Танцы на рассвете

Следи тысяч огоньков, обрисовывающих контуры высокой люстры, с чьих кругов спускаются острые капли; длинных столов, оставленных по краям зала с десятками блюд и закусок; стеклянных узоров и начищенной до блеска лестницы, плывут люди. Их тонкие каблучки оставляют на скрипящем полу следы со звонким цоканьем. Куникудзуши приходится стать еще неспешнее, чем обычно, чтобы не сопровождать каждое движение звоном. Этот день не больше, чем незначительное исключение из правил, в которое он нырнул с головой, словно в кружащий разум омут. Иногда достаточно нанести макияж, собрать короткие волосы заколкой и нацепить дорогой костюм с летящими позади фигуры шлейфами, чтобы сменить личину. Пудра сменяет маску, рубашка обнимает тело второй кожей. На сегодня Куникудзуши часть сборища пижонов, в чьи интересы входят бокал роскошного вина, заливистый неискренний смех и лучезарные улыбки. Однако стоит отдать должное тем, кто продумывал концепцию бала: она приходится юноше по душе крепче, чем сжигающие глаза желтые свечи в каждом особняке аристократии. Легко слиться с тьмой, в какую погружен зал, выделяясь исключительно парой незначительных деталей, обрисовывающих силуэт или указывающих на него. Признаться, вынудило Куникудзуши променять спокойствие собственного угла на шумные разговоры в пестрых искрах не желание стать частью общества. Им двигала простая человеческая уязвимость, не стыдящаяся возникать под кожей и сводить мысли в тугой узел. Иногда разума недостаточно, чтобы обратить процессы, заложенные «природой» в воплощении Архонта, и Куникудзуши не справился с этим. Сперва безумный бред сменяли правильные мысли, какие и подобают ему — божественному сознанию, казалось бы, лишенному человеческого бремени. Но жестокие руки создательницы решили иначе, а может совершили ошибку, легшую на хрупкие кукольные плечи. Навязчивые крысы проникли в его одухотворенное чистилище разума и заполонили собой каждый угол. Они прячутся в закромах памяти, снуют в самых дальних закутках воспоминаний и вылезают из норок в самое тихое и безопасное время: когда Куникудзуши касается шелков постели, надеясь найти покой в пустоте сознания. Длительное избегание неурядицы не привели к положительным результатам — лишь сделали незначительное нетерпимым. Когда нечто начало судорожно сжиматься в пустой груди, оснащенной разве что смиренным ядром, Куникудзуши понял — он болен. Глубоко и болезненно, проклят своей создательницей и заражен самым страшным человеческим недугом. Недуг и привел его на бал, устраиваемый в долине вод и театральной справедливости, где ему ужасающе повезло. Кажется, все играет юноше на руку: неожиданно устроенный бал, тьма на нем, с которой нечеловеческое существо роднится настолько легко, что пышные юбки и девичьи кисти в тонких тканях едва не касаются его фигуры, будучи в неведении о близости к нему. Оставаясь незамеченным гостями, Куникудзуши проходит к банкетному столу и выбирает фужер с игристым шампанским. Подхватив один за тонкую ножку, он отходит к стене и прикрывает глаза на секунду, чтобы сделать глубокий вдох и открыть их вновь. Мгновенно зал становится гораздо ярче: по телам и предметам проходятся серые волны с отблесками радуги, благодаря которым взгляду Куникудзуши становится отчетливо видна его… цель. Она, точнее он, стоит с бокалом апельсиновой газировки, совсем неподходящей для мероприятия. Мозолистые руки в белоснежных перчатках неловко перебирают волосы на затылке, а улыбка натянутая, неловкая. Вокруг кружатся знатные девы; все как одна ряженые в многослойные платья с глубоким декольте и десятками мерцающих драгоценных камней. Куникудзуши приходится сделать еще один глубокий вздох и признать, что все девицы красивы и ухожены. Их мягкие изгибы украдут доли секунд взгляда любого мужчины, но от их вида во рту только разливается горечь, а нечто в груди колко сжимается. Куникудзуши не нужно дышать, но нечто отнимает его возможность к этому, заставляя обыденную привычку стать каторгой. — Неразделенная любовь? — раздается рядом умиротворенный голос с легким, словно перышко, любопытством. — Весьма смелые выводы для незнакомца, — комментирует Куникудзуши, вкладывая в голос строгость, чтобы скрыть промелькнувший зайцем испуг. — Иногда достаточно случайно брошенного взгляда, чтобы понять суть, — усмехается собеседник. От удивления чувство стихий Куникудзуши рассеивается, и он прищуривается, разглядывая представшего перед ним молодого мужчину. С виду ему не больше двадцати пяти, но отражающие огоньки глаза настораживают уверенностью и решимостью. Заметно, что незнакомец подвешен на язык и не стесняется своего слова. Весьма удивительно для уроженца Инадзумы — места, где такт превыше любопытства. — Боюсь, в ваших глазах соринка, затрудняющая видение, — отвечает Куникудзуши. Он приподнимает бровь и оценивающе осматривает собеседника, одетого в традиционное японские одежды. Невольно бледные губы поджимаются, когда неразборчивые пятна грязно-оранжевого обретают более отчетливую форму осенних листьев. — Вас не учили манерам, господин Каэдэхара? — Прошу, не воспринимайте вольную мысль, как личное оскорбление, — просит он, поднимая ладонь. — Мне жаль, если мои слова оскорбили ваши чувства. Я не более чем странник, ищущий нескучную беседу на время бала. — Ваш выбор пал не на того человека, господин Каэдэхара, — холодно бросает Куникудзуши. Отчего-то он испытывает тянущую потребность называть мужчину по фамилии. Это не дает облегчения сердцу, но взвинченные воспоминания сминаются под ее звуком пухом подушки. — Он популярен, не правда ли? — резко меняет тему Каэдэхара, обращая внимание Куникудзуши на его златовласую цель. Рядом с ним уже успели смениться девушки, вместе с ними подкралась пара юношей. Янтарные глаза быстро бродят по пространству вокруг, задерживаясь на столе с едой, и Куникудзуши не может не сжать переносицу от обреченности, обхватывающей горло. — Ваша попытка имела потенциал, — уже с меньшим энтузиазмом комментирует смену разговора Куникудзуши. Когда следом идет новый ответ вопреки его желанию закончить неприятную беседу, он жалеет, что все Каэдэхары на своем роду беспросветные упрямцы. — Вы с ним знакомы? — уточняет мужчина, внимательно глядя на толпящихся фанатов. Нет в его голосе ни осуждения, ни ярких эмоций — только глухой интерес. — Думаю, я мог бы вас познакомить. — Вынужден отказаться, — быстро отвечает Куникудзуши, даже не поворачивая головы. Последнее, чего бы ему хотелось — чтобы он еще и узнал о небольшом путешествии бывшего преступника до другого региона. — Вы не похожи на человека, который стесняется незначительного обмена парой реплик. Полагаю, вы все же знакомы? Размышления Каэдэхары приходятся ему прямо на ухо, но он не спешит отвечать. Точнее, и вовсе пропускает мимо ушей высказывания. Так они и застывают оба у стены, следя за «огоньком» сегодняшнего празднества. Тихая музыка, до этого игравшая роль фонового шума, призванного упразднить тишину и расслабить гостей, становится громче. В ней появляются игривые и громогласные нотки, извещающие о начале вальса. Молодые люди оживляются: с их лиц исчезают сложные выражения, а губы расцветают в веселых улыбках. Это напоминает Куникудзуши о том времени, когда и в его глазах были яркие чувства, а тело вело в пыл сражений и на опасные задания в поисках адреналина и пределов возможностей. После всего пережитого он согласен разве что на несложный размеренный танец. — Похоже, вы упустили свой шанс потанцевать с ним, — сообщает Каэдэхара, показывая ладонью на расцветающую новую пару в середине зала: девушка с пышными кудрями присаживается в реверансе, придерживая бирюзовое платье пальцами, словно лепестки сумерской розы, пока ее партнер кланяется. На этот раз он не выглядит столь смущенным, что наталкивает на безрадостные мысли о их близости. — Я и не собирался с ним танцевать. — Кукольное лицо морщится, хотя грудь содрогается от болезненно-сладостной мысли об одном-единственном танце, о руке в руке и одной — на талии. Увы, чужих. — Вы зря себя недооцениваете. Думаю, многие бы хотели повести вас в танец. — Слова поддержки срываются с чужих уст, и Куникудзуши оборачивается на него, выгибая брови не то в неодобрении, не то в сомнении. С его-то характером на танец может пригласить только сама Смерть — на последний. — И я тоже. Перед Куникудзуши возникает покрытая тонкими полосками бинтов рука. Каэдэхара очаровательно улыбается и выглядит довольным своими действиями. Кажется, он даже не рассматривает вариант отказа, а может наслаждается моментом и не задумывается о разочаровании в будущем. Пауза затягивается, словно муравьиные ноги гостей перебирают по полу со звонким цоканьем. Каблуки блестят на периферии зрения, когда Куникудзуши мучительно упирается взором в до сих пор раскрытую ладонь. Тонкий писк в голове требует разбить надежды наглеца, окрасить его безмятежное лицо в боль или неловкость. Однако как же он слаб перед человеческими недугами. И падок перед непреклонными мужчинами, добивающимися его расположения. Фужер коротко стучит о поднос проходящего рядом официанта. Изящная кукольная кисть оказывается сжата канарейкой в теплой руке партнера. Нет того обжигающего огня, которым пестрят юные сердца, бесстыдно опуская ладони ниже по телу. Ничего подобного: только надежность мышц партнера, ведущего его в середину зала, подстраиваясь под ритм. Глядя в лицо расслабленного мужчины, тихо мычащего мотив музыки, Куникудзуши двигается, подобно дрейфующему кораблю: колени Каэдэхары подталкивают его шагать назад, следом ладони ведут за собой вперед, а тело под давлением стрелой рассекает нагретый воздух, не находя сопротивления. Он одновременно свободен, как птица в полете, и подконтролен до раскатывающегося по венам облегчения. Даже глупая улыбка на лице напротив не портит впечатления: Куникудзуши всегда любил танцы. — Это какая-то извращенная прихоть — любить издалека? — Конечно, Каэдэхаре нужно испортить этот момент. — Прошу, не порть этот момент и прикрой свой очаровательный рот, — спешит ему ответить Куникудзуши и совсем не замечает, как перешел на «ты». На комплименты — тоже. Хриплый смех, наклонившегося мужчины, раздается на ухо. — Я предполагал, что буду исследовать тонкости вашей души, как бармены в заведениях Мондштадта. К примеру, что побудило вас отдать первый танец незнакомцу, а не возлюбленному? — продолжает Каэдэхара, пока внешне хрупкая ладонь все сильнее сдавливает его плечо. Становится ясно, что после вечера на нем расцветет гербарий. — Любить издалека гораздо проще, если вас это успокоит, — кружась вокруг своей оси, говорит Куникудзуши, — однако это не та тема, которую следует поднимать со своим партнером, — и осаждает, снова сталкиваясь с темно-багряными радужками. — Предпочтете более интимную обстановку без третьих лиц? — Улыбка на лице Каэдэхары приобретает издевательский оттенок, но в ней превалирует задорное веселье. И правда, весьма стар из них только один. — Можете называть это, как пожелаете. Суть не изменится. Музыка стихает, за ней следует еще одна. Куникудзуши упускает шанс выйти из танца раз, за ним минуют второй и третий. Только когда должен состояться четвертый, он невольно оглядывается, смиряя зал заискивающим взглядом: юнцы поумерили пыл, и он покинул кружева из пар. Наверняка его утомило столпотворение и жадные рты, пускающие слюну на строгий костюм, взятый напрокат. Со стороны Куникудзуши было бы правильнее остановиться и найти свой объект наблюдения. Однако он не останавливается и на четвертом кругу. Руки Каэдэхары держат его трепетно, но крепко, словно он танцевал вальс годами до этого несчастного вечера. Движения плавные и неспешные, шаг настолько выверенный, что ни случалось такого, чтобы кто-то из них запнулся или задел чужие подолы. Каэдэхара двигается, будто предсказывает каждый шаг, что сделают соседние пары, и ведет аккуратно, избегая столкновений. — Позвольте мне высказать мое мнение, — просит он впервые за весь вечер. И хотя ему не было необходимо разрешение раньше, Куникудзуши это никак не комментирует и коротко кивает. — Обязательно найдется тот, кто полюбит вас в ответ. Не нужно растрачивать драгоценные чувства на тех, кому вы безразличны. Ни к чему водить себя за нос и лелеять надежды, омываясь собственными страданиями. — Вы уверены, что можете решать, что для меня будет лучше? — Мгновенно ощетинивается Куникудзуши, чувствуя разверзающуюся пропасть в груди. — Лишь высказываю мнение. И если… если сегодняшний вечер со мной доставил вам удовольствие — я буду ждать вас завтра на рассвете у порта, — отвечает Каэдэхара, прижимая к себе Куникудзуши за талию на последних нотах. — Я бы многое отдал за отражение солнечных лучей на ваших волосах. Отдаст ли столько же тот юноша, по которому вы сегодня вздыхали? Незаметно Куникудзуши поджимают губы. Люди поглядывают на застывших них с любопытством в ожидании драмы, которой не хватало на этом вечере, но удовлетворять их потребность к зрелищу никто не стремится. Куникудзуши отворачивается, направляясь к выходу. Напоследок он бросает, что подумает над предложением, надеясь, что блестящий за спиной Глаз Бога сегодняшнего спутника донесет до его ушей последние слова с той же надежностью, с какой подсказывал пути маневрирования в танце. Прохладный воздух, застывший на улице красивой, но безжизненной скульптурой, встречает Куникудзуши за дверьми особняка. Светлую плитку окрашивают в цвет закатного солнца фонари, расцветшие на перилах лестницы. Зевающие охранники смиряют спину отдаляющегося с каждым шагом мужчины вопросительным взглядом, но тот лишь запускает руку в волосы, портя прическу. Слова Каэдэхары из раза в раз отбивают такт в темпе вальса настолько громко, что Куникудзуши слышит их в ушах удивительно отчетливо. Они и правда имеют смысл и логику, острые и прозрачно понятные, но Куникудзуши не был неправ, когда говорил, что недостаточно взгляда, чтобы понять омут разума. Тем более, когда вопрос касается души божественного создания, а не озабоченного бытовыми вопросами бездельника, живущего праздную жизнь аристократа. Иногда даже величественному созданию, вроде Куникудзуши, недостает любви. Мелочь, свойственная человеческим насекомым, и, вопреки здравому смыслу, марионетке. Однако если человек будет разбивать ноги в кровь, крутиться вокруг, выставлять лучшие свои качества напоказ и привлекать внимание возлюбленного — Куникудзуши никогда не опустится до такого уровня. Его любовь чиста, словно ледяной ручей летним днем, и невинна, как молодая дева, знающая лишь книги и семейную заботу. Она не требует ответа и взаимности — только возможности тихо и размеренно чувствовать, томясь в нежных эмоциях и наивных надеждах. Прожив несколько столетий, Куникудзуши выучил, что любить легче на расстоянии. Зная, что никакого развития ждать не стоит: это безопасно, просто и удобно. Пусть люди — глупец Каэдэхара — и назовут это расточительством. И ведь подумать только: Каэдэхара даже не спросил, есть ли у Куникудзуши работа, дом и семья. Боже, он не знают имен друг друга! Но человечишка все равно предлагает идти за ним и ведет себя, будто они знакомы не один год. Невольно из его горла вырывается смех, разливающий по пустым улицам бокалом шампанского. Того самого, который Куникудзуши не успел опробовать из-за преследующей его напасти, не желающей отпустить и исчезнуть вместе с грехами прошлого в забытие. Жаль, что алкоголь не способен расслабить его разум, тревожно обдумывающий предложение. Жаль, что они с Каэдэхарой определенно друг друга стоят. Два глупца, не ведающие, куда их несут импульсы и слепые чувства, но настойчиво отбивающие ноги вслед за ними. Будь то интерес и любопытство, будь то бредом эрозии, Куникудзуши наблюдает за поднимающейся звездой, расползающейся оранжевым по небосводу, пока подходит к порту. Сегодня на его лице нет ни пудры, ни румян: лишь по привычке нарисованные линии цвета спелого яблока у глаз. Дорогие одежды сменились удобными брюками и рубашкой с пиджаком поверх — только Глаз Бога поблескивает на лацкане, выдавая в нем нечто большее, нежели простолюдина. На фоне Каэдэхары, остановившегося на причале, Куникудзуши выглядит особенно непримечательно, но больше всего его огорчает расположенный за ним корабль, на котором бродят и перекрикиваются матросы. — Вы пришли, — начинает Каэдэхара, не скрывая радости. Конечно, было бы странно, останься он в том же наряде, что и прошлым вечером, но этот — с шортами и хаори — выдает в нем юность, которая ранее успешно скрывалась под тяжелыми тканями. На секунду Куникудзуши задумывается: не слишком ли тот молод? — Мне стало интересно, к чему была назначена эта встреча, но теперь мне ясно, что вы отбываете. — В голосе проскользнула секундная горечь, будто Куникудзуши упускает какую-то выгоду. Последнее, о чем он хочет думать — какую. — Да, мы держим путь в Сумеру. Я хочу пригласить вас отправиться с нами, — сообщает Каэдэхара, оглядываясь на команду, чьи косые взгляды прикованы к их беседе. — Со мной. — Рискованное предложение: вы не знаете ничего обо мне, а я — о вас. О нет, Куникудзуши ничуть не беспокоится о матросах, капитане и даже о самом Каэдэхаре — он может покинуть их в любой момент, отправившись в странствие прямиком по воде, как некогда добирался из Инадзумы до Сумеру, однако его компания не каждому придется по душе. Если сам Каэдэхара ведом некими внутренними страстями к нему, а потому бездарно слеп, то едва ли на судне не найдется хотя бы одного человека, возненавидящего Куникудзуши всем сердцем в первые же минуты его пребывания с ними. — Совместное странствие — идеальная возможность узнать друг друга лучше. Оно не будет длиться вечность — не больше недели, прежде чем мы окажемся в сумерских водах. — В своей вере Каэдэхара непоколебим и настойчив. Его алые глаза смотрят с упорством и благодатью, не выказывая сомнений и тревог. Такие непохожие на янтарные, вызывающие стыдливую нервную тяжесть в желудке. На мгновения Куникудзуши медлит, чтобы прислушаться к себе: своему искаженному столетиями обидами разуму, мерно пульсирующему ядру и вольной мысли. Ему кажется, что Глаз Бога имеет какую-то власть над его бренным телом, а может это позабытая любовь к странствиям: Куникудзуши желает согласиться. Чувство шага в пропасть, кружащего вокруг анемо элемента нарастают — так совершает первый полет птенец, расправляя крылья. Страшно разбиться о мерзкую реальность и человеческие недостатки, однако в пути к небесам страхи — не более чем то, в чьи глаза смотреть не стоит. Посильнее оттолкнуться и взмыть. Почувствовать запах соли океана, оказаться в крепких руках, быть во внимании алых глаз, готовых дать любовь сейчас, а не прятаться внутри разума нереализуемой страстью. Глядя на смятения Куникудзуши, Каэдэхара протягивает руку, как и прошлым вечером, словно приглашая снова пуститься в пляс. В вальс по миру или в минутную сборку движений до Сумеру. Не во тьме зала, где нельзя разглядеть изъянов — при свете солнца и под нежными лучами луны. Ладонь нерешительно опускается в чужую, и улыбка на лице Каэдэхары становится столь яркой, что в уголках глаз собираются морщинки, а на одной из щек появляется ямочка. — Я поведу, — шутит он, притягивая к себе не сопротивляющегося Куникудзуши. Ему не хочется выглядеть столь же глупо, что и спутник, поэтому хмурится и отворачивается. — Дурак.