Нечесть

Квист смотрел на свои руки, теперь украшенные тяжелыми перстнями, и вспоминал другие руки — маленькие, когтистые, которые когда-то вцепились ему в горло в лесу за деревушкой. Тогда они были детьми. Квист, наследник трона, забрел слишком далеко, а Шут — странный ребенок с болезненно-бледной кожей — защищал свою территорию. В той драке Квист победил, полоснув противника ножом по спине, оставив глубокий шрам, который, как он знал, никогда не заживет. Годы спустя Король Квист вернулся в ту деревню. Он искал не мести, а инструмент. На площади выступал Шут. Его движения были неестественно гибкими, а лицо скрывала маска, раскрашенная под вечную, застывшую улыбку. Но Квист смотрел не на акробатические трюки. Когда Шут поднял руку, чтобы поклониться, его перчатка на миг сползла. Квист увидел это: на тыльной стороне ладони, там, где кожа была неестественно бледной, виднелась легкая зеленца, а на ней — пульсировал странный символ. Квист узнал его. Это был знак, который не должен был быть виден, знак, который давал право управлять определенной силой. И тот, кто носил его, был не совсем человеком. Организатор ярмарки, пожилой мужчина с хитрыми глазами, подошел к Квисту, когда Шут ушел за кулисы. — Ваше Величество, надеюсь, представление вам понравилось? — заискивающе спросил он. — Мне нравится ваш Шут, — ответил Квист, не сводя глаз с места, где видел зеленую метку. — Я хочу его выкупить. Организатор нахмурился. — Выкупить? Но... он наш лучший артист. Он работает на нас столько лет... И потом, он довольно... странный. Его все боятся. Мы не можем просто так отдать его. — Я заплачу хорошую цену, — настойчиво повторил Квист, доставая мешочек с золотом. — Настолько хорошую, что вы забудете, сколько лет он у вас работает. Глаза старика загорелись. Он посмотрел на мешочек, потом на Квиста, потом, кажется, на пустое место, где мелькнула зеленая метка. Он понял, что Король что-то знает. — Ну... если Ваше Величество так настаивает... — промямлил он, протягивая руку к мешочку. — Но я вас предупреждал. Он может быть... неудобным. Шут не собирался становиться придворным развлечением. Он ненавидел Квиста — за тот шрам на спине, который ныл каждую дождливую ночь, и за то, что Квист, казалось, видел его насквозь. Король не говорил ему, что знает о его истинной природе, но в его глазах мелькал тот же холод, что и в глазах деревенских жителей, которые боялись и ненавидели его. Первая попытка была предпринята через ночь после прибытия в замок. Шут, переодевшись в одежду стражника, проскользнул к окну. Его зеленоватая кожа, обычно скрытая под маской и перчатками, чувствовалась под тонкой тканью. Он спрыгнул, ожидая волю. Но внизу его ждал Квист, спокойно оседлавший своего коня. — Ты забыл, что я тебя выкупил, — негромко сказал король, поигрывая уздечкой. — Ты мой. Вторая попытка была более изобретательной. Шут, используя свои способности, смог незаметно проскользнуть в одну из ловушек для крыс — узкий, забытый вентиляционный канал. Он полз по темным, пыльным коридорам, чувствуя запах свободы. Но выход из канала вел прямо в оружейную, где его уже ждал Квист, разглядывающий древний меч. — Нечисти стоит быть осторожнее с секретами, — произнес король, не оборачиваясь. — Они имеют свойство быть раскрытыми. Третья попытка была самой дерзкой. Шут, приняв облик молодого кузнеца, попытался выбраться через парадные ворота. Он надеялся, что его быстрое преображение останется незамеченным. Но когда он приблизился к страже, один из них, новый, молодой стражник, вдруг остановился. — Господин... у вас странный знак на руке, — пробормотал он, указывая на перчатку. В этот момент раздался голос Квиста: — Он не господин. Он мой. Король вышел из тени, его взгляд был тяжелым. — Мне надоело, что ты постоянно пытаешься сбежать, — произнес он. — С этого дня ты спишь там, где я могу тебя видеть. Квист приказал поставить вторую кровать в своих покоях. Шут, раз гневанный и униженный, был заперт в самой цитадели власти. Вечером, когда солнце зашло, и в комнате стало темно, Шут снял маску. Его лицо было бледным, почти человеческим, но глаза светились в темноте, а на тыльной стороне ладони, скрытой от посторонних глаз, пульсировал слабый зеленый свет. Он сел на свою кровать. — Ты держишь меня, как пленника, — прошипел он, его голос был низким и хриплым. — Но я знаю, что ты хочешь. И я могу это дать. Квист, сидевший за столом с документами, не обернулся. — Я знаю, что ты нечисть. Я видел твою метку. И я знаю, что ты можешь принести мне пользу. Шут усмехнулся, и эта улыбка, лишенная маски, была куда более жуткой. — Ты не только увидел мою метку, но и понял, что она дает, верно? — Он медленно превратился в черную кошку, а затем в высокого, статного мужчину в черных одеждах. — Ты хочешь знать, что происходит за стенами этого замка. Кто плетет интриги, кто готовит заговоры. Квист наконец повернулся, его лицо было непроницаемым. — И как же ты собираешься это делать? Если тебя увидят в деревне в таком виде, тебя разорвут на куски. — О... — Шут принял облик юной деревенской девушки, затем пожилой нищенки. — У нечисти много лиц, Квист. И когда ты умеешь менять облик, мир становится твоим. Король прищурился. Он понимал, что отпуская Шута, он рискует. Но та зеленая метка на ладони, которую он заметил, давала ему чувство контроля — нечто, что он давно утратил. — Иди, — разрешил Квист. — Но ты сказал, что будешь добывать информацию. Ты не уточнил, как. И ты должен вернуться. Если к рассвету ты не будешь в этой комнате... я найду тебя. И закончу то, что начал в детстве. Шут, обернувшись в клубы дыма, выскользнул в окно. Квист подошел к окну и посмотрел ему вслед. Он не сказал Шуту главного: он выкупил его не только из-за метки. Он выкупил его, потому что тот старый шрам на спине Шута был точно таким же, как шрам на сердце самого Квиста. Они оба были монстрами в этом мире, просто один носил корону, а другой — маску, и теперь их судьбы были связаны. Ночь в столице была густой, как деготь, и пахла остывающим камнем и речной сыростью. Шут выскользнул из окна королевской опочивальни, грациозно, словно тень, пробежал по карнизу и спрыгнул на мостовую. Здесь, внизу, под защитой тьмы, его истинная кожа — цвета глубокого лесного мха — казалась почти черной. Зеленая метка на тыльной стороне ладони пульсировала в такт его бешено бьющемуся сердцу. Он замер в узком переулке, прислушиваясь к топоту патруля в паре кварталов отсюда. Пора было менять облик. Преображение Шут закрыл глаза, вызывая в памяти образ, который он оттачивал годами. Кости внутри его тела начали глухо хрустеть, меняя положение. Рост чуть увеличился, плечи стали шире, но остались изящными. Его зеленоватая кожа начала светлеть, напитываясь магией, пока не приобрела оттенок дорогого пергамента с легким румянцем на скулах. Длинные, когтистые пальцы укоротились, ногти стали ровными и чистыми. Густые темные волосы, обычно скрытые под нелепым шутовским колпаком, теперь мягкими волнами спадали на лоб, прикрывая внимательные, искрящиеся живым интересом глаза цвета темного янтаря. Вместо лохмотьев на нем теперь был добротный, но скромный кафтан странствующего музыканта. Он посмотрел на свои руки — зеленая метка исчезла под мороком, превратившись в едва заметный шрам, похожий на след от ожога. Теперь он не был нечистью. Он был Лиамом — миловидным юношей с обезоруживающей улыбкой, которому каждый захочет доверить свои тайны. Таверна «Слепой Ворон» Самое грязное и шумное место в портовом районе. Здесь собирались все: от мелких воришек до стражников, решивших пропустить кружку вне смены, и дворянских слуг, чьи языки развязывались быстрее, чем их кошельки пустели. Шут, в облике Лиама, вошел внутрь. Запах пережаренного мяса, дешевого эля и табачного дыма ударил в нос. Он не спеша прошел к барной стойке, по пути обмениваясь короткими, дружелюбными кивками с пьяными наемниками. — Хозяин, плесни-ка самого лучшего, — его голос теперь звучал как чистый серебряный колокольчик, мягко и располагающе. Он бросил на стойку монету — одну из тех, что выудил из королевской казны еще в первую неделю. Трактирщик, грузный мужчина с красным лицом, тут же оживился: — Свежее лицо! Откуда путь держишь, парень? — Из поместья графа Лорка, — соврал Шут, облокотившись на стойку и чуть подавшись вперед, словно делясь секретом. — Скука смертная. Служил помощником библиотекаря, но душа просит песен и звона монет. Говорят, в столице скоро будет жарко? Это была наживка. И она сработала. Сидевший рядом стражник, чьи глаза уже подернулись хмельной пеленой, громко икнул и хлопнул Лиама по плечу. — Жарко — не то слово, малец! — прохрипел он. — Ты вовремя пришел. Если хочешь подзаработать, держись подальше от центральных ворот в пятницу. — Почему это? — Лиам округлил глаза, изображая невинное любопытство. Он подтолкнул свою кружку к стражнику. — Пей, друг, за мой счет. У меня сегодня удачный день. Сбор информации Следующий час превратился в искусную игру. Шут в облике Лиама порхал между столами, как бабочка. Он подсаживался к компаниям, подливал вина, смеялся над сальными шутками и внимательно слушал. Он узнал, что барон Торн тайно закупает доспехи в северных землях, минуя королевскую пошлину. Информация полезная, но мелкая. Затем он услышал шепот двух слуг из дома Верховного Советника. Они обсуждали, что их господин каждую полночь спускается в подвал с каким-то странным гостем, который никогда не снимает капюшона и пахнет сырой землей. «Похоже на чернокнижника», — подумал Шут, делая мысленную пометку. Но самое важное он добыл в углу, где трое наемников делили золото. — Капитан сказал, сигнал будет в полночь в следующую среду, — шептал один из них, одноглазый верзила. — Огни на западной башне должны погаснуть. Король Квист будет занят своим новым «питомцем», этим уродом в маске, и никто не заметит, как мы откроем боковую калитку для отряда из-за границы. Шут почувствовал, как внутри него вскипает ледяной гнев. «Значит, меня используют как отвлечение внимания для переворота?» — промелькнуло в его голове. Он ещенемного поиграл роль милого парня, спел короткую балладу, вызвав аплодисменты подвыпивших матросов, и, сославшись на усталость, незаметно выскользнул из таверны. Возвращение Путь назад был быстрее. Морок начал подтачивать его силы — поддерживать человеческий облик было утомительно. Когда он забрался в окно королевской спальни, небо на востоке уже начало сереть. Шут рухнул на свою кровать, позволяя иллюзии рассыпаться. Его кости снова встали на места с неприятным звуком, кожа приобрела свой естественный зеленоватый оттенок, а пальцы снова стали длинными и когтистыми. Он тяжело дышал, ощущая каждую мышцу своего тела. Квист уже не спал. Он сидел в кресле у камина, набросив на плечи тяжелый меховой плащ. В тусклом свете догорающих углей его лицо казалось высеченным из камня. — Ты задержался, — негромко сказал Квист. Его взгляд упал на Шута, который лежал на кровати, даже не пытаясь надеть маску. — Надеюсь, причина была веской. Шут приподнялся на локтях, его глаза сверкнули в темноте. — О да, Ваше Величество, — прошипел он, возвращая свой обычный язвительный тон. — Оказывается, ваша стража очень любит бесплатный эль и очень не любит хранить секреты. В среду в полночь ваш советник собирается открыть ворота наемникам, пока вы будете… — он сделал театральную паузу, — развлекаться со мной. Квист медленно поднялся. Он подошел к кровати Шута и посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было страха или удивления, только холодный расчет. — В среду, говоришь? — Квист протянул руку и неожиданно мягко коснулся ладони Шута, именно там, где была зеленая метка. — Ты хорошо поработал. Кажется, я не зря потратил золото в той деревне. Шут вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Шрам на его спине снова начал ныть, напоминая о связи, которую невозможно разорвать. Теперь у них была общая тайна, и эта игра становилась всё опаснее с каждой минутой. Рассветные сумерки еще цеплялись за окна королевской опочивальни, когда Шут, измотанный ночными вылазками, рухнул на свою кровать. Зеленоватая кожа на его лице уже начала приобретать свой истинный оттенок, когда усталость взяла свое, и он провалился в глубокий сон. Он проспал до полудня. Когда он наконец открыл глаза, комнату заливал яркий солнечный свет. Квиста уже не было. От его кровати осталась лишь аккуратно заправленная постель. На подушке лежала записка: «Охота на два дня. Возвращаюсь во вторник вечером. Не забудь, что ты привязан к замку. И не вздумай сбегать». Шут лишь фыркнул, скомкав записку. Король, видимо, думал, что его ночные вылазки — это попытки к бегству. Как он ошибался. Едва Шут успел зевнуть, как в дверь деликатно постучали. — Господин Шут? Вы не изволили проснуться? Король Квист уехал на охоту, но оставил распоряжения. Шут натянул свою привычную маску, скрывая зеленоватую кожу, и резко сел на кровати. — Входите, смертные! — прозвучал его обычный, чуть ехидный, но теперь менее агрессивный голос. В комнату вошли две служанки, неся огромный деревянный сундук. Их лица, поначалу настороженные, смягчились при виде Шута, который, несмотря на маску, казался после сна по-детски растерянным. — Король сказал, за ваше поведение полагается подарок, — произнесла одна из них, робко улыбаясь. — Он приказал доставить его немедленно. Сундук был открыт, и Шут замер. Внутри лежал наряд, который превосходил любые его ожидания. Это был шутовской костюм, но не из грубой ткани, к которой он привык. Он был сшит из тончайшего, дорогого бархата глубокого красного и черного цвета, переливающегося на свету. Каждый ромб на штанинах и рукавах был вышит золотой нитью, а воротник-фреза из белоснежного шелка был нежно плиссирован. На конце клоунской красно-черной шапки вместо обычных тряпичных бубенцов свисали миниатюрные серебряные колокольчики, издающие мелодичный звон при малейшем движении. Они были настоящие, из чистого серебра. Это был наряд не для простолюдина, а для королевского любимца. Шут потянулся к ткани, ощущая её прохладу и шелковистость. Он ожидал цепей, а получил... это. Служанки помогли ему одеться. Костюм сидел идеально, облегая его худощавое, но жилистое тело. Впервые за долгое время Шут почувствовал себя не просто маской, а искусством. Звон бубенчиков на шапке был легким и задорным, он словно подталкивал его к новым трюкам. Без Квиста замок словно вздохнул свободнее. И Шут тоже. Его ночные вылазки, во время которых он, меняя обличье на миловидного юношу, собирал слухи и сплетни в тавернах, стали регулярными. Он приносил Квисту ценную информацию, даже не зная, зачем король на самом деле её собирает. Но днем, когда его зеленоватая кожа могла проявиться, и он носил маску, Шут стал… любимцем. После обеда, который служанки неизменно приносили ему в комнату, стараясь подсунуть самое вкусное, Шут выходил в замок. Он не искал внимания, но оно само находило его. Повара на кухне, привыкшие к грубым выходкам, поначалу шарахались от его маски. Но однажды Шут, проходя мимо, заметил, как молоденький поваренок с трудом поднимает тяжелый мешок с мукой. Не раздумывая, Шут легко, словно пушинку, поднял мешок одной рукой и поставил на стол. «Будьте осторожнее с тестом, — прошептал он своим ехидным, но теперь незлым голосом, — оно может и отплатить». С тех пор поварята начали приносить ему кусочки свежей выпечки, а старый шеф-повар шутил, что Шут — единственный, кто уважает чужой труд. Стражники, которых он обманывал по ночам, днем относились к нему с подозрительностью, но и с уважением. Шут, в своем новом, элитном красно-черном наряде, с звенящими бубенчиками на шапке, часто садился на парапете у ворот, наблюдая за ними. Он рассказывал им забавные истории о том, как король однажды пытался поймать кролика и упал в лужу, вызывая взрывы смеха. Он даже научил их пару карточных фокусов, которые помогали скоротать скучные часы караула. Он был другим. Он был своим. Даже фрейлины, сначала боявшиеся его маски и странных глаз, однажды были покорены, когда Шут, проходя мимо, услышал, как одна из них тихо плачет из-за разбившейся вазы. Не говоря ни слова, он незаметно коснулся осколков. Через мгновение ваза стояла целая и невредимая, а Шут, подмигнув, исчез за углом. С тех пор они начали оставлять ему в комнате маленькие подарки: цветы, конфеты, иногда даже красивые камешки. Шут чувствовал это. Это странное, непривычное тепло. В деревне его всегда боялись, шептались за спиной, кидали камни. Здесь же, за этими высокими стенами, он, существо из ночи, был... любим. Служанки приносили ему завтрак в постель, когда он просыпался после полудня. Стражники отдавали честь. Дети в замке смеялись его шуткам, не боясь его застывшей улыбки. Когда он оставался один в своих покоях, его маска лежала на кровати, рядом с его зеленоватой ладонью, которая иногда слегка поблескивала. Он касался красного бархата своего нового наряда, слушал тихое позвякивание серебряных бубенчиков. Это было странно. Он был нечистью, существом, рожденным из тени, которое прятало свою истинную суть. И вдруг он оказался в центре света, окруженный заботой и даже привязанностью. Его шрам на спине, оставленный Квистом, все еще ныл. Но теперь к этой боли примешивалось другое чувство — чувство… принадлежности. Он был пленником, но пленником желанным. Он должен был ненавидеть Квиста, но король дал ему это. Дал ему место, где его не гнали, где его, странного шута с маской, ценили. Это была опасная игра, и Шут это знал. Но впервые за многие годы он не хотел, чтобы игра заканчивалась. И эти два дня без Квиста, полные тишины и этой новой, странной привязанности, казались ему одновременно и свободой, и ловушкой, из которой он не спешил вырываться. Среда наступила незаметно. Замок жил своей обычной жизнью, но в воздухе висело предчувствие грозы. Квист вернулся с охоты во вторник поздно вечером — усталый, с запахом леса и костра на тяжелом плаще. Он почти не разговаривал, лишь коротко кивнул Шуту, оценив его новый красно-черный наряд, и сразу зарылся в карты и донесения. — Сегодня, — коротко бросил король, когда солнце начало клониться к закату. — Ты готов быть моим «отвлечением»? Шут поправил шапку, и серебряные бубенчики отозвались холодным, чистым звоном. Его зеленоватая кожа под маской зудела от предвкушения. — Я рожден для того, чтобы на меня смотрели, Ваше Величество, — прошипел он, отвесив глубокий поклон. Полночь. Западная башня В замке был объявлен малый пир в честь успешной охоты. Вино лилось рекой, и внимание стражи, казалось, было притуплено. Верховный Советник и Капитан гвардии переглядывались, едва скрывая торжествующие улыбки. Они видели короля, который сидел на троне, лениво подпирая голову рукой, и Шута, который кружился перед ним в безумном танце. Красный и черный бархат мелькал в свете факелов, а серебряный звон колокольчиков заглушал любые другие звуки. Ровно в полночь сигнальный огонь на Западной башне мигнул и погас. Это был знак. Капитан гвардии незаметно кивнул своим людям, и боковая калитка замка бесшумно отворилась, впуская отряд наемников в серых плащах. В то же время Верховный Советник встал со своего места, ведя за собой высокого гостя в глубоком капюшоне, от которого веяло могильным холодом. — Квист! — голос Советника громом разнесся по залу, прерывая музыку. — Твое время вышло. Твое безумие и твоя страсть к нечисти погубили это королевство. Сложи корону, или этот замок станет твоей гробницей! Наемники ворвались в зал, обнажая мечи. Придворные в панике закричали. Но Квист даже не шелохнулся. Он лишь посмотрел на Шута. Шут остановился. Его смех, обычно высокий и пронзительный, вдруг стал низким, рокочущим, вибрирующим в самой груди. — Ошибочка вышла, господа, — произнес он. Переворот В ту же секунду из-за гобеленов и из скрытых ниш вышли верные королю гвардейцы, которых Квист тайно разместил там еще днем. Но главным сюрпризом был не они. Шут сделал рывок — неестественно быстрый, почти смазанный. Его красно-черный костюм превратился в кроваво-черную тень. Он не доставал меча. Ему не нужно было оружие. Его пальцы, длинные и когтистые, мелькнули в воздухе. Звон серебряных бубенчиков на секунду стал оглушительным, парализующим наемников. Шут оказался прямо перед «темным гостем» Советника. Одним движением он сорвал с него капюшон, обнажая бледное, искаженное лицо фальшивого чернокнижника. — Ты пахнешь дешевыми благовониями и страхом, — прошипел Шут ему в лицо. — Настоящая нечисть выглядит иначе. Он схватил лже-мага за горло своей зеленоватой рукой, на тыльной стороне которой яростно вспыхнула магическая метка. Тот обмяк, теряя сознание от одного лишь прикосновения силы, текущей через Шута. Квист наконец поднялся с трона. Он обнажил свой меч — тяжелый, из королевской стали. — Капитан, Советник... вы думали, что я настолько ослеплен своим «питомцем», что не замечу змей под собственными ногами? — Квист сделал шаг вперед, и наемники попятились, видя, что их предводители уже в кольце стражи. Бой был коротким. Большинство наемников, поняв, что их предали и что против них стоит не только армия, но и нечто сверхъестественное, бросили оружие. Капитана гвардии скрутили свои же люди, а Советник рухнул на колени, глядя на Квиста с ужасом. Истинная цена победы Когда в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и стонами раненых, Квист подошел к Шуту. Тот стоял посреди зала, его дорогой бархатный костюм был забрызган чужой кровью, а маска слегка съехала набок, обнажая часть зеленоватого лица. Бубенчики на шапке тихо, печально звякнули. Шут тяжело дышал, его глаза горели потусторонним светом. Сила нечисти, которую он выпустил, чтобы напугать заговорщиков, все еще бурлила в нем. Квист остановился в шаге от него. Все замерли, ожидая, что король прикажет казнить монстра, который только что спас ему трон. Но Квист сделал нечто немыслимое. Он протянул руку и аккуратно поправил маску на лице Шута, скрывая его истинную кожу. Затем его пальцы скользнули по тыльной стороне ладони Шута, накрывая зеленую метку. — Ты выполнил свою часть сделки, — негромко сказал Квист. Его голос был странно теплым. — Информация была точной. Работа — безупречной. Шут посмотрел на него через прорези маски. Весь его сарказм куда-то исчез. — Они хотели убить тебя, Квист, — прошептал он. — А я... я бы остался без хозяина. Это было бы скучно. — Иди в наши покои, — приказал король. — Тебе нужно отдохнуть. И пусть слуги принесут тебе вина из моего личного подвала. Ты его заслужил. Шут поклонился — на этот раз без тени издевки. Звон серебряных бубенчиков сопровождал его, пока он уходил из зала под потрясенными взглядами выживших придворных. Этой ночью замок праздновал не просто победу в охоте. Он праздновал спасение трона. Но в королевских покоях было тихо. Квист вернулся туда через час. Шут уже спал на своей кровати, прямо в своем шикарном красно-черном наряде. Маска лежала на полу. Король подошел к нему и накрыл его плечи тяжелым плащом. Он знал, что завтра всё вернется на свои места: Шут будет язвить, король будет приказывать. Но теперь между ними была не только цепь золота и магия метки. Теперь их связывала кровь врагов и общая победа. Квист посмотрел на свою ладонь — ту самую, которой он когда-то оставил шрам на спине этого существа. Теперь эта рука защищала его. И, возможно, это было самым большим переворотом в его жизни. Переворот был подавлен, трон Квиста устоял, и в этом была неоценимая заслуга Шута. После той ночи в замке воцарилась странная, звенящая тишина. Все вернулись к своим обязанностям, но что-то изменилось. Квист, король, который всегда казался неприступным, теперь смотрел на Шута взглядом, в котором сквозило что-то большее, чем просто расчет или владелец смотрит на дорогую игрушку. И Шут, пленник с зеленоватой кожей, скрытой под маской, тоже чувствовал это. Их будни стали ритуалом. Каждую ночь, едва солнце касалось горизонта, Шут, приняв облик миловидного юноши или неприметной старухи, ускользал из королевской опочивальни. Он нырял в сумрак городских улиц, где его острый слух и проницательный ум выуживали сплетни из самых грязных таверн, самые зловещие шепоты из подворотен, самые хитроумные интриги из домов знати. Он приносил Квисту не просто информацию – он приносил ему карты подпольных сделок, планы врагов, предчувствия грядущих бурь. Квист слушал его, сидя за столом, его лицо было непроницаемым, но Шут всегда чувствовал, как напряжение медленно уходит из королевских плеч, когда он заканчивал свой доклад. Квист никогда не говорил «спасибо». Он просто кивал, иногда задавал уточняющий вопрос, и это было для Шута знаком одобрения. А затем наступала тишина. Шут возвращался на свою кровать, откидывал маску, позволяя своей зеленоватой коже дышать в полумраке, и наблюдал за Квистом. Король часами сидел за столом, перебирая бумаги, но Шут замечал, как его зеленые глаза, обрамленные слегка кудрявыми русыми волосами, иногда скользят по Шуту, задерживаясь на его лице, на его руках. Эта тишина была наполнена невысказанными вопросами, невысказанными чувствами, натянутыми, как струна. Шут же, несмотря на свою "свободу" передвижений по ночам, чувствовал себя все крепче привязанным к этому месту. Он возвращался не только из-за клятвы или из-за метки на тыльной стороне ладони, которая привязывала его к Квисту. Он возвращался, потому что в этом замке, рядом с этим человеком, он впервые ощутил нечто, чего не знал раньше – безопасность, принадлежность. Днем он был любимцем замка. Поварята тащили ему сладости, стражники отшучивались, фрейлины оставляли цветы. Это было тепло, которого он никогда не знал, и которое он, нечисть, боялся потерять. Шрам на его спине, оставленный Квистом в детстве, иногда ныл. Но теперь он стал не только напоминанием о боли, но и о странной, извращенной связи, что возникла между ними. Он был пленником, но не чувствовал себя таковым. Он был собственностью, но был свободен быть самим собой – под маской, конечно, – в присутствии Квиста. Нарастающее напряжение: Слишком близко, слишком далеко Месяцы сменялись месяцами. Весна уступила место знойному лету, а затем и золотой осени. Внешне их отношения оставались прежними: Король и его Шут, инструмент и хозяин. Но внутри их обоих бушевал ураган. Квист находил себя в ожидании. Каждый вечер, когда Шут уходил, он чувствовал необъяснимую пустоту в своих покоях. Ему не хватало тихого шороха его нового, элитного красно-черного костюма, звяканья серебряных бубенчиков на шапке, язвительных, но всегда точных комментариев. Он ловил себя на том, что смотрит в окно, пытаясь разглядеть тень, которая возвращается домой. И когда Шут наконец появлялся, усталый, но с горящими глазами, Квист чувствовал странное облегчение, которое он списывал на «важную информацию». Он начал замечать детали. Как Шут, даже в маске, менял наклон головы, когда был чем-то недоволен. Как его пальцы, такие длинные и гибкие, нервно теребили бахрому на одеяле, когда он о чем-то задумывался. Он даже иногда ловил себя на том, что его зеленые глаза задерживаются на слегка кудрявых русых волосах Шута, когда тот случайно забывал надеть свою шутовскую шапку. Это было странно. Это было неправильно. Он был королем, а тот – нечистью, существом, которое по закону следова ло уничтожить. Но мысль о том, чтобы причинить Шуту вред, теперь вызывала в нем такую боль, что он едва мог дышать. Шут же, обнаружил, что ему приятно находиться рядом с Квистом. Под маской его зеленоватая кожа часто покрывалась румянцем, когда Квист проявлял к нему нечто, похожее на заботу. Король оставлял ему у кровати книги, которые, как он знал, нравились Шуту, или приказывал подавать его любимые блюда. Однажды, после особенно опасной вылазки, когда Шут вернулся с разорванной ногой (полученной в облике бродячего пса), Квист сам, с удивительной нежностью, перебинтовал ему лапу. Этот жест, сделанный без единого слова, оставил в душе Шута след, который был глубже любого шрама. Тихие вечера в королевских покоях, когда Квист работал, а Шут сидел, играя с бубенчиками на своей шапке, стали драгоценными. Они были двумя одинокими душами, разделенными званием, видом и ожиданиями общества, но связанными невидимой нитью. Желание прикоснуться, сказать что-то, что выходило за рамки «Король» и «Шут», росло с каждым днем, но оба молчали, боясь разрушить эту хрупкую, непонятно откуда взявшуюся связь. Был конец осени. В замке отмечали богатый урожай. Вино лилось рекой, и даже строгий Квист позволил себе несколько бокалов. Он сидел в своих покоях, у жаркого камина, уже после того, как все гости разошлись. На столе стоял почти пустой графин с рубиновым вином. Он чувствовал приятное тепло, разливающееся по жилам, и легкое головокружение. Шут вошел после очередной ночной вылазки. Он был в своем элитном красно-черном наряде, но его движения были чуть медленнее обычного. В таверне, где он «работал», ему тоже пришлось выпить, чтобы выглядеть естественно. Серебряные бубенчики на его шапке издали чуть более пьяный, хаотичный звон. Он привычно снял маску, бросив её на кровать, и сел на свою постель, позволяя своей зеленоватой коже обнажиться под светом камина. Его зеленые глаза, обычно такие острые, были немного затуманены. — Ваше Величество, — протянул Шут, его голос был чуть сиплым. — Ваш советник, кажется, решил завести себе новую любовницу, которая на 30 лет моложе его... — Замолчи, — прервал его Квист, поднимая графин и наливая себе еще. — Иди сюда. Шут удивленно посмотрел на него, но повиновался. Он сел на ковер у ног короля, чувствуя тепло огня и пьянящий аромат вина. — Зачем? — спросил он, глядя в огонь. — Потому что мне… мне одиноко, — выдохнул Квист, и это слово вырвалось из него с такой болью, что Шут вздрогнул. — Все эти лица, все эти слова… фальшь. Только ты… ты не лжешь. Ты — единственный, кто говорит мне правду, даже если она язвительна. Квист отставил бокал и протянул руку. Его пальцы, слегка кудрявые русые волосы которого упали на глаза, осторожно коснулись щеки Шута. Зеленоватая кожа под ними была прохладной, непривычной, но такой живой. — Я… я ненавижу себя за это, — прошептал Квист, его зеленые глаза были полны вина и невыплаканных слез. — Но я… я не могу без тебя. Я жду тебя каждую ночь. Я боюсь, что ты не вернешься. Боюсь, что ты ненавидишь меня за то, что я держу тебя. Но я не могу отпустить. Я… я люблю тебя, Шут. Больше, чем любого другого человека. Больше, чем я должен. Шут замер. Его сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, заглушало треск огня. Признание, которого он так боялся, но которое так отчаянно ждал, вылилось из уст короля, пьяного, но такого искреннего. Зеленая метка на его ладони, которую прикрывал край рукава красно-черного костюма, запульсировала. Он поднял руку, его пальцы, когда-то когтистые, теперь почти нежно коснулись челюсти Квиста. — Я… я тоже, — прошептал он, и эти слова были труднее, чем любой спидран. — Я ненавидел тебя за этот шрам на спине. За то, что ты увидел меня насквозь. За то, что держал меня. Но я… я не могу без этого тепла. Без этих вечеров. Без тебя. Я… я люблю тебя, Квист. И это… это пугает меня до смерти. Квист наклонился. Их губы встретились в поцелуе, который был горьким от вина и слез, но таким сладким от облегчения. Это был поцелуй, стирающий годы одиночества, страха и запретов. Поцелуй, который признавал их обоих — монстров, королей, пленников — такими, какие они есть. Когда признания прозвучали, и воздух в комнате стал густым от невысказанного, невидимая стена между ними рухнула. Квист, забыв о своем королевском достоинстве, первым наклонился к Шуту. Его зеленые глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь горели мягким, незнакомым светом, отражая пламя камина. Русые кудрявые волосы упали ему на лоб, когда он прикоснулся к бледной, почти прозрачной коже Шута. «Ты не сбежишь», – прошептал Квист, и в его голосе звучала не угроза, а скорее обещание, обреченное желание. «Куда мне бежать? Мой мир… теперь здесь. С тобой», – ответил Шут, его голос был хриплым от эмоций. Квист осторожно, словно боясь сломать хрупкое чудо, приподнял Шута. Вместо того чтобы уложить его на кровать, он усадил его себе на колени, лицом к себе. Шут, оказавшись так близко, почувствовал дрожь, пробежавшую по телу. Его зеленоватая кожа, ранее казавшаяся ему недостатком, теперь казалась уникальной, завораживающей. Он обвил руками шею Квиста, ощущая тепло его кожи, силу его мышц. Квист прижался лбом ко лбу Шута, их дыхания смешались. Каминное пламя отбрасывало золотистые блики на их лица, создавая ощущение интимного, уединенного мира. «Я так долго ждал этого, — прошептал Квист, — Ждал, пока ты позволишь мне увидеть тебя настоящего». «А я боялся, что ты оттолкнешь меня, когда увидишь», — признался Шут, его голос был едва слышен. Их поцелуй был медленным, нежным. Квист целовал губы Шута, исследуя их мягкость, чувствуя, как бледная кожа натягивается под его прикосновениями. Шут отвечал, его пальцы зарывались в русые кудрявые волосы короля, притягивая его ближе. Поцелуй становился глубже, страстнее, наполняя их обоих чувством, которое они так долго подавляли. Квист осторожно опустил Шута на кровать, оставаясь рядом, его зеленые глаза не отрывались от лица Шута. Он начал раздевать его с трепетом, словно снимая одежды с драгоценной статуи. Каждый новый участок кожи, обнаженный под светом камина, казался Квисту откровением. Он целовал бледные ключицы, гладкую кожу плеч, чувствуя, как тонкий слой зеленоватой кожи на груди Шута слегка покалывает. Он ощущал под пальцами тонкость костей, хрупкость, которую он так хотел защитить. Шут, под покровом ночи и вина, чувствовал себя невероятно раскованно. Он сам расстегивал тунику Квиста, обнажая сильную, мускулистую грудь. Его пальцы, скользя по коже короля, казалось, искали каждую впадину, каждый бугорок. Он не боялся своего тела, не боялся тела Квиста. Он чувствовал лишь необузданное желание быть как можно ближе. Когда они оба были полностью обнажены, Шут, потянувшись, перекатился так, что оказался снизу. Его зеленоватая кожа мерцала в полумраке. Он посмотрел на Квиста снизу вверх, его глаза, ныне ясные и сияющие, встретились с зелеными глазами короля. В этом взгляде не было ни страха, ни утайки, лишь чистое, обнаженное желание и доверие. Квист, оказавшись над ним, ощутил волну трепета. Он видел всю уязвимость Шута, всю его красоту, не скрытую больше маской или одеждой. Он осторожно положил руку на его бедро, ощущая гладкость кожи. «Ты… ты прекрасен», — прошептал Квист, и в этих словах была вся искренность, на которую он был способен. Шут тихо рассмеялся, его смех был похож на перезвон серебряных колокольчиков. «Только не говори это никому, Ваше Величество. А то мне придется снова надеть маску, чтобы скрыть свою истинную сущность». Квист наклонился, его русые волосы упали на лицо Шута. Он целовал его, сначала нежно, потом все более страстно. Он чувствовал, как тело Шута откликается на каждое его прикосновение, как он дрожит от предвкушения. Шут прижимался к нему, его стройное тело переплеталось с сильным телом короля. Квист вошел в него медленно, с трепетом. Он видел, как Шут выгнулся, его дыхание стало прерывистым. Шут прижимал к себе Квиста, чувствуя его силу, его тепло, его присутствие. Это было не просто физическое слияние. Это было слияние душ, двух существ, которые нашли друг в друге то, чего им так нехватало: принятие, любовь и страсть. Шут двигался в унисон с Квистом, ощущая каждое прикосновение, каждый толчок. Его зеленая метка на ладони, казалось, пульсировала в ритме их сердец. Он чувствовал, как границы его существа растворяются, как он становится частью Квиста, а Квист – частью его. Когда их тела достигли пика наслаждения, комната наполнилась их стонами. Шут вскрикнул, прижимаясь к Квисту, чувствуя, как его тело охватывает волна чистого экстаза. Квист последовал за ним, его стон был глубже, полнее. Они лежали в объятиях друг друга, запыхавшиеся, вспотевшие, абсолютно единые. Каминное пламя догорало, отбрасывая последний теплый свет на их переплетенные тела. Шут, уставший, но счастливый, уткнулся лицом в грудь Квиста, ощущая биение его сердца.