Не вовремя

***

      — Мясо вновь не допеклось... —       Каждый раз подобные заявления насильно выкручивали Розе шею в сторону обеденного стола, где до этого в неловком молчании восседала семья. Лапы замерли в воздухе, так и не возложив на верхушку очередной овощной тарелки веточку укропа.       — Мясо? — голубые глаза лишь растерянно лупили даже не в сторону старушки, а куда-то в пустоту. Может, в балконную дверь, ведущую в городскую снежную темноту одного из спальных районов Пёсбурга, а может и вовсе в белёсую стену, от которой любой звук отдавался глухим стуком. Казалось, будто она до этого никогда не слышала претензии из праздничного вечера в праздничный вечер, продолжая с вымученно приоткрытым ртом оправдываться. — Но я ведь его и так оставила в печи дольше, чем по рецепту... Прекрасно знаю, что вы не любите такую прожарку.       — Тем не менее, оно всё ещё красное изнутри! Не делай из меня дуру слепую, — показательно рваными движениями столовый ножик разодрал плотную оболочку сочной говядины и ткнул в небольшие, практически не заметные вкрапления, — это по-твоему что? Корова с ветрянкой?       — Наверное, просто неудачный кусочек, — мягко, может даже слишком тихо и сдержанно для своего заливистого тембра произнесла Роза. Тонкая мордочка растерянно упала вниз, глазами ища прихватку вдоль столешницы. И даже если можно было до бесконечности объяснять, что эти маленькие вкрапления назывались миоглобином и опасным признаком сырости не являлись, спорить настроения не было, да и как будто неправильно с её стороны в такой день, — давайте я вам просто другой положу, а этот выкиньте.       — Неприемлемая наглость... Мало того что маньячка-отравительница собственной семьи, ещё и расточительница. Тараканы к такому дорогому мясу относятся уважительнее, чем её кривые лапы...       Сжав прихваткой горячую ручку до сих пор не остывшей печки, молодой женщине не оставалось ничего, кроме как смиренно закрыть ту обратно. Жар развеялся по широкой комнате неприятным осадком, застрял в грудине тяжёлым пепельным пластом. Очевидно, пенсионерка бормотала себе под нос последнее не с целью, чтобы это дошло до ушей невестки: просто по одной мимике рядом сидящего мужа Роза уже прекрасно знала, что женщина снова говорила это про неё. Крохотные карие глазёнки за толстыми линзами странно выпучивались на собственную мать, пока неловкими движениями передних лап, крепко держащих на весу баночку детского питания и маленькую пластиковую ложку, отмахивался от всего сказанного.       — Мам, ну Роза же старается. Знаешь, какие деньги бы пришлось оставить за абсолютно то же самое, только в каком-нибудь ресторане на Невском проспекте?       — Лучше стараться надо. В свои восемнадцать я свадебный стол в одиночку накрывала, на этом же месте и на этой же скатерти! И ничего, не упыхалась, морду пол вечера в пол не зарывала, не квасила! — Сквозь зубы припоминала Витольда Гавриковна каждый раз, когда с открытым напряжением смотрела на достаточно сдержанный, но вполне себе наполненный разнообразием обеденный стол в её любимой белоснежной скатерти. Ничего в памяти не могло дать того же яркого отблеска белого, как эта самая ткань: хранённая в дальней антресоли, привезённая с жаркой Турции в восемьдесят девятом, а самое главное — дожившая до этого момента в своём первозданном виде. Белее её собственной шерсти и того свадебного платья, которое уже тогда скромно переливалось грязноватым молочным на фоне главного украшения. Не то что класть, трогать её разрешалось только по особым дням, и, к сожалению, этот день был как раз таким. — Как видишь, ни жиринки на ней не осталось за столько лет. Потому что лапы из нужного места с девичества расти должны! Да никогда такого не было, чтобы будучи тридцатилетней замужней кобылой всё ещё можно по всему столу крошки рассыпать, да ещё и бычьего цепня подавать семье на тарелочке с золотой каёмочкой...       Чужие перешёптывания только больше давили: с одной стороны, все эти обидные речи сейчас не летели прямиком в неё, а плавно текли в уши из словесных перепалок за спиной. Тем не менее, они всё ещё обсуждали её. Прямиком напротив её собственных щенят, которые явно чувствовали себя во всём этом лишними. Даже если младший вскоре и отвлёкся на размазывание овощей по всему себе (будучи полностью забытым отцом в разборках), то старший, её слишком вдумчивый и тихий Василёк, вновь с поникшим в тарелку взглядом насупился в странном молчании. Ковырял что-то в таком же не менее пережаренном с внешней стороны куске и неторопливо топил мелкие угольки в жидком клестере, которое лишь слегка напоминало собой картофельное пюре.       — Может, перейдём к десерту?       Василёк как никто другой видел, что с каждой минутой нахождения здесь маме становилось всё более не по себе: её пушистый хвост сильнее прижимался к подолу длинного белого платья, мешкался меж ног и будто боялся лишний раз не так собой вильнуть перед чужим взором. За весь вечер она так и не позволила себе присесть на свободный стул напротив бабушки, всё бессменно крутясь по траектории «плита — стол». И теперь, как только ей вновь было высказано очередное «фи» насчёт её стараний, она неловко отодвинула греческий салат с глаз подальше: после сказанного он так и не окажется на вилках семьи из-за страха Розы, что и это станет для именниницы чем-то излишне «новомодным», раз уж даже стейки «Томогавк» та понять, увы, не смогла.       Нечем ей было больше покрывать свою некомпетентность в качестве обслуги сегодняшнего вечера, кроме последнего туза — большого торта с заварным кремом, пропитавшим каждый отдельный слой теста и вобравший в себя все оставшиеся силы Розы. Последние, между прочим, и так сейчас были безумно ограничены с появлением капризного малыша...       Так и не дождавшись ответа, она безмолвно собрала со стола тарелки. Подлезая под сгорбившегося старшего сына, ей всё же удалось выцепить и его холодные, размазанные по всей посудине странным узором объедки. Василёк всегда был малоежкой, и, впринципе, никогда эти художества едой саму женщину не смущали: в какой-то степени ей даже подобное казалось трогательным. Ведь и не каждому взрослому взбредит в голову, что из пюре и салфеток можно было сложить обьёмом платье — пышное, чем-то действительно напоминавшее собой бутон розы. А самое главное, так прекрасно выглядящее на нарисованной голландским беарнезом маме...       Только вот с другой стороны, Витольде Гавриковне хотелось, чтобы все эти остатки до конца пропадали во ртах малолетних внуков и не травили ей лишний раз душу своим протухшим видом в помойном ведре.       Вне праздников она по этой причине никогда не ела с ними вместе: предпочитала откладывать ужин на час позже или раньше, лишь бы не пересекаться за столом с этими переводчиками еды чаще, чем оно того требовало. А ещё больше ей не нравилось, что её собственный сын не только не пресекал в детях пагубное Розкино воспитание, каждый раз молча воссиживая с боку стола как скромная дева, так ещё и сам будто перевоспитывался под тягой её нравов. К сожалению, он стал думать чаще, чем ему было положено по его умственному развитию и половой принадлежности, и это, очевидно, привыкшую к собственному устою жизни женщину до безумия злило.       Роза немного нервозно попыталась исправить ситуацию с мордашкой Леона раньше, чем всё содержимое каким-либо образом попадёт с детского столика на обеденный, а точнее, на саму скатерть: собрав все имеющиеся поблизости салфетки, она чуть ли не облепила ими сына по технике папье-маше и сдергнула со стульчика подальше к окну, к себе на колени. А может, просто подальше от лишнего взгляда... Легче самой всё исправить.       Даже если и хотелось что-то сказать мужу о его не очень некомпетентном подходе к кормлению, она промолчала, как минимум, при его матери. Всё таки, это действительно было её обязанностью следить за питанием детей, но вечер всё никак не собирался заканчиваться, а лапы уже конкретно отваливались. Хотелось их оторвать с корнем, в надежде, что хотя бы так поймут, что её нахождение на праздновании чужого юбилея совершенно бесполезно и она сможет уединиться с собственными мыслями и жгучей болью в лопатках.       Ничего ещё страшного не случилось, а уже хотелось закрыться в комнате, как раньше, и с мокрой подушкой под носом провести всё оставшееся время там. Закрыться в тишине, думая, как чудесно она могла провести время во снах, в компании розовых грёз и романтических сцен из бразильских сериалов. Подальше от места, где она была виновата во всём, и одновременно ни в чём: где она должна была вновь угадывать, как и почему она вновь соглашалась брать ответственность за любую ерунду, считая, что она обязана это делать. Что никто это не сделает, если не сделает она. Глаза уставились куда-то за пределы окна, в блеск от пролетавших снежинок.       Казалось, та была уже не пятнадцатилетним подростком, чтобы впринципе иметь опцию «избежать» и не предлагать себя вновь и вновь в качестве дешёвой обслуги. Может, искренне надеялась на какую-то другую реакцию, а может, в тот момент просто забыла использовать мозги — она сама запуталась в собственных же мотивах. Может быть, этих мотивов и вовсе не было, и она согласилась лишь потому-что так было правильнее.       Как теперь всё это расхлёбывать она, откровенно говоря, не знала. Прекрасно видя, что главная причина её страданий так ничего и не съела, её слегка отпустило лишь тогда, когда Витольда немного недоверчиво, но всё же потянулась ложкой к куску торта, не став брезговать хотя бы им. Томные голубые глаза слегка замылились, стоило той и вовсе замолчать, медленно прожёвывая несчастный десерт.       «Ах, как бы хотелось впихнуть его полностью ей в глотку, с тарелкой—», прозвучало коротким соблазном где-то в голове. Она сама не заметила, как облизнулась в восторге. Благо, никто так и не заметил этого легкого греховного наваждения в её пустых, стеклянных глазах, вновь отводя их в сторону яркого ночного неба. Ведь она уже была где-то на фоне этой ругани, с едой и машинальным движением ко рту голодного сына. Теперь в близи к окну, откуда всё также светили дворовые фонари и виднелись багровые кровли знакомых домов... Ах, где-то там, в пятнадцатом ряду, в левом боку от здания её старой школы, стоял опустелый родной дом... Так близко и так далеко от её прежней жизни, где будущее казалось чем-то настолько простым и безмятежным, что хотелось поскорее оттуда сбежать. От сводящих с ума младших братьев и сестры, которых она, казалось, не видела в этой бытовухе уже целую вечность.       Телефон содрагался в бесконечном звоне где-то на кухонном гарнитуре. Но имел ли он сейчас значение, когда Роза сейчас была в объятиях мягких игрушек от её главного поклонника, в запахе глянцевого журнала, оставленного на груди в сонливости, и в сладком сне перед очередным учебным днём? Имело ли значение, что та уснула в одиночестве на твёрдом стуле прямиком у детского столика, который уже давно был пуст и убран, а её плечи лишь слабо укутаны пледом, если сейчас всё, что для неё было важно — памятка у косметического столика «позвонить Соне», той самой Соне Бодоухиной, и поскорее рассказать о подаренных билетах на платный каток от Тимоши? Конечно нет.       Неуверенная рука аккуратно заглушила раздирающий тишину звон. Всё те же маленькие, нелепые глазки наблюдали за подрагивающей на оконном свете спиной Розы, прежде чем презренно оценить важность звонка от ненавистного нарушителя сна на ярком экране.

Малыш.

      Бизе практически ничего не знал о нём, кроме того, что этот малолетний нахлебник был одной из многочисленных причин, почему им с женой и детьми до сих пор приходилось ютиться в квартире его матери.       «Ну и пусть долбит сколько хочет... Наверняка, снова попрашайничает», пронеслось в чужой пустоватой голове, прежде чем скинуть очередной звонок и поставить его последующие попытки дозвониться в третий час ночи на беззвучный режим...