Как мёд

Стволы, огромные и темные от влаги, налезают друг на друга. Речка узкая, из-за них затор. А надо гнать, гнать дальше, к большой воде. Там бревна свяжут в огромные плоты, из плотов соорудят что-то вроде длинного хвоста, и пойдет этот хвост вниз по Каме, а из Камы – в Волгу на Астрахань. Солнце жжет нестерпимо. От воды еще жарче. Приходится раздеться по пояс. Гимнастерка мокрая, майка тоже – на берегу лежат. Вода, наверное, скоро в сапогах захлюпает. А на берегу доярки. Купаться пришли. Или над солдатиками похохотать над несчастными, которых пригнали сюда в помощь сплавщикам: леса много, бригады своими силами не справляются. Солдаты, орудуя баграми, с непривычки уже заработали боль в спине, мозоли, волдыри на плечах – солнце жжет не первый день.

***

Ване не повезло: обгорел сразу. Еще в первый вечер просил у поварихи сметаны. Не дала. Сказала, мол, дурак, ты, Евстигнеев, до старшего сержанта дослужился, дембель скоро, а думать не научился. Кто же, сказала, на таком солнце раздевается. Или, сказала, перед девчатами пофорсить захотелось? Ваня тогда удивился, а повариха пояснила, что рядом ферма, и доярки часто приходят на берег позагорать и в заводи искупаться. Ни заводи, ни доярок Ваня, правда, не видел в первый день. У него мысли другим заняты были. Но доярки – это хорошо. У них можно, наверное, и сметаны раздобыть. Перед отбоем они с другом, Ваней Светло отправились на ферму – выпросить немного сметаны. Форма мучительно терла и жгла почти до слез, но Ваня мужественно терпел, топая до фермы под успокаивающий бубнеж Вани Светло. Тот всю дорогу уговаривал его потерпеть еще немного, называл молодцом и как будто с ребенком с ним говорил. Ваня особенно не сопротивлялся, даже приятно было. Ваня Светло ему нравился, хороший друг. Ваня даже называл его мысленно Ванечкой. Доярки, когда к ним завалились два краснющих от стыда и загара сержанта, сначала хохотали, а потом сжалились и выдали из своих запасов немного сметаны в глиняной плошке. Само «лечение» происходило уже в части, в сержантской комнате. Ваня лег ничком на койку, вытянулся на прохладной простыне. А Ванечка мазал ему сметаной спину и все приговаривал, какой Ваня молодец, как держится, шутил незамысловато. А Ваня лежал и млел под его сильными умелыми руками. Лежал и радовался, что им дают бром, иначе туго бы пришлось. Лежал и радовался, что бром все-таки действует не на сто процентов, потому что организм работал. И все это вместе было приятно. Так приятно, что в один момент он не сдержался и застонал от удовольствия. – Больно? – спохватился Ванечка, дуя на спину. – Нет, Вань, хорошо, – честно признался, потому что Ванечка – хороший друг, Ване он очень нравился.

***

Вот и сейчас Ваня орудует багром и искоса смотрит на Ванечку рядом. У того спина мокрая, загорелая, блестит, мышцы перекатываются - красиво. Хорошо, что в армии дают бром, и хорошо, что бром действует не на сто процентов. С берега кто-то кричит: «Шабаш! Обед!», и Ваня с наслаждением бросает работу: впереди законный час отдыха. Они с Ванечкой еще позавчера заприметили в роще неподалеку шалаш. Кто его построил – непонятно. Может, пастух, может сплавщики. Шалаш пустовал, внутри душисто пахло травой и было мягко и сумрачно. Ване сразу это место понравилось, и он показал его Ванечке. И уже два дня они приходили в обед в этот шалаш вздремнуть. На свежем воздухе и обедается хорошо. Их, десяток солдат, присланных на подмогу сплавщикам, кормят вместе с бригадой. Под дощатым навесом шумно и весело. Ваня торопится есть – хочется больше времени на сон потратить, когда еще такое выдастся. Ванечка рядом с ним тоже не отстает. А потом они лежат рядом в шалаше. Еще и искупаться успели в той самой заводи. Девчата доярки тактично ушли, чтобы не смущать. Ваня лежит в одних трусах, грызет травинку и смотрит в темный свод шалаша. Ванечка, тоже почти голый, лежит рядом, руки за головой. – Девчата вечером звали. Пойдем? Это он о доярках. Ване не хочется. – Не, – вяло отмахивается он и уточняет на всякий случай, – А ты хочешь? Ванечка отрицательно мычит и мотает головой. Ваня рад этому. И они опять молча лежат рядом. Ваня бы так мог до конца жизни с ним лежать. Ванечка – хороший… друг. Пусть будет это слово. – Бля, вот молодость-то проходит у нас бестолково, а? – вдруг в пустоту говорит Ванечка. Ваня разворачивается на бок, спину все еще саднит – ожог, конечно, не прошел, приподнимается на локте и с любопытством глядит на друга. – На пенсию собрался, что ли? – усмехается он. – Ты демобилизуйся сначала. – Я о другом. Вот осенью дембель. И куда потом? – Ну, я домой, наверное, в Ленинград, – неуверенно говорит Ваня: ему, по правде сказать, не хочется. Ему бы с Ванечкой остаться. – Так и думал, – усмехается тот. – Куда ж ты еще. Ване обидно, и он говорит об этом. – Ох, прости, – замечает Ванечка, и в его голосе слышно ехидство, – Тебе там, поди уже и невесту подыскали, а? Интеллигенция как-никак. – Не подыскали, – коротко отвечает Ваня и опять ложится на спину. Говорить больше не хочется, он даже отодвигается. – А я, знаешь, куда надумал? – Ванечка, кажется, не замечает его обиды. – В Сибирь хочу. Мне знакомый написал, что там на Оби стройка большая. ГЭС строят. Вот я и решил рвануть туда после дембеля. Ваня молчит. Ему очень хочется, чтобы его позвали с собой, чтобы попросили прощения. Чтобы поцеловали, бляха-муха! Этого хочется уже два года, еще с учебки, когда он впервые увидел Ваню Светло и загадал, чтобы служить с ним вместе. Он иногда улавливает от Ванечки какие-то сигналы странные, которые хочет расшифровать в свою пользу, но боится. Все знают, что за такие расшифровки бывает. Вот Ваня и молчит. Просто жутко хочет, чтоб его поцеловали. – А поедем вместе? – неожиданно предлагает Ванечка и сам подвигается ближе, почти касаясь Ваниного плеча своим. – Давай, а? – он повторяет предложение, будто боится, что Ваня его не услышал. В груди что-то приятно ёкает, и обида растворяется. Ваня опять поворачивается на бок и почти сталкивается с Ванечкой носами. Кивает и хочет тут же лечь обратно, но его останавливают. Горячая ладонь опускается ему на плечо, а Ванечкино лицо становится еще ближе. Ваня почти не дышит, замирает, как перед прыжком в воду. Он слышит, как громко стучит у него сердце, он пытается считать, сколько времени от обеденного перерыва осталось. Он смотрит в темные глаза напротив и пропускает момент, когда его мягко укладывают на сенник. А ладонь не уходит. Она скользит по плечу вниз, по руке до локтя, по предплечью и наконец пальцы сплетаются с Ваниными. А он все еще дышит осторожно, боясь спугнуть, и смотрит в глаза. Ванечка опускается ниже, они опять почти сталкиваются носами. Губы все ближе, и вот они тоже касаются несмело, почти не касаются даже. Как фантом. Ваня наконец понимает, что сигналы можно расшифровывать в свою пользу, и приоткрывает губы для поцелуя. Они целуются осторожно и неумело. Ваня только в кино видел, а у самого сейчас – впервые. Он догадывается, что и у Ванечки тоже. Как хорошо и вместе с тем плохо, что в армии дают бром! Ваня решается обнять Ванечку, прижать его к себе. Для этого надо лечь удобнее. Для этого надо раздвинуть ноги. Это очень страшно. Ваня вспоминает, что где-то недалеко отдыхает после обеда бригада, где-то недалеко остальные солдаты из их части. Но это почему-то не тревожит, а дополнительно возбуждает. Он чувствует, что Ванечка возбужден не меньше. Он чувствует всё. Он гладит его спину от шеи до поясницы. Он очень хочет потрогать ниже, но ему стыдно. Он сходит с ума и от того, что наконец позволено. Он не сам – честно! – не сам стягивает с Ванечки трусы и оглаживает сильнее, надавливает. У него в мозгах будто кто-то засел. Кто-то, кто отдает приказы и велит делать такое. Он подчиняется кому-то с величайшей радостью. – Ваня, хороший мой, – это Ванечка шепчет, оторвавшись от губ. – Красивый такой! Вань, скажи, что это не солнечный удар у меня. Ваня только глупо хлопает глазами и улыбается. Ему бы тоже кто сказал такое. – Я поеду с тобой, – отвечает он невпопад. Губы сами собой разъезжаются в улыбке. Поцелуй. Еще один. Потом в шею. Потом ниже. – Можно тоже сниму? – спрашивает Ванечка и тянет резинку его трусов вниз. Ваня одними глазами говорит «да» и зажмуривается. Наверное, в армии не дают бром. Ерунда все это. Член обхватывает чужая ладонь. Это остро и непривычно. Это жарко и стыдно. Это приятнее всего в мире. – Тебе как? – спрашивает он у Ванечки, все еще не открывая глаз. – Идеально. По члену начинают водить рукой. Ваня сам себе делал не так, но сейчас он будет молчать. Сказка, как в песне, становится былью прямо на глазах. – Посмотри на меня, – просит Ванечка, – пожалуйста. Ваня смотрит и сходит с ума. Он любит Ванечку. Он всегда, кажется, с самого рождения его любил. Еще не знал, но уже любил и желал. И он не понимает, как он раньше думал, что после дембеля сможет жить без него. Дураку же понятно, что не сможет. Он толкается в чужой кулак, судорожно сжимает губы, чтобы ни единого звука. Только тяжелое дыхание, одно на двоих. И взгляда от Ванечкиного лица оторвать не может. От губ, от глаз, от ресниц, от скул. Он хочет посмотреть вниз и не может. Его уже ведет, его накрывает какое-то марево, как в полуденный зной на солнцепеке, когда все расплывается. Ему и этого зрелища хватает с головой. Ваня закусывает губы, наверное, до крови. Хочется застонать, крикнуть, но надо молчать. Молчать и толкаться в чужой кулак, подаваться навстречу удовольствию. Кто бы знал, что так бывает. Так хорошо! Так влюбленно! Он зажмуривается напоследок, и под закрытыми веками становится все белое-белое, будто на солнце взглянул и на время ослеп, а потом сразу черное. Ваня не несколько секунд перестает существовать и, кажется, попадает в рай, которого, как учили в школе, не существует. А Ваня попал. Потом он чувствует на своих губах чужие и радостно подается навстречу. Раскрывается для глубокого поцелуя. Долгого и тягучего как свежий мед. А потом они меняются ролями. И Ване становится еще лучше. Он снимает с Ванечки трусы, стягивает почти до щиколоток. Долго гладит, смотрит и не может насмотреться. Целует шею, грудь, живот. Почти решается поцеловать еще ниже, но Ванечка просит о другом. Сделать пока так же, как и он Ване. Его пугает Ванин напор. Он прямо спрашивает, откуда такой опыт, и Ваня пугается. Мотает головой и торопливо объясняет, что нет никакого опыта, что и целовался он сегодня впервые. А потом признается Ванечке в любви. И смущенно улыбается. Ванечка отвечает тем же, успокаивается и ложится. Он во все глаза наблюдает за Ваней, тихонько охает в самые сладкие моменты. Иногда сквозь сжатые губы все-таки прорывает чуть слышный стон, и тогда Ваня готов на все, лишь бы повторить момент. Лишь бы Ванечке стало еще лучше. Но надо молчать. Они не одни. И обеденный перерыв подходит к концу. И все вообще подходит к концу. Лето, армия, то, что Ваня сейчас делает. Он вытирает руку о траву, а потом все же наклоняется и целует Ванечку туда, куда сразу собирался. Член еще не успел опасть. Он твердый, головка чувствительная. Еще несколько секунд так будет, и Ваня хочет успеть. Ему до дрожи в ногах приятен этот поцелуй. Он готов каждый день с такого начинать. И он знает, что Ванечке сейчас тоже безумно хорошо. – Я поеду с тобой, – еще раз говорит он. – Даже на Крайний Север поеду, если ты туда рванешь. Ванечка кивает. – Я еще с учебки загадал никогда с тобой не расставаться, – улыбается он. Как же Ване хорошо сейчас! Он готов круглые сутки, до самого дембеля ворочать эти жуткие бревна, готов мерзнуть в Сибири, готов арыки в пустыне рыть, лишь бы с Ванечкой. И имя его звучит для Вани сладко, как мед.