчину с объёмными пакетами в руках остановиться в нескольких шагах от передней боковой двери машины. Расслышать, что там майор нашёптывал себе под нос, при всём желании Чонгук не мог из-за наглухо закупоренных окон. Но и оставаться безучастным в такой, откровенно говоря, комичной ситуации парень, конечно же, не собирался. Придвинувшись ближе к окну с той стороны, где топтался на месте Пак, лейтенант прилип щекой к его прохладной гладкости, тут же встречаясь взглядом с карамельными за стеклом. Хотелось немного подразнить мужчину, вывести того хотя бы на какие-то эмоции, но кажется, тот был настроен точно противоположно и веселиться повода не находил, о чём не трудно было догадаться по тому, как Чимин, завидев прилипшую к стеклу щеку курсанта и его широко растянувшиеся губы в ехидной ухмылке, закатил глаза до такой степени, что, скорее всего, в этот момент ему удалось увидеть космос. Прокрутив механическую ручку стеклоподъёмника в несколько оборотов, опуская стекло вниз, Чонгук наполовину высунул голову из приоткрытого окна и максимально елейным голосом обратился к старшему: — Помощь нужна? — Открой машину, — уходя от прямого ответа на ехидно заданный вопрос, в манере приказа отвечает майор. — Но ты запер меня в ней. Если я открою дверь изнутри, сработает сигнализация и будет орать на всю округу. Я не хочу оглохнуть. Где ключи? — задаёт логический вопрос лейтенант и видит, как ноздри майора от участившихся вдохов начинают активно раздуваться. На долю секунды Чимина посещает абсолютно логичная мысль: он ведь может просто поставить чёртовы пакеты на асфальт. Или, на худой конец, аккуратно пристроить их на капот машины. Ничего с ними не случится за эти жалкие секунды. Это очевидно, просто и разумно. Но почему-то именно сейчас он тупит. По какой-то неведомой причине мозг отказывается обрабатывать самые элементарные варианты, зацикливаясь на одном-единственном: руки заняты — значит, заняты. И никакого решения, кроме как стоять с этими сраными пакетами, не находится. Раздражение от собственной же несообразительности накатывает мгновенно, и вместо того чтобы решить проблему, он делает шаг вперёд и подходит максимально близко к окну, из которого торчит голова лейтенанта, чувствуя, как терпение начинает стремительно сдавать позиции. — В заднем кармане, — с какой-то ноткой обречённости в голосе отвечает порядком подуставший и слегка взбудораженный Пак. Уголки губ Чона тянутся точно по направлению к небу в широченной, нескрываемо довольной улыбке в момент, когда он крутит ручку стеклоподъёмника вниз до упора, полностью опуская стекло. Высунув левую руку по локоть из окна, он похлопывает ладонью по нагретому металлу двери с внешней стороны и, сканируя мужчину уже слегка поплывшим взглядом, меняя тон голоса на более мягкий, просит того: — Подойди ближе, Чимин, иначе я не дотянусь. Или повернись ко мне задом. Пак игнорирует последнее и, перехватывая пакеты поудобнее, подходит ближе, бедрами упираясь в нагретую солнцем дверь, прислоняясь к ней вплотную, от чего весь его торс, ровно до пупка, оказывается чётко вписанным в открытое пространство окна. Секунда — и он чувствует горячее дыхание Чона на своём животе, которое одним длинным выдохом проникает сквозь слой тонкой футболки, оставляя на этом месте ожог первой степени. Чёрт. Были бы его руки сейчас не заняты долбаными пакетами, точно свернул бы наглому засранцу шею. — Ключи, Чонгук. Доставай, — нервно чеканит Пак, но стоит смирно, стараясь ни единым лишним движением не выдать своего сменившегося вмиг состояния из максимально уставшего в резко распалённое. А Чонгуку и догадываться ни о чём не нужно. Он и так всё видит и чувствует по сбившемуся дыханию майора, по тому, как тот замирает и застывает неподвижно. Высунув руку из окна ещё немного дальше, заводя её за спину Пака, Чон на ощупь находит самую выпуклую часть на теле старшего, что так соблазнительно обтянута тканью форменных брюк, и скользит ладонью ниже, не колеблясь ни секунды, совершенно нагло и бессовестно сжимая ягодицу плотно и уверенно, от чего майор непроизвольно вздрагивает, но продолжает молчать. Ловкие пальцы курсанта находят границу кармана и ныряют в него, касаясь кончиками брелка и подцепляя его, но руку из кармана Чон доставать не спешит. Большим пальцем лейтенант надавливает на упругую мышцу, и от быстро накатывающего возбуждения воздух из горла тихо, но рвано, горячим потоком проходит сквозь зубы. Чимин реагирует мгновенно. Тело предаёт его, рефлекторно сжимается, буквально все мышцы напрягаются одновременно под чужой ладонью, и он подаётся вперёд. Лицо Чонгука тут же впечатывается в его живот и они оба на секунду замирают. То, что в моменте с двумя мужчинами происходит – абсолютно неправильно, не вовремя, не к месту и вообще, не в этой реальности, где всё и так трещит по швам. Но почему тогда от этого так нервно-приятно? Чонгук не сдерживается, когда губы касаются ткани футболки Пака и уже в следующую секунду он в порыве, практически на крайней грани адекватности, несильно прихватывает зубами чуть выше пупка, но достаточно ощутимо, чтобы выбить из Чимина остатки контроля. Мышцы полностью каменеют и как от удара током, напряжение проходит по всему телу майора обжигающей волной от седьмого шейного позвонка до копчика, сковывая его на секунду в невидимые металлические тиски, лишая возможности двигаться или даже вдохнуть. Но всё обрывается в тот же момент, когда один из пакетов выскальзывает из его ослабевших рук. Овощи катятся по асфальту в разные стороны, разлетаются кто куда и даже подпрыгивают, как резиновые попрыгунчики. Это происшествие отрезвляет и Чимин резко отстраняется, наконец-то очнувшись от наваждения. Несколько секунд просто смотрит перед собой, а затем приседает, таки ставя второй уцелевший пакет на землю и принимается собирать рассыпавшиеся продукты. Чонгук не меньше майора теряет связь с собой в моменте, когда тепло, исходящее от тела Чимина касается кожи его сухих губ. Это пиздец. Стоило только приблизиться к желанному телу, как мозг поплыл и перестал функционировать. Но, так же быстро, как и поплыл, парень возвращается в реальность, когда вместо того тепла и сладковатого аромата, что лишили его рассудка, образовывается пустое пространство и он видит, как уже в следующую секунду Пак, согнувшись пополам, собирает с земли вывалившиеся из пакета продукты. Только спустя несколько секунд Чонгук понял, что ключ от машины с силой зажат в его пальцах, поэтому смаргивая накатившее наваждение, он одним нажатием кнопки разблокирует авто и покидает салон, приземляясь рядом на корточки, чтобы как можно быстрее помочь мужчине собрать их будущий ужин. — Садись в машину. — твёрдо приказывает майор, сталкиваясь жгучим взглядом с курсантом, как только последний овощь был поднят с асфальта, и Паку становится почти физически трудно удерживать его, не отводя и не ломаясь под этим напряжением, потому что внутри всё идёт вразрез: раздражение, злость, усталость, остаточное тепло от чужого прикосновения, которое он так старательно пытается вытравить из собственного тела как можно скорее, и отчаянная попытка понять — что именно он чувствует к Чонгуку сейчас, после всего произошедшего. Чон, стойко выдерживая тот самый, пригвождающий взгляд майора, лишь на секунду задерживает свой в ответ, мешкаясь между тем, чтобы что-то ответить или учтиво промолчать и исполнить просьбу, и в этот короткий промежуток времени его накрывает таким острым чувством растерянности и непонимания, что оно буквально жалит, как пчела, больно вонзаясь остриём под кожу, расползаясь там жаром и расходясь по телу пекучестью, заставляя на мгновение сбиться с внутреннего ритма. Как бы всё сейчас не выглядело со стороны, лейтенант совершенно не пытается уменьшить своей вины в произошедшем и не собирается делать вид, что её вовсе нет. Он знает, что проебался. Понимает, что, возможно, должен был отреагировать на поступок Ли иначе, быть более сдержанным, ну, или хотя бы не переходить ту грань, когда теряется чистый рассудок и вместо того, чтобы применять силу слова, ты позволяешь себе использовать язык физической силы, что в последствии и стало спусковым крючком для всего, что случилось дальше. Да, Чон Чонгук вспыльчивый и он пребался. Да, его накрыло в моменте так, что рациональность просто перестала существовать, уступив место чему-то точно более древнему, буквально животному инстинкту, что и выпустило наружу его внутреннего зверя, который рванул вперёд без оглядки, движимый единственным импульсом: защитить своё. Глупо ли это — позволить себе так думать? Считать, что Чимин принадлежит ему? Чонгук не знает. И, если честно, не особо хочет сейчас знать. Потому что это чувство так никуда, по правде говоря, и не делось и по-прежнему упрямо сидит в нём, лишь временно притаившись и притихнув, и не исчезает даже сейчас, когда Пак, так очевидно, всеми силами пытается снова выстроить между ними дистанцию, отступить и отгородиться. Чонгук не слеп и чувствует это слишком ясно. Но, как мы уже знаем, он упёрт и сдвинуть его с места просто не является невозможным. Ни злость майора, ни его холодность, ни попытки оттолкнуть — ничто из этого не является достаточным барьером для влюблённого, строптивого сердца. И даже если после всего произошедшего Чимин снова схлопнется в своей ракушке, Чонгук найдёт способ её открыть. Пускай не прямо сейчас, пускай немного позже. Тогда, когда это будет возможно. А пока он даёт им обоим паузу, даёт майору время отдышаться, собрать себя по кускам, натянуть на лицо привычную маску отстранённости и ледяного контроля, если ему так проще, если ему так нужно. Но только до тех пор, пока они не окажутся в безопасности за прочными, глухими и неприглядными стенами квартиры. А там… он найдёт способ смягчить и проломить его броню снова, снять с любимого человека этот панцирь, которым тот вновь надумал обростать. Чонгук очень постарается вновь заполучить его доверие и хочет надеяться, что будет прощен за безрассудство, повлекшее за собой нежелательные последствия. А тем временем, утопая в раздумьях, дорога до дома майора ложится под колёса ровно и упрямо, тихий город постепенно втягивает двух путников в себя, сгущаясь за стеклом потоком огней, вывесок и чужих силуэтов, но внутри автомобиля всё слишком замедляется до какого-то невыносимого состояния, и в этой тишине, в этом замкнутом пространстве, где некуда отступить ни физически, ни мысленно, Пак вдруг начинает ощущать, как его собственные чувства, до этого сдерживаемые усилием воли, начинают расползаться трещинами по внутреннему каркасу выдержки. Он смотрит в зеркало заднего вида не потому, что ему это действительно нужно, не потому что дорожная ситуация требует дополнительного контроля, а потому что не может не смотреть, ведь взгляд сам цепляется за отражение на заднем сиденье, где так не присуще ему, совсем уж притих Чонгук, бессовестно трогающий струны души майора даже сейчас, практически не двигаясь, не говоря ни слова и возможно даже не дыша. Для Пака одного взора в узкую полоску серебристого зеркала оказывается достаточно, чтобы всё остальное, что было до, и что будет после – начало терять чёткость и уходить на второй план, уступая место одному единственному, густо концентрированному ощущению присутствия того, в ком он, чёрт возьми, так сильно нуждается, хоть и силится отрицать этот очевидный факт. Чимина медленно, но неотвратимо затягивает в этот водоворот и кажется, что он тонет в тёмных, глубоких глазах с таким невозможно притягательным разрезом, придающим взгляду одновременно мягкое и до дрожи опасное выражение, в котором нежность переплетается с угрозой так тесно, что одно уже невозможно отделить от другого, и эти обсидианы не отпускают, не дают отвести взгляд, прочно удерживая мужчину, как рыбку, схватившуюся за наживку и пойманную на крючок, зацепившись за уязвимое место. Пак ловит себя на том, что смотрит на курсанта гораздо дольше, чем нужно, понимает, что это для себя же не безопасно, но глупо поддаётся и взгляд продолжает скользить ниже, цепляется за острую линию челюсти, за крупный нос, к которому вдруг совершенно неуместно возникает желание прикоснуться и провести кончиком пальца по его рельефу, слегка надавив, чтобы точно убедиться, что он по-настоящему и окончательно сошёл с ума, желая оставить на собственной коже частички ДНК парня, сидящего на заднем сиденье авто, вместо отпечатков на собственных пальцах. Все становится ещё хуже в тот момент, когда Чонгук непроизвольно облизывает пересохшие губы в форме бантика, медленно проводя по ним блестящим от влаги языком. Дьявол бы побрал обезумевшего майора, когда он осознаёт, что такой простой, совершенно незначительный жест отзывается внутри слишком остро-сладко, выбивая из него остатки контроля, особенно когда он видит, как тот сухо сглатывает, как дёргается выпирающий кадык под тонкой кожей, от чего по собственному телу пробегает мелкая, раздражающая, предательская дрожь. Пак сжимает руль крепче, чувствуя, как напряжение уходит в пальцы и в запястья, пытаясь хоть как-то зафиксировать себя в реальности, не позволив окончательно уплыть туда, куда его тянет с пугающей настойчивостью и мысленно даёт себе жёсткую пощёчину, отнимая у себя право на эту дичайшую и неуместную слабость, потому что это всё неправильно, не вовремя, потому что они и так уже по уши в дерьме, увязли в нём так глубоко, что любое лишнее движение может утянуть их ещё глубже, и в этой ситуации думать о том, о чём он думает, хотеть того, чего он хочет, — это не просто глупо, это опасно. Но какой абсурд, ведь тело абсолютно не слушается. Оно живёт по своим законам и импульсам, и эти импульсы слишком громкие и настойчивые, чтобы их можно было просто заглушить усилием воли. Пак с раздражением и долей ярости осознаёт, что ведёт себя, как чёртов подросток в пубертате, которого накрывает волной гормонов, и который не в состоянии удержать себя в рамках, даже когда ситуация требует абсолютного контроля. Страшно даже подумать о том, что очевидно, это только начало отчаянной борьбы с самим собой, потому что майор слишком хорошо понимает, что может произойти дальше, когда исчезнет последняя дистанция между ними, когда не останется ни случайных взглядов, ни необходимости держать ту самую дистанцию, когда они окажутся в его квартире совершенно одни. Эта мысль не даёт Паку покоя, давит на грудь, скребётся изнутри, потому что он не уверен, что сможет сдержаться, не уверен, что захочет сдерживаться, не уверен, что вообще в состоянии будет остановиться, если этот тонкий, трещащий по швам контроль окончательно лопнет. Машина останавливается у дома, а дальше всё происходит быстро, когда как в тумане, тело само выполняет последовательность действий доводя двоих до нужной квартиры, пока сознание всё ещё буксует где-то на границе между разумом и тем опасным, тянущим вглубь желанием. Тяжёлая дверь, холодный ключ в замке, и как только они оказываются внутри, как только пространство сжимается до размеров утопающей в вечерней тишине квартиры, отсекая всё внешнее и лишнее, Пак в мгновение ока проваливается точно в кротовую нору, теряя зрение, слух, чувство контроля, теряя под ногами твёрдую почву, не успевая даже осмыслить этот момент перехода из реальности в опьяняющий дурман, потому что в следующую секунду, как только майор ставит пакеты на пол, едва разогнувшись, его с силой вжимает в стену чужое горячее тело, несдержанно ударяя и вдавливая в прохладный бетон, от чего весь воздух мгновенно выбивается из лёгких, лишая Чимина на секунду возможности нормально вдохнуть, лишая возможности подумать и отступить. Чон буквально наваливается на мужчину всем своим немалым весом и придавливает грудью, вжимая грохочущее сердце майора в позвоночник, и в этом неожиданном, непозволительном столкновении старший офицер понимает, что всё, что он так старательно пытался удержать до этой минуты под мнимым контролем, только что окончательно вышло из-под него. Пак понимает, что хочет сдаться. Сдаться без остатка во власть и в руки курсанта, который с такой пугающей лёгкостью и в столь короткий срок сумел расположить его к себе, не прилагая, казалось бы, почти никаких усилий, минуя монолитные вековые барьеры, вторгся внутрь, как поражающий, не знающий пощады вирус, под самые плотные и, как Чимин был уверен, неприступные слои его нутра, проникая в самую глубь и обживаясь там, касаясь самых недоступных пределов его души, но в то же самое время на задворках разума не прекращает надсадно выть тревожная сирена, срываясь на пронзительный визг, оповещающая о надвигающейся опасности. Пак осознает полностью, что как старший, как более зрелый, хотя, как сейчас становится до абсурдного очевидно, вовсе не более умный, обязан взять себя в руки и остановиться здесь и сейчас, пока не стало слишком поздно, возвращаясь в привычное обличье майора, наставника, старшего офицера, поэтому он с усилием выныривает из этого тянущего состояния, срывает себя с крючка, на который так безнадёжно насадился, и, упираясь ладонями в грудь Чонгука, резко отталкивает того от себя, создавая между ними хоть какое-то расстояние, необходимое ему сейчас так же остро, как воздух, которого по-прежнему катастрофически не хватает. — Послушай сюда, лейтенант Чон. — отходя на несколько шагов от парня и выставляя указательный палец вперёд, майор решается на то, чтобы как можно скорее, пока ещё есть силы, прочертить между ними границу, пусть даже сам до конца не верит, что она способна сработать так, как раньше. — То, что мы оказались в этих условиях и обстоятельствах — не даёт тебе никакого права вести себя подобным образом. — мужчина делает короткую паузу, всё ещё лихорадочно собирая разлетающиеся мысли в единое целое, с усилием проглатывая то, что уже сорвалось с языка. — То, что было вчера, сегодня уже не имеет того веса. Вся ситуация повернулась против нас так, что единственное, что сейчас можно назвать хоть сколько-нибудь разумным — это остановиться, пока всё не стало ещё хуже. И не дожидаясь ответа, не позволяя ни себе, ни Чону снова утонуть в том опасно пульсирующем напряжении, Пак полностью обходит Чонгука, намеренно не поднимая на него взгляда, потому что слишком хорошо знает, что одного короткого зрительного контакта будет достаточно, чтобы снова сорваться и потерять этот едва восстановленный контроль, который он только что с таким трудом вернул себе, и, подхватив один из пакетов, направляется к кухонному островку, цепляясь за это действие как за спасательный якорь, как за возможность переключиться и занять руки, занять голову, хоть как-то затушить то, что с силой огненного смерча всего несколько секунд назад вспыхнуло и разгорелось внутри него. Мужчина, едва только повернувшись спиной ко всё ещё пригвождённому к месту Чону, буквально кожей чувствует тяжёлый, жгучий взгляд чёрных глаз на своём затылке, впивающийся с такой силой, что возникает непреодолимое желание обернуться немедленно и... в то же самое время столь же отчаянное понимание, что делать этого нельзя ни при каких обстоятельствах. Чонгук же, хоть и ощущает внутри резкое, болезненное давление, неприятно сжимающее изнутри, решает не поддаваться ему, не позволять этому чувству взять верх, поэтому тоже не остаётся на месте. Проследив за удаляющейся фигурой майора, он без лишних раздумий подхватывает второй, слегка разорванный пакет и следует тем же маршрутом, намеренно сокращая дистанцию, и с тяжёлым стуком опускает его на столешницу прямо напротив Пака. Несколько секунд Чонгук просто смотрит на мужчину, не моргая, отслеживая каждое, даже самое незначительное движение: как тот достаёт сырое мясо, как откладывает упаковки лапши, как слишком старательно делает вид, что полностью сосредоточен на этих простых, бытовых действиях, за которыми на самом деле отчаянно пытается спрятаться, и это Чонгук улавливает мгновенно, считывает безошибочно, но предпочитает не акцентировать внимание, позволяя своему майору ещё немного времени напрасно попытаться уйти в отрицание. — Я всё понимаю, хён, — наконец произносит парень, практически ничем не выдавая своего, пусть и не полного, но всё же ощутимого внутреннего напряжения, — но, позволь всё же уточнить, каким образом моё отстранение вообще должно повлиять на то, что между нами есть. — он слегка склоняет голову в бок, не отрывая взгляда от переставшего мельтешить по кухне Пака, буквально придавливая им майора в этом ограниченном пространстве из стен. — Конкретно нас никто не поймал, никто из тех, кому знать не нужно, — ничего о нас и не знает. Вся проблема, с которой мы столкнулись, состоит лишь в том, что я, не соблюдая субординации, вмешался в конфликт старших офицеров, за что и готов понести любое наказание, предусмотренное в таком случае. Но то, что нас в итоге заперли в твоей квартире… — уголок губ лейтенанта едва заметно дёргается, — извини, но я это наказанием считать не могу. Для меня это, скорее, бонус. — и, не отводя взгляда, добавляет тише, но куда более прицельно: — Только не говори мне сейчас, что ты считаешь иначе. После этих слов между мужчинами ожидаемо повисает натянутая до предела пауза. Пак замирает, на долю секунды сжимая в пальцах упаковку с такой силой, что пластик тихо хрустит, и это единственное, что выдаёт его состояние, потому что внутри него вдруг резко что-то необъяснимое начинает закипать, поднимается жгучей волной настоящее, давно забытое раздражение, граничащее со злостью, вызванное не столько словами Чонгука, сколько тем, как тот их произносит, будто действительно не понимает, в какую именно пропасть они оба шагнули. Пака бесит это. Бесит до скрежета в зубах, до ломоты в висках, до желания встряхнуть его, заставить увидеть всю картину целиком и осознать происходящее. Потому что складывается ощущение, что Чонгук не видит дальше собственного желания, не осознаёт всей глубины проблемы, не понимает, чем эта их связь в итоге может для них закончиться. Чонгук же не отрывает взгляда от мужчины, продолжая ждать тех самых, ярких и живых реакций или не менее честных ответов, но видит лишь то, как Пак едва заметно нервно усмехается, пытаясь скрыть более правдивые реакции и замаскировать их под что-то более нейтральное, видит, как тот отворачивается и начинает скидывать овощи в раковину, включая быстрый напор воды, словно этот звук способен будет хоть немного заглушить напряжение, повисшее в воздухе, размыть его, утопить или хотя бы спрятать под шумом текущей воды. Пауза затягивается, но когда Чимин всё-таки отвечает, в его голосе уже звучит настоящая ярость, пробивающаяся сквозь дыхание и пульс, хоть мужчина и не хотел позволять себе проявлять подобное в отношении к этому молодому человеку, бесконечно лишающего его всех привычных и возможных граней контроля: — Ты серьёзно сейчас не понимаешь, что именно нас сюда привело? Для тебя это шутки? — Чимин резко разворачивается лицом к курсанту, удобно умостившемуся на высоком стуле, близко приставленном к островку, и, опираясь ладонями о край столешницы, слегка наклоняясь корпусом в сторону Чона, смотрит на него в упор, более не избегая взгляда, хотя, по правде говоря, в собственном взгляде больше усталости, чем настоящей злости. — Нас сюда отправили не на курорт, Чонгук. И уж точно не для того, чтобы ты продолжал вести себя так, будто и вовсе ничего не случилось. И нет, я не пытаюсь во всём обвинить только тебя, потому что мой проёб куда более весомый. И всё же, напрягись и включи критическое мышление, если такое есть в твоём арсенале возможностей, и подумай над тем, что может следовать далее, если ненужные лица таки узнают о связи старшего офицера корпуса с его же курсантом! — майор делает движение корпуса вперёд, практически наваливаясь грудью на плоскую поверхность столешницы, отчего буквально сразу ощущает участившееся дыхание парня собственными ноздрями, вдыхая с такого расстояния горячие струи воздуха, выдыхаемые им, — Нам вообще не следовало допускать того, чтобы между нами возникло что-то, выходящее за рамки должностных полномочий. — с трудом произносит эти слова майор, и это даётся ему куда тяжелее, чем он хочет показать, но мужчина продолжает говорить упрямо, через силу, — Именно это точно утянет нас на самое дно, если мы не остановимся, если кто-то, кто не должен — таки узнает о нашей связи, если мы позволим себе продолжать с того места, на котором остановились. И если ты этого не понимаешь, то это уже не моя проблема. — Чимин на секунду замолкает, стараясь максимально быстро и незаметно протолкнуть в глотку чудовищно горький комок, образовавшийся там вместо порции необходимого воздуха, потому что каждое сказанное им слово даётся с невероятным трудом, но, не давая себе права отступить, смотрит прямо в чёрные омуты, сверкающие холодным блеском, усыпанным звёздами, и буквально скармливает ему эти слова, чувствуя, как его собственное сердце сбивается с ритма, вторя усилившемуся сердцебиению напротив; и в этот момент майор отчётливо понимает, что поддаваться тем ненужным, но таким живым чувствам — это последнее, что способно привести их обоих к чему-то правильному, к какому-либо выходу, кроме как ещё глубже утопить, и пока они не зашли слишком далеко, пока ещё остаётся хоть призрачная надежда на то, что Чонгук не погряз в этих чувствах так же безнадёжно, как он сам, Пак обязан стать тем, кто всё остановит, кто поставит точку, пусть даже ценой того, что сам же потом будет захлёбываться болезненными последствиями этого решения. — Всё кончено, лейтенант Чон. Между нами всё кончено. Прими этот факт. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше в первую очередь для тебя самого. Пак произносит это, и в тот же самый момент чувствует, как внутри с треском ломаются рёбра, выдавливая сорвавшейся на галоп сердце наружу. В груди печёт нестерпимо, как будто он собственными руками проводит по себе лезвием десятки раз подряд, и каждое слово, вырвавшееся наружу, оставляет на нём новую, рваную, болезненно кровоточащую рану, и Чимин сухо сглатывает, потому что горло сжимается в спазме от ощущения, что в нём застрял раскалённый ком металла, не дающий вдохнуть нормально. Единственное, что удерживает его на месте — это упрямое, но ужасно болезненное желание довести начатое до конца, даже если это означает окончательно разорвать то, что только-только начало формироваться между ними. Но становится по-настоящему невыносимо в тот момент, когда Чонгук резко поднимается со стула, что тот с противным скрипом отлетает назад и с громким, оглушающим стуком падает на кафель, разрезая повисшую тишину тяжёлым эхом, от которого звенит в ушах, и уже в следующую секунду Чонгук сокращает между ними расстояние до опасного минимума, наклоняясь через столешницу так близко, что между их лицами остаются какие-то жалкие миллиметры, и Пак чувствует на своих губах его неровное, обжигающее дыхание, от которого по коже пробегает предательская дрожь, несмотря на всё его сопротивление. — Ты можешь продолжать, — голос Чонгука звучит низко, сдержанно, но в нем буквально пульсирует что-то надломленное и отчаянное, — можешь и дальше врать всему миру о том, кто ты есть на самом деле. Врать каждому, кто смотрит на тебя снизу вверх, или сверху вниз, о том, какой ты пуленепробиваемый, жёсткий, хладнокровный, идеальный старший офицер корпуса специального назначения, майор Пак Чимин, который никогда не ошибается и всегда держит всё под контролем. Но попробуй хотя бы раз… хотя бы один раз в жизни… перестать врать самому себе. — лейтенант не отводит взгляда от карамельных глаз майора, намертво пригвождая того к себе, не давая возможности ему уйти и спрятаться опять в свою ракушку, отвернуться и украсть у Чона принадлежащий только ему блеск этих миндалевидных очей. — Попробуй до конца признать то, что ты уже и так чувствуешь. Попробуй довериться хотя бы единственный раз в жизни не уставу и правилам, не этим чёртовым рамкам, в которые ты себя загнал, а человеку. Тому, кто... — голос Чона на долю секунды меняет тональность на предательский, отчаянный всхлип от образовавшегося в глотке комка из рвущихся наружу чувств, но он тут же берёт его под контроль, насильно проглатывая, — ...кто готов ради тебя сунуть голову в капкан, даже если наперёд знает, что может остаться без неё. Ещё секунда — и напряжение становится абсолютно невыносимым, сгущаясь до той грани, за которой уже не существует чего-то однозначного, верного или полностью правильного, и Чонгук на мгновение замирает, ловя себя на остром внутреннем порыве, на едва контролируемом желании сократить эти жалкие последние миллиметры и грубо впиться в пухлые губы, чтобы стереть поцелуем-укусом всё сказанное, всё, что разделяет их сейчас. Но младший офицер с усилием сдерживается, через силу выравнивает корпус, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова можно было дышать, но не отводит взгляда ещё несколько секунд, внимательно и жадно вглядываясь в лицо Пака, отмечая, как у того под кожей ходят желваки, как побелевшие костяшки пальцев вот-вот треснут от натуги, с которой он сжимает край столешницы. И только после этого отступает и разворачивается спиной, направляясь в сторону коридора, но отдалившись всего на несколько шагов, бросает уже на ходу, практически без какой-либо интонации, но от этого не менее остро: — Как прикажете, товарищ майор.

~~~

Спасибо, всем, кто ждал главу❤️ Следующая уже в процессе написания💻. Дальнейшие события будут колебаться от обжигающе горячих, до щекочущих нервы и сводящих скулы в напряжении, так что эту можно считать переходящей. Обняла 🫂