Соль на губах

#Hania Rani — Glass

***

Запах лака для волос смешивался с духами «Black Opium» и чужим потом. Гримерка KATSEYE после шоу напоминала поле боя. Повсюду валялись тюбики тонального крема, салфетки, недопитые энергетики. Кто-то из персонала суетился в углу, собирая микрофоны, но Лара их не видела. Она видела только Манон. Та сидела перед зеркалом вполоборота, устало откинув голову на спинку кресла. Афрокосички рассыпались по плечам тяжелыми змеями. Сценический макияж уже стерли, оставив лишь влажную после демакияжа кожу, блестящую в неоновом свете ламп. Лара стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела. Просто смотрела, как Манон водит пальцем по экрану телефона, листая что-то скучное, равнодушное. Сердце билось ровно, спокойно. Только в горле застрял комок размером с кулак. Они не разговаривали сегодня. Вернее, говорили, но не о том. О перестановках в хореографии, о том, что у Софии разболелось горло, о том, что кондиционер в автобусе снова сломан. Всё, кроме главного. А главное висело в воздухе между ними уже третий месяц. Липкое, горячее, невысказанное. — Ты будешь стоять там или зайдешь? — спросила Манон, не поднимая глаз от телефона. Лара вздрогнула. Улыбнулась, хотя Манон не видела. — Любуюсь. — Чем? — Тобой. Манон подняла голову. В зеркале их взгляды встретились — темный, усталый и горящий, голодный. — Лара. — Что? — Прекрати. — Зачем? Манон молчала долго. Потом отложила телефон и развернулась в кресле полностью, лицом к Ларе. Ноги в черных брюках от сценического костюма скрестились, руки сложились на груди. Закрытая поза, но глаза смотрели открыто, в упор. — Потому что я не понимаю, что происходит. Лара шагнула внутрь. Дверь за спиной щелкнула, отсекая шум коридора. Они остались вдвоем в этом бардаке из пудры и блесток. — А если я скажу, поймешь? Манон усмехнулась. Усмешка вышла кривой, нервной. — Попробуй. Лара подошла ближе. Остановилась в шаге, прямо перед креслом. Сверху вниз смотрела на Манон, и та вдруг показалась маленькой, беззащитной, несмотря на всю свою сценическую уверенность. — Я думаю о тебе каждую минуту, — сказала Лара просто. — Когда мы танцуем, я чувствую твое тепло рядом. Когда ты пьешь воду после прогона, я смотрю, как двигается твое горло. Когда ты спишь в автобусе, я считаю твои ресницы. Манон замерла. Даже дышать перестала. — Это не просто влечение, — продолжала Лара. — Я хочу смотреть на тебя вечно. Хочу знать, о чем ты молчишь. Хочу… Она запнулась. Подобрала слово. — Хочу поклоняться тебе. Каждый день. Каждую ночь. Всей тебе. Тишина в гримерке стала ватной, плотной, как перед грозой. Манон медленно поднялась с кресла. Теперь они стояли ровно — глаза в глаза, губы в нескольких сантиметрах друг от друга. Запах духов Лары — ваниль, сандал, что-то пряное — заполнил все пространство. — Ты серьезно? — спросила Манон шепотом. — Я никогда ничего не говорила серьезнее. Манон молчала целую вечность. Потом взяла руку Лары и приложила к своей щеке. Ладони коснулась горячая, чуть влажная кожа. — Тогда докажи. Это прозвучало не как вызов. Как мольба. Где-то в коридоре зашумели, засмеялись, прошли мимо. Шаги стихли. Лара выдохнула, медленно, глубоко, и потянулась к губам Манон. Поцелуй был нежным. Почти невесомым. Губы к губам, пробуя, спрашивая разрешения. Манон ответила сразу — раскрылась, впустила, притянула Лару за талию ближе, вжимаясь в нее всем телом. Лара целовала ее долго, смакуя каждый миллиметр губ. Вкус был сложным — сладкая помада, остывший кофе, что-то неуловимо соленое, как слезы, которых не было. — Я хочу видеть тебя, — прошептала Лара ей в рот. — Всю. Пожалуйста. Манон отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. Глаза блестели, зрачки расширились, поглотив радужку. — Здесь? С ума сошла? — Здесь никого нет. И не будет еще час. — А камеры? — Слепые зоны. Я знаю это здание лучше, чем ты думаешь. Манон усмехнулась. Усмешка вышла нервной, но в глазах загорелось что-то опасное, азартное. — Ты все спланировала. — Я все спланировала три месяца назад. Остальное — импровизация. Лара взяла ее за руку и повела вглубь гримерки, туда, где стоял диван для персонала, заваленный куртками и сумками. Одним движением смахнула все на пол. Манон ахнула, но не возражала. — Сядь, — попросила Лара. Манон села. Руки дрожали, и она спрятала их между колен. Лара опустилась перед ней на колени прямо на грязный пол, усыпанный блестками и ворсинками от одежды. — Что ты делаешь? — Молюсь. Лара взяла ее ногу и поставила себе на колено. Расстегнула молнию на брюках Манон медленно, глядя ей в глаза. Ткань разошлась, открывая полоску смуглой кожи и кружево — черное, тонкое, с вышивкой по краю. — Какое, — выдохнула Лара. — Господи, какое же красивое. Она провела пальцем по резинке, чуть надавливая. Манон вздрогнула, вцепилась руками в диванную обивку. — Лара… — Молчи. Дай мне на тебя смотреть. Она стянула брюки вниз, освобождая ноги целиком. Манон осталась в белье и свободной футболке, которая сползла с плеча, открывая ключицу. Лара замерла. Просто смотрела — на длинные ноги, обтянутые кружевом, на изгиб бедра, на темную кожу, контрастирующую с бежевым диваном. — Ты самая красивая женщина, которую я видела, — сказала она тихо. — И я даже не про тело. Я про то, как ты существуешь в этом мире. Манон прикусила губу. В глазах заблестело. — Не надо, — попросила она. — Не надо слов. — Хорошо. Лара наклонилась и поцеловала ее колено. Медленно, бережно, будто целовала святыню. Потом выше — внутреннюю сторону бедра, там, где кожа особенно нежная. Манон выдохнула сквозь зубы, запрокинула голову. Лара целовала каждый сантиметр открытой кожи. Обводила языком кружевные края белья, дразня, мучая, заставляя Манон выгибаться навстречу. Руки скользили по телу — гладили ребра, сжимали талию, зарывались в волосы, путаясь в косичках. — Можно снять? — спросила Лара, касаясь губами резинки на бедрах. — Да. Пожалуйста, да. Лара стянула белье медленно, смакуя каждое движение. Манон осталась полностью открытой перед ней — и это было страшнее, чем любой сольный выход на сцену. Лара смотрела. Долго, жадно, запоминая. — Иди ко мне, — позвала Манон. Голос сорвался на хрип. Лара поднялась с колен и села рядом, притягивая Манон к себе. Поцеловала в висок, в скулу, в уголок губ. — Я люблю тебя, — сказала просто. — Ты можешь ничего не отвечать. Я просто хочу, чтобы ты знала. Манон замерла в ее руках. Потом повернула голову и посмотрела прямо в глаза. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Я просто боялась, что это игра. — Не игра. — Теперь вижу. Манон поцеловала ее сама — жадно, глубоко, вкладывая всю трехмесячную тоску в одно движение. Руки забрались под футболку Лары, гладя горячую кожу спины. — Я тоже, — выдохнула она между поцелуями. — Я тоже тебя. С первой репетиции. Когда ты улыбнулась мне той дурацкой улыбкой. — Это моя лучшая улыбка. — Знаю. Поэтому и влюбилась. Лара рассмеялась — тихо, счастливо, утыкаясь носом в шею Манон. Та гладила ее по голове, перебирая темные вьющиеся волосы. — Что теперь? — спросила Лара. — Не знаю. Жить, наверное. — Вместе? Манон отстранилась, глядя на нее серьезно. — Ты готова? К тому, что будет? К тому, что скажут? Лара пожала плечами. Улыбнулась той самой дурацкой улыбкой. — Мне плевать, что скажут. Я хочу просыпаться и видеть твои косички на моей подушке. Остальное приложится. Манон смотрела на нее долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулась — широко, открыто, так, как улыбалась только дома, когда никто не видел. — Знаешь, что я поняла сегодня? — Что? — Что сцена — это просто работа. А настоящая жизнь — это когда ты смотришь на меня так, будто я сделана из золота. Лара коснулась губами ее лба. — Ты сделана из чего-то лучшего. Из всего, что я искала. За дверью снова зашумели — голоса, смех, топот ног. Кто-то крикнул: «Девочки, вы там? Автобус через десять минут!» Лара и Манон переглянулись. И одновременно рассмеялись — тихо, заговорщически, как дети, которых застукали за чем-то запретным. — Нам пора, — сказала Манон. — Да. Они не двигались. Сидели в обнимку на продавленном диване, вдыхая запах друг друга, смешанный с лаком для волос и чужой жизнью. — Лара? — Ммм? — Я тоже хочу просыпаться и видеть тебя рядом. Каждое утро. Лара замерла. Потом прижала Манон к себе сильнее, пряча улыбку в ее волосах. — Договорились. Они встали, натянули одежду, поправили волосы перед зеркалом. Манон взглянула на свое отражение — растрепанная, со счастливыми глазами, с припухшими от поцелуев губами. — Я похожа на человека, которого только что любили, — сказала она. Лара подошла сзади, обняла за талию, положила подбородок на плечо. В зеркале отразились две улыбки — одна с ямочкой на левой щеке, вторая с блестящими от счастья глазами. — Так и есть, — сказала Лара. — И это только начало. За дверью снова крикнули: «Девчонки, выходите, опаздываем!» — Идем, — отозвалась Манон. Но перед тем как открыть дверь и выйти в реальный мир, полный камер, графиков и чужих глаз, она повернулась и поцеловала Лару быстро, легко, обещающе. — Это аванс, — сказала она. — Остальное — tonight. Лара улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Манон подкашивались колени с первой репетиции. — Я буду считать минуты. Они вышли в коридор рука об руку, и никто ничего не заметил. Только ветер от кондиционера шевельнул волосы, только блестки на полу засверкали ярче, провожая их к новой жизни, где не нужно прятать взгляды и можно любить открыто, при свете софитов и в темноте гримерок.

***