Re- re- repainted

*** Каждое его предательство начиналось одинаково. Люди, которых он любил и которым верил, совершали что-то чудовищное. Что-то, что вызывало в нем странное сочетание упрямства и ярости, что толкало вперед — и только намного позже он осознавал, что слышит крики, что на него направлены взгляды, полные гнева и неверия, и что — чаще всего — его клинок обагрен кровью. Но ни разу, даже в самом глубоком кошмаре, он не мог представить себе, что кровь будет принадлежать Алисии. Она так и осталась в объятиях своего отца, только удивленно всхлипнула, когда клинок пробил ее сердце со спины. Предать легко, а убить ничего не подозревающую, утомленную сражением, переполненную эмоциями жертву еще проще. Алисия еще не стала Художницей во всей полноте силы, она не заметила… — Предатель! — предсказуемо и логично объявила Люнэ, потом, к удивлению Версо, добавила несколько несвойственных ей куда более резких слов. Она говорила, что ему нельзя верить. Он же предал их всех один раз, и теперь снова. Каждое его предательство всегда включало в себя хотя бы одного человека, которому хватало негодования озвучить его очередные преступления. Люнэ была кругом права, с ее аналитическим умом, с ее праведной яростью, а Версо просто смотрел на то, как отец Алисии обнимает ее, удерживает в объятиях, пока цветы гоммажа — его же проклятое творение — забирают его дочь с Холста. Его губы шевелились, он кивал, Алисия что-то говорила, но негодование и ярость Люнэ заглушали все. Версо вполне осознанно шарахнулся от них подальше после того, как нанес удар. Он должен был убедиться, что все закончилось, по-настоящему закончилось, и рисковать попасть под горячую руку настоящего господина Дессандра сейчас было слишком опасно. — Зачем? — спросила Сиэль. У нее были глаза человека, который вообще-то знает ответ, но хочет уточнить. Для собственного душевного спокойствия. У нее были глаза человека, который потерял все в очередной раз, сбился со счета и уже не пытается что-то исправить, Версо такие в зеркале видел когда брился. — Он собирался позволить ей остаться. Она бы… — Нарисовала этот мир обратно, — закончила Сиэль с той же интонацией. — Наши семьи. Наши дома. — И убила себя в этом Холсте. О, этим он их объединил, ярость Люнэ и поверхностное спокойствие Сиэль сошлись в одном, на удивление живом и саркастичном «И ты решил сделать это за нее?». Кто-то из них это сказал, он не слишком обратил внимание на то, кто — он смотрел, как распадается лепестками тело Алисии и как руки ее отца сжимаются, пытаясь ухватить воздух. Чувство, знакомое каждому из обитателей Холста. Конечно, то, что приходит сейчас, не страшно: Алисия проснется дома, у нее есть мать и Клеа, да и Ренуар сейчас закончит с этим Холстом и вернется туда, в их нормальную жизнь. Сиэль и Люнэ через пару секунд станут только воспоминаниями, спутанными мазками краски на сгорающем Холсте. Сгорающем. Так проще всего, но разве сможет Ренуар сжечь Холст своего сына? Версо тихо выдохнул. Расслабился, глядя на то, как поднимется, тяжело опираясь на трость, Смерть этого мира. Встретил его взгляд с надеждой и даже с улыбкой. Сейчас все закончится. Сейчас один последний удар трости о землю сотрет их прошлое, настоящее и будущее, сейчас все перестанет иметь смысл. Он закрыл глаза. Волна хромы прокатилась по телу, обжигающая и холодная, голоса Люнэ и Сиэль оказались где-то далеко, а потом, внезапно и подло, наступило следующее мгновение. И еще одно. Он не открывал глаза, но свет солнца падал на его веки, запах моря он бы ни с чем не спутал, и Эскье довольно урчал где-то наверху… — Мы… живы? — уточнила Люнэ, и теперь уже в ее голосе бесконечная усталость пыталась изгнать привычный академический интерес. — Для вас самое худшее позади, — ответил господин Дессандр. — Хотя довольно скоро мне потребуется ваша помощь. Версо решительно открыл один глаз. Небо над руинами гавани Люмьера было снова высоким и чистым, солнце отражалось бликами на воде, слепило, какое-то слишком радостное для обреченного мира. Будто и не было серых туч, погасшего солнца, армии невронов, рвущих город на части… — Я думала, это будет как-то быстрее, — Сиэль явным удовольствием потягивалась, подставляя лицо солнечным лучам. — Как гоммаж, пара секунд и все кончается. Почему вы не убили нас быстро? — Я вообще не собираюсь вас убивать, ни быстро, ни медленно. Версо сосредоточился на воде. И солнце. И бликах. И понимании, что если он вот прямо сейчас утопится, это будет долгая, болезненная смерть, за которой последует еще одна, и еще одна, и еще одна, пока однажды Эскье не достанет его со дна. Рифма выходила унылая, но лучше когда выходит унылая рифма, чем когда ты выходишь в окно, а потом собираешь себя заново. Ренуар, единственный из настоящего семейства Дессандр, кто точно, гарантированно и постоянно был на одной стороне с Версо, теперь внезапно передумал. Два удара в спину за четверть часа — это многовато. Даже если один из них ты наносил. — Алисия дала слово, что не попытается войти в Холст снова, — дальше он мог бы не говорить, Версо уже все понял. Малышка посмотрела в глаза papa и ей даже никого уговаривать было не надо, за ее возвращение домой Ренуар ей хоть Люмьер заново отстроит, хоть Гюстава восстановит по памяти, хоть все сразу. Алисия профессионально вьет из него веревки во всех версиях реальности, его любимая маленькая звездочка. Да, все так, конечно. У господина Дессандра есть немного времени, чтобы задержаться в Холсте, пока его жена и дочь приходят в себя. Пара недель по меркам Люмьера, в их мире хорошо если час пройдет, но этого хватит, чтобы он использовал хрому и воссоздал что может. Конечно, он ничего не обещает, и конечно, Сиэль кивает понимающе, а Моноко мнется где-то неподалеку, робеет перед Ренуаром и не решается попросить за себя и жестралей, а Люнэ сразу же бросается решать практические вопросы, думает о размещении людей, о еде, о множестве всего, о чем может думать только Люнэ, одновременно ненужном и жизненно важном. Версо смотрит на море. Смотрит. Не поворачивается на звук шагов. Серьезно, на что он рассчитывал, когда бил Алисию в спину? Что отец… Что ее отец все поймет и погладит его по головке? Господин Дессандр останавливается рядом с ним. Стоит. Смотрит на море. Версо очень, очень, очень хочется плакать и пару раз для профилактики утопиться. — Ты сможешь выдержать еще пару недель? Он застывает, позорно не находя слов. Не поворачивается. — Ты и обломок души моего сына составляете единую систему, вокруг которой движется этот мир. Если я разорву эту связь сейчас, восстановить Люмьер будет почти невозможно, — он говорит негромко. Девочки заняты своим разговором, Моноко подбирается поближе, но перед ним Версо не чувствует вины. Моноко примет его решение. Любое. — Он устал, — ему хотелось сказать «я устал», но с чего бы господин Дессандр интересовался его усталостью. Прости, настоящий Версо, сделаем вид, что заботимся о тебе… — В этом мире больше не будет войны Художников. Я виноват перед тобой не меньше, чем перед своим сыном, и если ты скажешь, я отпущу тебя сейчас. Постараюсь… еще раз совершить невозможное. Сиэль смеется над чем-то, что сказала Люнэ, Моноко скучает по многим из своих друзей-жестралей и хочет чтобы кончилась очередь на возрождение, Эскье с плеском приводняется у гавани, Версо все еще дежурно хочет утопиться, но шанс увидеть своими глазами, как хотя бы парочка из его предательств будут обращены вспять, кажется, стоит пары недель ожидания. — Вы вернете Гюстава? — спрашивает он внезапно для самого себя. — Не уверен, что у нас будет время на портреты. Я сделаю что смогу, но написать именно Гюстава или Пьера будет дольше, чем восстановить Люмьер в целом. — Ей не нужен Люмьер в целом. Ей нужно вернуться сюда, после того как в настоящем мире она снова начнет сдаваться чувству вины, презрению в глазах матери, вашей осторожности. — Алина не… — ему хватает честности остановиться, не закончив. Алина винит младшую дочь в смерти сына, и она права. Алисия была наивна, думала что знает лучше всех, и это нормально в шестнадцать, и вина на самом деле лежит на тех, кто обманул ее и устроил пожар, конечно же, но… Но это несправедливо. — Я постараюсь, — говорит господин Дессандр. Версо ищет слова, медленно, с трудом. Почему-то хочется вот так стоять. Почему-то хочется еще что-то спросить, но трость снова бьет о землю, хрома прокатывается волной, и полотно разворачивается воздухе над гаванью между двумя монументами. Куратор — понятно, в этой форме он становится воплощением хромы и направляет ее с легкостью — застывает перед своим новым Холстом. — Как ты думаешь, он знает про Реку Жизни? — спрашивает Моноко тихим-тихим шепотом. И чужие воспоминания нарывают Версо с головой. *** В детстве он ужасно любил сидеть в мастерской отца, пока тот работал. Maman всегда была сосредоточена на своих творениях и запрещала беспокоить, четко разделяя время обучения и время Рисования. Ее творения всегда были на грани возможностей мироздания, и в окружении своих палитр и Холстов она казалась маленькому Версо почти что божеством, великолепным, но пугающим. Картины papa были не такими страшными и не такими могущественными, и его никогда не было страшно спросить, а почему так, куда ведет эта улица, почему у человека на картине сдуло шляпу, почему на окне развалился довольный толстый рыжий кот. Истории всегда были понятными — как ветер, небо, облака и преломление солнечных лучей вместе говорят о грядущем дожде, как по окнам и навесам можно понять, что дожди здесь частенько, но добавь еще немного работы со светом, сухое сено и воздушных змеев на задний план, и ты расскажешь историю о конце лета. А котик? Кому-то в этом Холсте повезло и у них дома живет ухоженный довольный счастливый сытый кот. Как ты думаешь, как этот кот повлияет на мир? Маленький Версо сидел с ногами в огромном уютном кресле и рассуждал о котах, которые приносят уют и ловят крыс. Отец задавал вопросы — что бы изменилось, будь кот уличным? Что мы знаем о людях, в доме которых коты валяются на подоконниках, лениво нежась на солнце? Об их достатке? А через них — о возможностях в этом мире? Версо закатывал глаза и заявлял — цитируя maman — что еще слишком молод для рассуждений об экономике, и papa смеялся. Иногда они рисовали вместе, только это никогда не хотелось называть уроками. Любимой для них обоих игрой был обмен Холстами, каждый начинал свой рисунок, но закончить должен был другой. Дороги рассыпались вихрями бабочек, рыцари сшибались в поединках, созвездия обретали лица, а когда Версо придумал жестралей, отец первым подхватил его игру и нарисовал на небольшом и довольно скучном пейзаже с горной рекой вылезающего из нее жестраля. Еще спросил, к пущему восторгу маленького Версо, правильно ли уловил как будет выглядеть жестральский хохолок когда мокрый. Именно этот пейзаж и стал первым черновиком для Реки жизни. Проблема была только в том, что Версо понятия не имел, чьи это воспоминания. Вложила ли в его голову Алина часть жизни сына и мужа, которые знала по рассказам? Были ли он и его отец обречены повторить путь своих настоящих прототипов? Было ли это его секретом с его собственным отцом и умерло вместе с ним? Но Реку жизни изначально создал настоящий… — Сложный вопрос, да? — Моноко наклонил голову. — Я думаю, знает, — Версо кивнул, выбрав из всех доступных ему версий реальности ту, в которой старый верный друг порадуется. Правдивое «понятия не имею» никому не принесло бы никакой радости. — Отлично, — ну вот как его огорчать? Жестрали не должны были терять любимых вообще, они были созданы для яркой жизни, быстрой драки и воскрешения после небольшого отдыха. После Раскола и появления невронов мир стал опаснее, и в решении Гольгры ограничить доступ к воскрешениям было больше здравого смысла, чем жестокости. Без присмотра старших только что возродившиеся жестрали погибали, не успев достаточно подрасти для сражений, не становились взрослыми, не могли присматривать за новой малышней или защитить своих от невронов. Многие из идей настоящего Версо в этом Холсте были искажены, вывернуты наизнанку и наверняка бы чудовищно ему не понравились… — Что это? Он вздрогнул. Люнэ передвигалась совершенно бесшумно, и вообще расслабляться в ее присутствии — особенно после удара в спину Маэль — не следовало. По крайней мере, пока. Ему-то ничего, ну придется воскреснуть пару раз, но она вроде как еще не убивала людей. Даже бывших союзников. — Холст, — ответ заслужил ему убийственный взгляд, но убийственные взгляды очень редко сочетаются с ножами в спину вот прямо сейчас, так что получилось даже немного расслабиться. — Что? Художники, они… рисуют. — Я понимаю, — судя по стремительно смягчающимся интонациям, Люнэ нашла для себя вопрос и теперь без ответа не уйдет. — Просто… Почему так? Что он делает? — Все очень просто. Это возвращение Экспедиции 33. Ты же узнаешь свои корабли? Возвращаются все, и посадка низкая… Или много людей, или везут что-то тяжелое. Когда Люнэ узнавала что-то, что хотела знать, у нее было лицо ребенка, получившего подарок. Сиэль уселась на подоконник полуразрушенного здания, подставляя лицо солнцу, а Версо объяснял: посадку кораблей и фигуры людей на палубах. Вид на гавань и праздник встречающих — куда больше трех столов, цветы, фигуры людей. В Люмьере оставались люди, и их было много. Монолит на новом Холсте не имел на себе никаких надписей и сиял под лучами солнца, а за кораблем… Он не сдержал смешок. — Это Ноко? — Люне сощурилась, пытаясь присмотреться. — Похож… — Он сказал, что не будет изображать кого-то конкретно. Так что это юный жестраль, который прицепился к последнему кораблю и катится за ним по воде. То есть, жестрали существуют, и юные жестрали существуют, и хотя бы один из них чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы последовать за Экспедицией в Люмьер. — И он может быть Ноко, а может не быть? — Да. Он всегда создает свои миры именно так. Определяет, что должно быть, потом позволяет Холсту заполнить пустоты и исследует результат. Раньше мы часто… Он осекся. В глазах Люнэ мелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с растерянностью. Никаких «мы» не существовало. Мальчишка в огромном кресле, который разгадывал картины-истории своего отца, давно умер. — Что теперь? Холст оживет? — Сиэль так и сидела, свернувшись на солнце как длинная рыжая кошка. — И корабли войдут в гавань? — Не совсем. Версо, открывший рот для ответа «да, обычно так и происходит», воспользовался моментом и кивнул с очень уверенным лицом. Господин Дессандр приближался к ним — уже снова в человеческой форме, скорее всего, слышал разговор целиком, включая эту нелепую оговорку… — В обычное время одного Холста бы хватило, но мы восстанавливаем совершенно конкретный Люмьер. Доступной мне хромы, при эффективном использовании, хватит на пять или шесть таких Холстов. Они станут структурной основой, по которой потом можно будет вносить правки. Переводя на язык конкретных событий, я собираюсь рисовать в ближайшие несколько часов, возможно сутки. От вас нужно будет после того, как я закончу с Холстом, дать мне совет в том, как сделать его ближе к вашему Люмьеру. Я не жил в этом мире, я не буду в нем жить, и справедливо, что он будет только вашим. Хрома пластична, и я могу исправлять Холст до момента, когда обращу его в жизнь. Версо нравится смотреть на Люнэ, когда она серьезная и прикидывает в голове задачи, оценивает ответственность и хмурится. Ему нравится смотреть на Сиэль, у которой в глазах загораются хитрые искорки, как будто она всю жизнь мечтала немножечко на мгновение побыть богом. Ему нравится смотреть на Моноко, который поворачивает голову то так, то эдак, пытаясь понять, Ноко на картине или какой-то другой жестраль. — Может быть, небольшой склад в правой части гавани? — он слышит свой собственный голос раньше, чем осознает, что задал вопрос. — Чтобы у них было побольше… ну, всего? Дальше девочек прорывает идеями: задача уместить в шесть картин всю жизнь была бы сложной даже для maman, но они стараются. Вид на Континент просит Моноко, все еще немного встревоженный будущим жестралей. Случается долгое сражение за центральную улицу: Сиэль настаивает на фестивале, Люнэ склоняется к повседневности. Господин Дессандр предлагает вид на площадь из окна школы, и это хорошо, потому что школа — это Гюстав, это Пьер, а когда школа большая — это значит, что детей много. Версо вовлекается в обсуждение, потому что к отбытию Экспедиции 33 школа занимала от силы один этаж, зато сиротский приют был переполнен, а надо надоборот. Крошечные черновики — плоские листы чистой хромы размером с ладонь — мелькают перед глазами, пока господин Дессандр прикидывает ракурсы и идеи. Школьный класс трансформируется в большую аудиторию, такая есть в здании приюта, но теперь в ней будет лекторий, и лекторий будет ждать как минимум двоих. Фигуры детей, в распахнутое окно видны целые здания и центральная площадь. Праздничный рынок — но никаких красно-белых цветов. Фермы. Сиэль, притихшая при обсуждении школы, теперь размахивает руками и объясняет, как Люмьер выращивает себе еду и как важно все сделать правильно, чтобы все эти новые люди не голодали. Она работала на фермах, она знает. Вид на Континент трансформируется в «вид на Люмьер со стороны станции Моноко», и когда означенный Моноко по этому поводу грустно-грустно вздыхает, ни Версо, ни господин Дессандр не могут сдержать улыбки. Этот драматичный вздох, этот поворот головы… — Когда закончим с этой частью, я отправлюсь на материк, — говорит ему господин Дессандр успокаивающе. — Нужно разобраться с крупными невронами, а еще добыть откуда-то хрому для второго захода. Скорее всего, придется стереть Высь. Возможно, острова аксонов тоже. И только когда я буду точно знать, что осталось, сделаю вид на Континент. Хорошо? Конечно же, его хороший мальчик просто сияет. Моноко Первый появился в доме вскоре после рождения Версо, и к моменту появления этого Холста уже стал самым лучшим, самым верным и самым бесшабашным другом — но Ренуар оставался для него безоговорочным авторитетом и хозяином. — Второго захода? — Люнэ хмурится. — Да. Мы прикинули уже пять тем. Шестую я оставлю для срочных корректировок. Этого будет мало. Я создам эти пять полотен, вложу в них всю хрому, которая мне доступна и сделаю их правдой этого мира. Потом после некоторого периода восстановления придется заняться хотя бы теми невронами, которые пожирают мир, вы эту неделю примерно здесь поживете, и если все пройдет по плану, то еще одно-два-три полотна станут моим вам прощальным подарком. — Вы сможете переписать мир, в котором уже будут жить люди? — Сиэль осматривается вокруг. — Это сейчас мы… Только мы. Она права. Пятеро людей над пустыми беззвучными руинами, разгоряченно обсуждающие новый мир в тишине. Обсуждение увело их дальше от гавани, шума волн и криков птиц почти нет, а если какие-то случайные невроны и остались в городе, им определенно хватает ума не лезть к Художнику. — Вы вполне живые люди, мадам. И я должен вам ваш мир, так что придется смочь. А сейчас прошу вас, найдите место чтобы отдохнуть. Когда я закончу, у вас будет очень много работы. Девочки в самом деле все еще просто люди. В одном из разрушенных домов неподалеку находится вполне приличная кровать, и после некоторых переглядок они в четыре руки выставляют Версо и Моноко из комнаты, явно нацелившись на стоящую в соседней комнате ванну. Версо слышит что-то про тайфун, усмехается и на всякий случай подтягивается на второй этаж, уцепившись за погнутую балконную решетку. Он возвращался в Люмьер много раз за эти годы. Он сможет подсказать, как должен выглядеть город, пока девочки отдыхают. Он присмотрит. Спать он давно отвык. *** От рассвета он пытается уклониться, уткнувшись лицом в гриву Моноко. Солнечные лучи едва касаются улиц, небо еще акварельно-чистое, на западе немного видны звезды. Моноко посапывает и ворчит во сне, как всегда. Теплый. Сколько раз без его тепла и помощи Версо замерз бы насмерть — да взять хотя бы те годы, что они провели в Холодных Сердцах… Конечно, с Моноко всегда есть риск получить спросонья ногой. Чьей-то ногой, тут как повезет, выбор большой. Но он теплый и самый надежный. И если бы Версо добился своей цели вчера, Моноко бы уже не существовал. Он садится, прислоняется к стене, утренний холодок моментально вцепляется в кожу и приходится обхватить себя руками, пытаясь согреться. Старый друг продолжает дрыхнуть, а Версо знает про себя, что приговорил его к смерти и не задумался. Конечно, ему бы не было стыдно, если бы они все были мертвы. Но есть решение, которое сбережет Люмьер, вернет людей, даст этому миру будущее, и оно всего-то требует, чтобы один конкретный Версо — два конкретных Версо, говоря уж со всей точностью — потерпели еще немного. Настоящему легче, он достаточно утратил связь с реальностью и никому ничего плохого не сделал, в силу физической к этому неспособности. А вот этому придется потерпеть. Еще совсем немного. Несколько дней. После ста лет это попросту ничто. Он выдыхает, собирается с силами и к моменту, когда Моноко прекращает храпеть, уже даже улыбается. Немного. Но искренне. — Выспался? — Пока ты не начал пыхтеть и мерзнуть почем зря, все было отлично, — Моноко тянется за своим свертком с ногами. — Как думаешь, стоит готовиться к бою? — С кем? Думаешь, без Маэль у нас есть шансы против её отца? — Думаю, мы не знаем, члены каких экспедиций вернутся. И у некоторых могут быть к тебе вопросы. А у других к нему. Моноко озадаченно поглаживает ногу Творения, добытую во время дороги по разрушенному Люмьеру и сразу же ставшую любимой. Огромная тварь, удары которой заставляют дрожать всю хрому мира… — Может, пилигрима? Или крюлера? Бить по щитам все рано или поздно устают… Кто это будет? Гюстав? О, он надеялся, ради девочек и Маэль. Кто-то из их Экспедиции? Разумно. Но ранние… Лицо Жюли мелькнуло перед внутренним взглядом — навсегда выжженое в памяти, полное боли, обиды, злости. Версо не сердился ни за плен, ни за допросы, он заслужил все, что тогда случилось. Он в самом деле им лгал — им и каждой Экспедиции после. Что он будет делать, если Жюли сойдет с корабля, как он и мечтал когда-то? Не надо было спать, когда он отдохнувший, разум начинает подсовывать намного больше напоминаний о том, сколько непоправимой дряни можно наворотить за сто лет, если бегать достаточно быстро. Память накатывает безжалостно, имена и лица убитых им и умерших по его вине, и нет Художницы под Монолитом, чтобы посмотреть на нее и вспомнить о своей цели, и цели тоже нет, и… Удар трости эхом прокатывается по Люмьеру. Версо вздрагивает, болезненно вырванный в реальность, ошарашенно отряхивается… А. Все хорошо. Это не ему. Господин Дессандр зовет их на площадь, полотна концентрированной хромы сияют над улицами, этажом ниже девочки выбираются из своей импровизированной спальни, переговариваются возбужденно и радостно. Им нечего терять. Их мир может стать только лучше. Возможно, им сейчас подарят обратно их мир. Версо выдыхает, широко улыбается, хлопает Моноко по плечу и, игнорируя его подозрительный взгляд, лихо спрыгивает с балкончика. Полотна собраны над руинами главной площади. Корабли входят в гавань, город празднует, школьники и студенты ждут своих лекторов. Главным критиком становится Сиэль, и для береговой линии, и для ферм, и для школы — везде она бывала больше всего и знала работавших там людей. Она вносит правки, и Версо понимает, что все они — просто попытки увеличить шансы на появление Пьера. Цвет зданий, книга на столе в лектории, мелочи, в которых воплощается надежда. Способность надеяться после всех трагедий, что выпали на долю Сиэль, вызывает у Версо ужас и зависть одновременно. Она полна счастья сейчас, но что будет, если среди вернувшихся не будет никого из ее любимых? — Мы готовы, — последнее движение кисти создает дверь Особняка в одной из стен. Господин Дессандр принимает свою человеческую форму, и к своему удивлению Версо понимает, что этот человек способен устать. После всех этих лет непрерывной войны устать просто из-за пяти картин? Разве не странно… Он не успевает ничего сказать. Удар трости, хрома катится по улице, заполняет и вытесняет собой воздух, это быстро, это единый удар, который ставит мир с ног на голову, выворачивает наизнанку, и голоса наполняют Люмьер. Голоса снова живых людей. Как и всегда, он не может сфокусироваться на целом, слишком раздергивают детали. Дети с зареванным лицами бегут к родителям — тем, судя по седине в волосах, хорошо так ближе к сорока. Девушка в гирлянде алых цветов как будто продолжает свой прерванный гоммажем последний шаг, спотыкается, светлые волосы бьют по щекам. Вот люди в форме Экспедиции — этих легко узнать, они возвращаются в свои прерванные последние сражения, и Версо ищет взглядом знакомые лица, но все, кого он видит, так чудовищно молоды… В этом шуме и хаосе он выхватывает взглядом опасность быстрее, чем осознает ее рассудком. Этот… как его звали, Версо не помнит, но это командир последней Экспедиции. Отец убил его первым, сам, вернул его хрому во власть матери, и теперь этот человек снова в Люмьере, из последнего мгновения своей жизни, и видит перед собой своего убийцу. Моноко ненавязчиво встает рядом. Нога крюлера в самом деле при нем, но и Творения тоже, и с какой же легкостью может начаться новый круг бессмысленных сражений. — Не нужно. Господин Дессандр делает шаг вперед, мальчишка-командир достает меч, и Версо видит краем глаза как Люнэ пробирается к ним через толпу. — Назад! — Алан, точно, его зовут Алан. — Этот человек опасен! Вот совсем не ошибается, кстати. Но господин Дессандр смотрит спокойно, даже с сочувствием. Убить его физически невозможно, но Версо осознает, что в его руке появился меч еще до того, как принимает решение сражаться. Черт, он не собирался никого убивать, но… — Алан! — Люнэ успевает. Перехватывает его за руку, поворачивает к себе, смотрит в перепуганные глаза и что-то быстро-быстро объясняет, Версо не вслушивается. «Союзник», «вернул вас», «не тот», и сам он бы никогда не поверил в такой бред, и Алан тоже не верит, но его рассудка хватает чтобы хотя бы начать осматриваться. Да, парень. Ты дома, вот так, посмотри на Монолит, посмотри и осознай, и убери уже оружие… — Объяснение вызывает вопросы, — звучит голос откуда-то выше. Гюстав легко спрыгивает с балкончика второго этажа, повторяя недавний маневр Версо с куда большим изяществом. — Готов поклясться, что именно этот человек меня буквально только что убил. Знаешь, очень бы хотелось узнать подробности. И с ужасом — хотя и без удивления — Версо понимает, что обращается Гюстав к нему. Люнэ смотрит с недоумением. Алан смотрит с недоумением. Версо берет себя в руки и старательно тоже смотрит с недоумением, потому что это быстрее, чем кому-то что-то объяснять. Гюстав только что ожил, это нормально не вполне понимать… — Вы знакомы? — Однажды он спас меня и Маэль. Я взял ее с собой на обследование дамбы, и там был странный неврон, а Маэль было лет десять, и она еще не могла сражаться. Этот человек, — Гюстав уверенно указывает на Версо, — отвлек неврона и дал нам сбежать. Кстати, где Маэль? Некстати, Гюстав, совсем некстати. Версо выпаливает «она в безопасности» прежде чем кто-то еще открывает рот, потому что добавлять в этот хаос настоящую историю Алисии и ее семьи ему слишком страшно. Происходит слишком много событий, люди Люмьера — чудовищное количество живых людей, он последний раз столько видел еще до Раскола, и тогда тоже не любил толпы, а сейчас каждый, каждый из них слишком эмоциональный, громкий, и очень скоро они заметят новое лицо в небольшом закрытом городе, в котором все друг друга знают… — Маэль в самом деле в безопасности, — подтверждает господин Дессандр. — Рад видеть вас живым, Гюстав. У него очень забавное лицо — сначала когда он не понимает, почему бы его убийца был рад его видеть, а потом просто не понимает, когда тот возвращается в форму Куратора, поворачивается к двери и исчезает за ней. Версо с трудом сдерживает улыбку, пока Гюстав пытается просочетать несочетаемое и сделать какие-то выводы, а потом не пытается ничего, потому что его обнимает со спины кудрявая женщина в светлом, и они ужасно похожи, и Версо вспоминает, что у Гюстава и Маэль тоже была сестра. Кажется, младшая: да, будь она старше, к Экспедиции Гюстава была бы уже мертва. Конечно же, она вернулась. Конечно же, Гюстав улыбается, а Версо не может не помнить, как Клеа убила себя чтобы освободиться, и как Алисия рассыпалась лепестками гоммажа, и как он не ждал шанса увидеть их сейчас, нарисованная семья матушки никогда не была настоящей частью Люмьера после Раскола — и конечно, господин Дессандр не стал бы рисовать сюда новые копии своих дочерей. — У вас есть неделя, командир, — он поворачивается ко все еще ошарашенному Алану. — Пересчитайте людей. Оцените состояние города. Составьте списки всего, что нужно для выживания, проверьте технику, состояние зданий, запасы пищи. — Но… — парень правда старается. Уместить в голове даже одну смерть тяжело, Версо свою первую до сих пор вспоминает с содроганием. Целый город ошарашенных, напуганных, полных надежды людей, которые никогда не жили в мире без Художницы и ежегодного торжественного гоммажа… — Выдыхай, — улыбнуться, хлопнуть его по плечу. — Иди ищи своих. Родню, если есть. Остатки Экспедиции. Мы с Люнэ в курсе, мы начнем организовывать людей. Когда немного отдышишься, приходи к… — К центральной скульптуре, — говорит Гюстав. — Мы с Эммой проверим, в каком состоянии административные помещения. Отправим мальчишек проверить дома, Сиэль займется запасами продовольствия. — Сомневаюсь, — улыбается Люнэ, молчавшая уже какое-то время. Версо смотрит в ту сторону, куда и она. О. *** — Знаешь, я понял, что ты не хочешь меня видеть. Но выбора у нас нет. Извини. Версо тихо беззлобно ругается сквозь сжатые зубы и правда не пытается встать. Выбора в самом деле нет, Люнэ уже обещала его запереть или приковать к чему-нибудь, чтобы он поговорил с Гюставом. Это правильно, никто больше по-настоящему не знает, кто такая Маэль и как она связана с Алисиями, и девочки сами понимают, что ничего не понимают. Этот разговор должен случиться. Он правда был занят эти три дня, его помощь была нужна Алану, девочкам, да почти всем — у них вся экономика уже полвека существовала на идее неизбежной постоянной убыли населения. Экономист из Версо был очень так себе, матушка пыталась учить их всех широкому спектру наук, но из всей семьи, кажется, знания удалось вложить только в Клеа. Она бы тут давно всех построила… Но Клеа убила себя руками невронов, которых создавала против своей воли сотню лет, перерисованная руками своего прототипа. Сто лет пыток, а потом тишина и падающие лепестки хромы. Версо устало встряхивает головой, возвращаясь в настоящее: у него тут крыша, солнышко, Гюстав с виноватым и настойчивым лицом. Мертвые сестры не тут, они ждут на той стороне, их уже отпустили. — Садись, — сам он продолжает лежать и смотреть в небо, — Выбора у нас нет. С чего начнем? Только не говори «с начала», столько времени у меня нет. — Маэль правда вернется? — Гюстав садится рядом. — Сиэль и Люнэ не уверены. И я так понимаю, ты ее убил? — Убил, — он щурится на солнце. — Она вернулась туда, откуда пришла. Вернется, если разрешит ее отец. Расскажет свою историю, если сама захочет. — Отец? Я знал ее отца, их забрал гоммаж много лет назад, я был еще совсем юнцом… Но ты не о нем, верно? — Ее отец в том месте, откуда она пришла, — Версо широким жестом указывает в сторону Континента. Призрачная фигура Куратора сияет над скальной грядой в столкновении с очередным огромным невроном. Он там уже несколько часов развлекается, в ночи смотрелось вообще великолепно, но даже сейчас потоки хромы от невронов к нему впечатляют. Версо сначала не понял, почему нельзя просто всех врагов раскидать, потому и сидит здесь, на крыше с отличным видом. Разобрался. Любуется тем, как Куратор с хирургической точностью извлекает из неврона всю хрому до последней капли. — Так. Гюстав выдыхает. Смотрит в сторону сражения, щурится. — Я до сих пор не привык. Понимаешь, когда всю жизнь живешь под Куполом… — Понимаю. Я приезжал в Люмьер, ты же знаешь. Ошибка. Иметь с ними — особенно с Гюставом — что-то объединяющее он не должен. Эти люди достаточно настрадались, и влезать в их жизни с его стороны откровенно подло. Помочь, позаботиться и запустить с ними новый мир — да, но без иллюзии близости. — Когда мой отец убивал тебя на утесах, я мог его остановить. Мог, но не стал, потому что считал, что ты будешь помехой моему плану. Когда Маэль хотела остаться здесь, вернуть тебя, твою женщину, всех ваших друзей и жить вместе долго и счастливо, я всадил ей нож в спину. Надеюсь, достаточно понятно объяснил, почему тебе тоже не стоит хотеть меня видеть. Мы не союзники, Гюстав. Я занял твое место в остатках вашей Экспедиции и использовал их чтобы сделать то, на что у меня самого не хватало сил. В результате моих действий весь Люмьер был стерт гоммажем. Вопросы есть? Гюстав поворачивается не сразу. Делает вид, что ему ужасно интересно, что происходит где-то над тем самым пляжем, где отец перебил всю его Экспедицию. — Я видел тебя. Ты забрал Маэль, когда… когда на нас напали. Это ты отнес ее в Особняк. — Когда мой отец убивал твоих соратников, да. Я не мог потерять её. Все остальные только мешали, но она была ключом к победе. И знаешь, — Версо садится, опирается на согнутое колено. Смотрит на Гюстава с улыбкой. — В целом, все прошло так как я и задумал. Он не очень хорошо читает людей, в последнюю сотню лет рядом были в основном невроны и жестрали, но и Гюстав сейчас не самая закрытая книга. Напряженные плечи, характерный поворот, перенос веса… Версо мог бы увернуться, о, он мог бы даже встретить удар ударом, но вместо этого чуть поворачивает голову — и удар металлической руки, утяжеленный разрядом электричества, ломает ему нос и опрокидывает на спину. Интересные ощущения: разряд так близко к мозгу, щекотно и мир как будто застывает, замедляясь, голос Гюстава воспринимается урывками, слова сплющиваются и рвутся, но какая разница, это не первый раз, все уже было сказано, все уже было… — …в порядке? Прости… Это в его словарном запасе, разделе «после предательства», что-то новое, но Версо понимает, что не может усмехнуться, воздух попадает в легкие странно, как будто что-то мешает, и в глазах Гюстава вместо гнева почему-то вина. Так. Так не должно быть, так не работает. Он поднимает руку, движение выходит искусственным и рваным, как всегда, когда возвращаешься после очередной смерти. Так. — Что, — он заставляет себя сесть, раздраженно оборачивается, обнаруживает за своей спиной остатки кованого ограждения от какого-то балкончика. Ага. Неудачное падение, электричество, железка с другой стороны шеи. — А. Пополнение в десятке самых нелепых моих смертей. Конечно, это не перевесит отравление грибами или тот случай, когда меня раздавил сталакт, но… — Какого черта. Умирать второй раз за пять минут не хочется, но Версо смотрит в глаза Гюставу, усмехается, разминает шею. — Еще? Секунду, я почти восстановился… — Какого черта? — повторяет Гюстав, но почему-то мягче и отодвинувшись. — Я не… Ты… Я не хотел… ты жив? — Я жив, — он кивает. — Мой отец был жив после того, как ты насадил его на скальный уступ и прожарил своим разрядом на всю мощь. Эта палочка после такого… Гюстав опускает взгляд, тоже видит кусок ограды, тоже понимает физику процесса, и кажется, хочет что-то сказать, но Версо несет. — Как и любая игрушка Художников, я буду жив столько, сколько они хотят видеть меня живым. А так как я у Алины был здесь в главной роли, я не умру. Вообще. Меня можно топить, резать, душить, жечь, сколько душе угодно, пока он не решит, что хватит, я буду вставать снова, и снова, и снова. Извини. Я болтаю. Так всегда, когда воскресаешь, очень трудно заткнуться, я… Ему смешно. Ему всегда смешно воскресать, испытанная боль добегает до мозга, но не приносит ожидаемой пустоты и спокойствия, и быть живым приятно, но ужасно обидно. — Он, — Гюстав кивает в сторону Континента. — Это он держит тебя? — Да, мы договорились, — вот это вообще говорить не надо, но остановиться не получается. — Когда он дорисует Люмьер, последним аккордом влепит жирную черную кляксу на мое место, и все закончится. Но пока что тебе придется потерпеть. — Договорились. Я вообще-то не собирался. Ну. Ты понимаешь. — Ничего страшного. Каждый первый в Люмьере убил бы меня, если бы знал все, что знаешь ты. Заслуженно. Крыша утратила свое очарование, настроение как-то подсдулось. Версо поднимается, уже совсем уверенно, ноги не дрожат, перед глазами не рябит. Прекрасная способность. Чтоб её. — И я не закончил. Извини, увлекся. Если твоя Маэль вернется, ей будет нужен её Гюстав, то ли брат, то ли отец. Лучший брат и лучший отец, по её оценке, а у этой девочки, знаешь, было с чем сравнивать… — он останавливается. Жестом просит секунду паузы. Выдыхает. В честь чего его так несет рядом с Гюставом — загадка. — Наверное, мне это не нужно слышать? — он еще и выглядит таким виновато-смущенным. Лучший брат в биографии Маэль. Угу. Как же. — Тогда все остальное не нужно тем более, — Версо кивает. — Она сейчас там, где ей очень больно. И она вернется к тебе, чтобы боль немного отступила. И это нормально… Но ты должен знать, что только там у нее есть будущее. Его маленькая сестренка, даже искалеченная, даже без голоса, без глаза, без лица, не будет раздавлена жизнью. Если рядом будет любящая семья, если ей будет, на кого опереться. Версо поворачивается к Континенту и пытается зацепиться взглядом за сияющую фигуру Куратора. На вершине Монолита Алина наслала на Алисию морок, снова сжигая её лицо, заставляя снова переживать ужас того дня. Вернуться домой к ней и к Клеа, холодной и ожесточившейся Клеа, занятой только своей местью… Внутри Полотна у Алисии был отец и сам Версо, но снаружи, сейчас она наедине с матерью и сестрой. Ну вот. Его опять несет. Несколько дней, что господин Дессандр провел здесь, восстанавливая Люмьер, в их мире едва ли сложились в четверть часа. Алисию никто не обижает, никто не мучает, во второй раз Алина покинула этот мир добровольно, а значит, на примирение есть шансы. А одному конкретно взятому Версо пора бы понять, что во-первых, его там нет, оригинал умер и похоронен, а во-вторых, его не должно быть и тут, чтобы когда малышка вернется за помощью и поддержкой в личину Маэль, лицо её мертвого брата не начало все портить снова. — Как я могу ей помочь? — спрашивает Гюстав, и ему хочется дать по морде. — Ты можешь быть здесь. Жить свою жизнь. Ученики. Все такое, женщина твоя… она же вернулась? — Софи? Да, но я… Откуда ты знаешь? А. Маэль… — о, он покраснел! — Написала стихи о том, как хотела бы, чтобы тебя встретила дома твоя несчастная любовь. После этого она минут пятнадцать издевалась над моими стихами, так что я могу об этом шутить на правах ста… на правах старшего и оскорбленной стороны. — Люнэ уже сказала, что ты брат Маэль. Не нужно пытаться это скрыть. — Это неправда, — Версо прикрывает глаза. — Мою сестру звали Алисия. Она любила рисовать, смеяться, всегда придумывала что-то новое. В первые годы после пожара ей было тяжело, но она справилась. На улицах Люмьера она носила фарфоровую маску, чтобы не пугать людей, а потом начала носить её и дома, потому что так хотела мать. Мы с отцом ненавидели эту маску, потому что у Алисии была самая чудесная улыбка. Маэль никогда не была моей сестрой. — Ты очень любил её, верно? — Гюстав что, улыбается? Версо приоткрывает один глаз, и да, Гюстав улыбается, этой проклятой уязвимой улыбкой человека, который нашел в собеседнике что-то понятное, что-то, чему может сопереживать и за что может радоваться. — Как она умерла? Он очень хочет ударить. Рассказать, как Маэль вырвала Алисию из жизни. Как не дала попрощаться. Как они решили все без него, в этом их безвременьи на вершине мира. Очень хочет отравить Гюстава знанием о том, как жестока может быть его Маэль. — Её унес гоммаж. И он не врет. Формально, по крайней мере. *** Вечер он встречает на пристани. Разнимая драку. Одного из героев дня зовут Флориан, и он орет, что жители Люмьера вызвали гнев Художницы, и что гоммаж, забравший всех, был заслуженным очищением. Второй — Мишель, из Тридцать третьей — защищает подвиг своих товарищей, одержавших великую победу и освободивших Люмьер. Разумеется, они оба ни черта не знают о произошедшем, но Флориан орет, что раз уж всех нарисовали заново и Художник теперь среди них, значит, он был прав, а Мишель требует уважения к великому подвигу своих товарищей, но кто-то уже проболтался, что за исключением четырех человек вся Тридцать третья погибла в первые пять минут после высадки, и о каком таком подвиге может идти речь… Версо негромко матерится и оттаскивает Флориана, пока Алан и Сиэль в четыре руки держат разъяренного Мишеля. Толпа собирается, и он с некоторой тревогой понимает, что люди вокруг не останутся в стороне. У них будет к происходящему какое-то непредсказуемое отношение. Кто-то выкрикивает оскорбление, обе стороны принимают его на свой счет, зрители опасно близки к тому, чтобы стать участниками… Поток холодной воды — к счастью, направленный от берега, а не к нему — не разделяет правых от виноватых. Люнэ не приземляется, сразу же бьет по огромной луже морозом, устраивая замечательный и очень, очень скользкий каток. — Остыньте, — в ее голосе звучит холодная усталость, это привычно. А вот власть новая. На Континенте она была скорее… управляющей? Контролером? Человеком, который старается все делать по правилам? Больше правил нет. Люмьер не умеет жить в мире, в котором нет гоммажа. Пока. — Мы все здесь. Через десять дней мы останемся без помощи Художников. Тратить время и силы на драки сейчас — глупость. Она страшная и серьезная, и Флориан пытается сделать шаг вперед и что-то возразить, и лед под ногами скользкий прям от души. Версо его отпускает. Даже использует как точку опоры, чтобы легким крутящим движением откатиться к твердой земле, пока Флориан барахтается и пытается снова подняться. Сам дурак. — Версо, — Люнэ выхватывает его взглядом. Это как в школе, когда все уже понимают, что сейчас учитель будет ругаться и только ждут, на кого. Странно. Вот конкретно сейчас он совершенно точно не делал ничего плохого, даже непривычно. — Мне нужна твоя помощь на побережье. Алан, Сиэль, разберитесь здесь. Помощь на побережье — это не так уж плохо. Он аккуратно огибает заледенелый участок, посматривая краем глаза на толпу. Ну логично, когда люди пытаются не упасть или хотя бы подняться с хоть каким-то изяществом, им очень редко до того, чтобы колошматить друг друга. А со стороны площади спешит еще группа, возглавляемая Моноко, и теперь если начнутся драки, он полезет, а его боятся все одинаково… меньше, чем в первые дни, Моноко доказал свое дружелюбие и полезность. Но боятся. — У нас ужасно мало времени. Как только толпа остается достаточно далеко, Люнэ расслабляется. У нее даже получается вполне недурной смешок, усталый и нервный. — Как тебе? Достаточно страшно? — О да, госпожа директриса, — он улыбается. — Построила их как детей. Ты молодец. — Спасибо. Она садится на камень, смотрит в сторону Континента, больше не строгая и не властная. — Мы… мы не успеваем. — Эй, прошло всего три дня, — Версо садится рядом. Берет ее за руку и сильно удивляется, когда Люнэ ему это позволяет. — После шестидесяти семи лет. Вы еще даже не поняли, что снова живы. Эти двое сегодня… — Замедляют наше развитие. — Это и есть развитие. Они учатся жить заново, по новым правилам. В первые годы такого было много. Это пройдет… По крайней мере, к следующему поколению. — Приятно слышать, — она мягко смеется и сжимает его руку. — Спасибо. Что ты есть. — Мммм, я предатель и убийца, ты помнишь? — Ты предатель и убийца, который помнит, что такое поезд, как люди реагируют на сотрясающие мир трагедии и как выглядит управление не умирающим городом. Люди прислушиваются к тебе. — Брось. Никто из них меня даже не знает. — Конечно. Ты что-то новое. Знаешь, сколько у нас не было ничего нового, кроме гоммажа? — Лет двадцать. По моим ощущениям, где-то там Экспедиции из героического подвига стали восприниматься остающимися как рутина. Ресурсы уходили, но ничего не возвращалось. Тебе тогда было… — Тринадцать. Мне казалось, что Сорок шестая была полна надежд, но… Это потому, что там были мои родители. Люмьеру уже было все равно, ты прав. До сих пор когда она говорит про своих родителей, Версо чувствует это сочетание несгибаемой воли и усталого одиночества. Люнэ бросили наедине с её долгом, не веря в её способность преуспеть — а она обманула судьбу. То есть, конечно же, ничего она не обманула, и если бы рядом с ней не было Алисии, то умная девочка Люнэ порыпалась бы немного, а потом просто кончилась где-то на пути к Художнице. Ради нее Куратор уж точно не покинул бы свой Особняк, Моноко не вылез бы со своей станции, Старый Люмьер она бы точно не нашла… Порыпались бы на троих с Гюставом и Сиэль, но Монолит бы остался недостижим, и в положенный срок их бы унес гоммаж. Версо это знает. Сама Люнэ это тоже знает. — Мне нужна твоя помощь, — её тон чуть меняется, время лирики прошло. Версо чуть сжимает её руку, показывая, что готов слушать. — Я не понимаю даже примерно размеры области неизвестного. Мы потеряли безумное количество знаний, навыков, контекста. Мне нужна твоя помощь с тем, чтобы шаг за шагом восстанавливать Люмьер. И может быть… Что-то из книг в Особняке может помочь? Они же… ну… настоящие книги? — Да, вполне, — он пользуется шансом соскочить с перспективы обсуждать восстановление Люмьера и свое в нем участие. — Наверняка. А если нет, мы всегда можем попросить его дорисовать еще одну библиотеку… Хотя я сомневаюсь, что это потребуется. Когда мы пробрались с библиотеку, я видел знакомые названия на корешках. Уверен, он не стал бы делать заглушки с чистыми листами. — Текст там определенно есть. Гюстав проверил сегодня, когда ходил в Особняк. Но по его прикидкам, чтобы разобраться во всем богатстве этих книг, у нас уйдет до пяти лет, а пяти лет у нас нет… — Гюстав ходил в Особняк? — Версо чувствует, как нехорошее предчувствие стискивает сердце. — Зачем? — Подожди, это не ты его просил? Он сразу после вашего разговора направился прямиком туда. Мы проверяли вчера, и кажется, особняк пускает в себя только тех, кто там был раньше. Ни у кого, кроме нас, не получилось. А Гюстав вошел довольно уверенно и оставался там пару часов. Через пару часов после неловкого разговора на крыше Версо обратил внимание, что Куратор оставил невронов в покое. И не видел его снова до самого вечера, хотя несколько огромных тварей продолжали со слепым упорством пожирать скалы на горизонте. — Он вышел и он в порядке? — тревога не отпускала, что-то было не так, хотя поводов для беспокойства не было. Не было же. Гюстав не мог пойти к Куратору… к господину Дессандру… чтобы высказывать ему несогласие с выбранными им решениями, верно? Проклятие, один Ренуар его уже убил, он же не стал злить второго, правда? — В порядке. Что-то не так? — Люнэ провожает его удивленным взглядом, но сидеть на месте Версо не может. Косматая фигура Моноко виднеется со стороны города и кажется, смотрит в их сторону… — Я пойду прямо сейчас. Поищу книги. Может быть, посплю в библиотеке. Не теряй. Он не останавливается чтобы услышать ответ. Моноко в самом деле обнаруживается у города, и врать эта косматая махина не умела никогда. Переминается с ноги на ногу. Голову наклоняет. — Что случилось? — Версо не замедляется, до двери Особняка еще идти, а нехорошее предчувствие выкручивает изнутри. — Чего ты слоняешься? — Сам ты слоняешься. Я присматриваю. — Зачем? — улицы выглядят довольно тихими, новых драк не видно, из одного из домов доносится нестройное пение, но в голосах не звучит агрессии… — Ренуар сказал присматривать. Версо останавливается. Происходит что-то не то. Что-то очень сильно не то. — Когда? — Несколько часов назад. Сегодня. — И почему за мной надо присматривать он, разумеется, не сказал? Моноко — ожидаемо — просто пожимает плечами. Что с него взять, жестраль он и есть жестраль: сложные перипетии человеческих отношений интересуют его не больше, чем сочетания красок интересуют кисть. — Я должен с ним поговорить, — стоять, разглядывая Моноко как будто на нем могут появиться подсказки, смысла нет. Версо заставляет себя не бежать. Успокоиться. — Гюстав мог меня неправильно понять и наговорить лишнего. Я не… — Ты бежишь впереди собственного крика. Давненько не видел тебя таким напуганным. — Во-первых, я не кричал. Во-вторых, я сам виноват. Разнылся почем зря. Гюстав все неправильно понял, и если господин Дессандр теперь разозлится, Люмьер может пострадать. Моноко многозначительно хмыкает, но времени на расшифровки у Версо нет, дверь Особняка уже совсем недалеко. — Внутри мне присмотр не нужен. Извини, mon vieux, это может быть не самый приятный разговор. Ответное «пф» звучит больше пренебрежительно, чем обиженно, а значит, пока что можно пренебречь. Версо выдыхает, открывает дверь и позволяет потоку хромы унести его в пространство Особняка. Обычно он бы потратил несколько секунд на то, чтобы адаптироваться к здешней структуре хромы и задаться привычным вопросом о том, где Особняк расположен физически, но сейчас не до того. Он поднимается по лестнице бегом, перепрыгивая ступеньки. Чуть не сшибает стул, по какой-то причине отодвинутый от стола в гостиной. Останавливается, пытаясь отдышаться, в дверях мастерской, уже понимая, в чем дело, но не находя сил полностью осознать. Картина небольшая. Для чего-то, что должно изменить сами основы мироздания, он ожидал огромных хХолстов и всей хромы мира, немного больше времени на подготовку, он ожидал драматического финала. Старый мир не сгорает, новый не рождается. Особняк в Старом Люмьере никуда не исчезал, сады вокруг него серы и подернуты дымкой, Версо даже может назвать точное место — он смотрит на эту самую мастерскую с улицы. Надгробие выглядит свежим. Оно не выбивается из цветовой гаммы само по себе, сливается с серостью и золотом Старого Люмера, отражает бронзовые элементы Особняка. Цветы — алые и белые, цвета скорби этого мира — балансируют яркую фигуру Эскье в этой скорбной серости. Он чуть в стороне. Моноко стоит у надргобия, опираясь на посох, но взгляд его направлен не вниз, а куда-то в сторону. Друзья и творения настоящего Версо, остающиеся с ним в последнем прощании. — Я думал… — в горле першит. Он останавливается, выдыхает, пытается сосредоточиться. Господин Дессандр стоит лицом к Холсту в своей человеческой форме, сложив руки за спиной. Значит, все, готово? — Вы говорили, что это небезопасно. Что еще рано. Гюстав неправильно понял, я просто погорячился, и… — Этот мир ждет моего сына. Версо немножко расслабляется. Когда отец злится, он звучит и ощущается совсем по-другому, и тогда надо нервничать. Это — спокойствие, меланхоличная усталость, как в тот вечер в лагере, когда между ними сорвалась последняя попытка переговоров. Ничего опасного. Никого не убивают. Только хоронят. — Версо создал это место. Оно ждет его. Его смеха, его идей, его веры и будущее и способности любить. Холст всегда стремится к самому естественному для себя состоянию. — Но вместо него у них есть только подделка. Когда господин Дессандр поворачивается, Версо вздрагивает. Он ждал, что это будет страшный разговор — не может сейчас понять, почему. Вспоминал, как отец убил Гюстава в прошлый раз? Уф. Это вообще совершенно другой человек, и теперь, когда мать вернулась в реальный мир, у него нет причин насылать гоммаж. — Ты не подделка. Подделка не заняла бы это место, не выдержала бы давления хромы. И ты стал, наравне с осколком души моего сына, связующим звеном, которое не позволяет этому миру растаять. — Да, я понимаю, — Версо делает пару шагов ближе, разводит руками, досада просто душит. — Я же сказал, я готов потерпеть, не надо рисковать всем миром, если я могу уйти потом, я уйду потом. Я виноват, да, я преувеличил чтобы позлить Гюстава, но вы же знаете, что на карте. Если они могут жить. Я потерплю. Правда. — Это хорошо, — господин Дессандр смотрит ему в глаза, и Версо почему-то не может заставить себя отвернуться. — Но как я уже сказал, этот мир ждет моего сына. И я должен повторить здесь то, что уже сделал в своей реальности. Дать ему покой. Он переводит взгляд на картину. Эскье, конечно же, грустен, но в его грусти есть и надежда. Моноко суров, но в его суровости есть смирение. Окна мастерской укрыты тяжелыми занавесями, но одна из них отведена в сторону — со стороны не понять, кто смотрит изнутри. Кстати. — Здесь только его могила. — Из творцов этого Холста мертв только он. И это обиженное «а я?» он сначала выдает, не думая, а потом понимает, что сказал, а потом становится стыдно. Хочется отшатнуться, но господин Дессандр поднимает руку и касается его скулы мягким, осторожным жестом. — Ты не мой сын. Это почему-то сразу и обидно, и успокаивает, и даже создает какую-то надежду. Он не понимает, на что надеется, почему опускает голову и пытается прижаться к теплой ладони как будто имеет на это хоть какие-то права. — Что я вообще такое? И если не там, то… Как вы отпустите меня? Когда я смогу уйти? — Как только этот Холст станет реальностью, ты будешь свободен. Тоска этого мира больше не будет снова и снова любыми средствами возвращать тебя вопреки твоей воле. Версо ждал этих слов почти сто лет, но сейчас они как будто приглушены. Эти чужие тоска, любовь, боль, всегда сопровождавшие его и всегда непоправимые, неизбывные, захлестывающие. Он привык тонуть в них. — Люнэ попросила помочь, — он как будто оправдывается. — У нее Люмьер… и книги… И… Человек с лицом его отца улыбается, но у него совсем другая улыбка. Они абсолютно похожи, но при этом есть какое-то главное, фундаментальное отличие, которое он не может уловить. Отличие, которое позволило его отцу жить здесь, зная, что мать заперла себя в этом Холсте и бежит от своей скорби и настоящей жизни в иллюзию. — И ты жив. Ты никому не должен свою жизнь, кроме себя. А сейчас извини, — господин Дессандр делает шаг назад, закрывает глаза и удар трости прокатывается эхом по миру, бьющимися зеркалами, треском и ревом пламени, криком матери, обнимающей изуродованное огнем тело сына, голосом Алисии, запахом пепла, масла, пачкает руки пигментом и кровью, а потом тишиной, ослепительной тишиной первого вечера после похорон, в которой нет места даже для слез. Версо бросается вперед, не успевает, господин Дессандр падает на колени, вот сейчас самое время вспомнить, что Художник хотя бы немного, но пропустит творение через себя, что он же объяснял, нельзя отгородиться маской от зрителя, если зритель ты сам. Пройти через это второй раз… — Ты… ты не мой сын, — он опускается рядом на колени, чувствует крепкую хватку на своем запястье. — Я не ищу его следов в тебе. Не пытаюсь обмануть себя. С этой минуты ты свободен, мир отпустит тебя, я отпущу тебя. Только… Версо не знает, куда девать руки, глаза, себя, эту внезапную долгожданную будь она проклята смертность. Он не отстраняется. Он встречает этот взгляд, полный боли, которую он не может даже понять. Боли, которую этот человек мог бы не испытывать второй раз, если бы Версо просто заткнулся… — Только? — Я не могу просить тебя жить. Не имею права. После всего, что моя семья сделала с тобой, ты должен сейчас просто к дьяволу меня послать, но если в тебе есть хотя бы немного сил, живи. В мире, который не будет тебя принуждать. В мире, в котором каждый потерял все и строит жизнь заново. Если можешь. Хотя бы еще один день. Он не может сказать нет. Он просто не может, вот сейчас, когда ему швырнули в руки его смертность такой ценой, он не может. Еще немного. Еще несколько дней. Несколько дней это не страшно, потом господин Дессандр уйдет и можно будет все закончить, чтобы когда Алисия вернется, его уже здесь не было. Да. Отличный тайминг. — Я постараюсь, — он улыбается почти искренне, и этого хватает чтобы обмануть. Чтобы его осторожно и мягко обняли, он уже и забыл, как это хорошо когда просто обнимают, и он сейчас даже не врет. Он обещал только еще один день, это же правда, один день он постарается. Он даже наверное справится. Еще с одним мгновением в объятиях не своего отца. С еще одним днем этой странной жизни. — Спасибо, — говорит господин Дессандр и отстраняется. — Прости. Я не… — Все в порядке. Версо встает. Осматривается. Холста больше нет, где-то там появилась могила, интересно, где — его Особняк сейчас расположился в Белых песках, его что, обратно закинули? Надо проверить. Только сначала дела. Дела это важно. — Я могу пользоваться библиотекой этого дома? — спрашивает он вежливо, по дороге понимает, что вопрос глупый, но уже неважно, потому что ему кивают. — Все к твоим услугам, если чего-то конкретного не хватает, скажи. Мне нужно возвращаться. Пора убирать острова аксонов. Ответа от него никто не ждет, передвигается по миру господин Дессандр в форме Куратора и очень, очень быстро. Версо пожимает плечами и идет в библиотеку. Усталость догоняет, накрывает, но он вот сейчас дойдет. А потом свалится в свое любимое кресло у камина, достанет какую-нибудь книгу и будет долго, долго читать. *** В первый день своей смертной жизни он вошел с чудовищной болью в спине. Любимое кресло было замечательно мягким, уютным, огонь потрескивал, отдохнул он отлично, но кажется, что-то в привычке читать в позе креветки было не очень полезно. Подумать только, сколько ресурсов этого мира были направлены на то, чтобы он даже по собственной дурости не пострадал… А теперь это закончилось. Залитые утренним солнцем улицы Люмьера, свежий ветерок в лицо, храпящий у двери особняка Моноко… День обещал быть чудесным. Версо легонько потыкал его носком ботинка, сгрузил прямо на уже не храпящую тушу несколько тяжелых энциклопедий и направился к временной администрации. Она же школа. Она же бывший приют. Видеть город просыпающимся было странно. Легкий запах свежей выпечки тянулся от кондитерской — Маэль говорила, там сейчас новая хозяйка, но Версо забыл имя — и дразнил перспективой завтрака. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо. Возможно, еще до Разлома, когда Люмьер еще был целым, и они совсем недавно вернулись из поездки, и он не знал, чего ждет больше, своего личного концерта в Опере или дня, когда Симон наконец-то перестанет вести себя как дурак и сделает предложение Клеа. Запах оказался слишком привлекательным и, бросив виноватый взгляд на Моноко, Версо все-таки свернул в сторону кофейни. Один: Моноко раздраженно воздел маску к небесам и понес книги дальше, явно не в восторге от идеи сидеть на изящном стуле и пить кофе. Ну то есть как… С выращиванием зерновых Люмьер справлялся. У них оставалась мука, и на окраинах города все еще разводили птицу, но вот пастбища кончились. С ними кончились коровы, козы, молоко. А про кофе, который и в лучшие времена появлялся мистическими «поставками», которые скорее всего приходили из ниоткуда, понятное дело, пришлось забыть сразу же. Напиток, который здесь с гордостью подавали как café au lait, ни к café, ни к lait отношения не имел. Горькие зерна полевого растения с хорошенькими голубыми цветочками, перетертое с водой пшено… Зато упругий рогалик с начинкой из чего-то сладкого совершенно не вызывал ассоциаций. Да, в последний день их мирной жизни он прибежал вот в эту самую кофейню и ухватил пару круассанов для себя и Алисии, потому что она любила здешние круассаны, но стеснялась снимать маску на улице. Те круассаны для нынешнего Люмьера недоступны. Он сделал себе мысленную пометку попросить у господина Дессандра дорисовать пастбища с коровами. — Выглядишь довольным. Ну конечно. Естественно. Кого еще можно увидеть рядом с администрацией в настолько ранний час? Версо выдохнул, сосредоточился, сделал еще глоток горьковатого почти-что-кофе. — И тебе доброе утро. Рад видеть тебя живым. — А что, были сомнения? — Гюстав неловко остановился у второго стула, смотрел так неловко-вопросительно, что Версо сначала не понял. — Я присяду? — Прости, я отвык от человеческого общества. Конечно. Можешь делать вообще все, что угодно, особенно если пообещаешь больше никогда не ходить ругаться с Художниками. — Да, Люнэ рассказала, что ты бросился в Особняк сразу же как узнал, — Версо не мог понять, почему Гюстав улыбается. — Извини. Я не хотел пугать. Правда. — Не говори глупости, — он отвернулся. Улица постепенно оживала, утро уже было вовсе не такое раннее… — дело не в том, что ты меня напугал. Я просто хотел убедиться, что он не наделает глупостей, поддавшись на твои уговоры. Люмьер важнее, чем каждая отдельная жизнь, разве сейчас в этом не клянутся перед отправкой в Экспедицию? — Люмьер здесь, — Гюстав сделал небольшой жест искусственной рукой. Интересно, это у него та самая, что они оставили на могиле под красными листьями, или теперь в мире две искусственные руки Гюстава… — И ты все еще здесь. Пока что все хорошо. Нет, раньше тоже было понятно, почему Алисия так у нему прикипела. Но одно дело просто знать и наблюдать издалека, и совсем, просто на всех уровнях другое — смотреть в эти совершенно невинные глаза. Такой была Алисия до пожара, неудержимый вихрь энергии и абсолютной убежденности в том, что все рано или поздно кончится хорошо, а если нет — то надо будет похлопать на отца глазками и все равно все кончится хорошо. Алисия больше ни на кого не хлопает глазками, Гюстав умер буквально у нее на глазах, их мир был разрушен и собран заново, и вообще-то такие события меняют людей навсегда. А у него пока все хорошо. — Да, вам придется меня еще немного потерпеть, — как и всегда, не знаешь, что говорить, шути и улыбайся. — Но я полезный. Я придумал попросить нарисовать пастбища и знаю, где взять книги по скотоводству. У нас будет масло. Ты помнишь, что такое масло? — Я успел застать своего деда. Ему было пятьдесят пять, когда я родился, и он застал жизнь до Раскола. Говорил, что вот это, — Гюстав приподнимает свою чашку кофе, — вот это вообще не кофе, и это не круассаны, и все вокруг не то. Но это лучшее, что у нас было. — Раскол уничтожил их мир. Наш мир. Сложнее всего было с мелочами… Люди долго пытались держать коров как могли, прямо в городе, на окраинах. У кого-то были козы, до сих пор помню вкус кофе с козьим молоком, — он морщится, а потом сам улыбается этой глупости. — Один из последних ящиков кофе мы забрали с собой, когда отправлялись в экспедицию Зеро. Тогда никто не понимал, что поставок больше не будет, даже мы с отцом еще не понимали, что все поставки рисовала мать… Люди перешли на то, что вы пьете сейчас, как на временную, более здоровую замену. Он делает еще глоток в основном чтобы прекратить вываливать на ни в чем не повинного Гюстава воспоминания, которые ему не принесут ни пользы, ни радости. Настоящий Ренуар и его жена сражались над этим Холстом, стирая остатки души своего сына и уничтожая всех этих людей. Людей, которые и виновны-то изначально были только в том, что Алина сделала их фоном для своей скорби. И кое-кто этому уничтожению активно способствовал. — Ты знал его? Моего деда, его звали Огюст, он учился в Академии, и к Расколу ему было… — Двадцать два, по моим прикидкам, — Версо кивает. — Я был немного старше. А людей в Люмьере было намного больше, чем ты можешь себе представить. Прости. — Стоило попытки, — теперь очередь Гюстава неловко улыбаться. — Итак, ты принесешь нам знания, законы и молоко, причем именно в этой последовательности? — Это звучит ужасно, — он отставляет пустую чашку. — А что, с законами тоже проблема? — Большая, чем ты думаешь, — Гюстав повторяет движение. — Пройдемся? Я объясню по дороге в администрацию. Проблема заключается в том, что люди остаются людьми. После гоммажей люди перебирались в освободившиеся квартиры, темы наследства никогда не поднимались: совершеннолетие своих детей жители Люмьера не заставали уже давно, а освободившиеся бизнесы подхватывали те, у кого были силы и знания. Натуральный обмен — как у администрации с кофейней, в результате которого он и позавтракал только что — прекрасно подходил для сиюминутного решения проблем угасающего города… И довольно плохо для города, у которого впереди была вечность. Гюстав очаровательно досадовал на людскую непонятливость. Очевидно же, что все вернувшиеся горожане так или иначе с комфортом разместятся в центре города, что потом выработается какая-то финансовая модель, и пытаться вернуться именно в ту квартиру, где ты жил в день своего гоммажа, бессмысленно… Гюстав математик. Прекрасный ученый, гениальный изобретатель, но с людьми у него, кажется, не очень. На квартирах проблемы не кончаются. В штабе администрации на одну стену растянута грубо нарисованная карта города и ближайших окрестностей со списком срочных восстановительных работ, у другой громоздится гора книг и стоит прислоненная грифельная доска, исчерканная вопросами. А посередине прямо на столе сидит Люнэ, зарывшись пальцами в волосы так, что напоминает жестраля. — Вы в курсе, — говорит она, даже не поднимая взгляд. — Что с пятьдесят второго года по Монолиту все браки в Люмьере заключались с формулировкой «пока гоммаж не разлучит нас»? — Ты меня сейчас будешь сильно не любить, — Версо забирает лежащий перед ней на столе список. — Но какой, по твоему мнению, сейчас год? Она очень мило открыла рот. Вздохнула. В какой-то момент с Монолита исчезла провокационная надпись, оставленная Алисией, и теперь он возвышался над горизонтом чистый и величественный. Для детей эпохи после Раскола видеть число на Монолите было так же естественно, как дышать, а день гоммажа отмечать как начало нового года. А теперь все. — Нулевой? — Гюстав задумчиво поскреб подбородок. — Или первый? Как это работает? Четвертое число первого месяца первого года? Или нулевого? — Первого, в старых календарях нулевого года не существовало. — Говоря о старых календарях… Какой сейчас год по ним? — Люнэ уже выдохнула и теперь выглядела даже заинтересованной. — Может быть, нам попытаться продолжить?.. — Нет, плохо. Точные даты не отследим, годовой цикл тоже сдвинулся. Не вариант. Придется жить по новому времени и в новом мире. — Опять? — Алан протискивается в дверь боком, удерживает перед собой здоровенную коробку, из которой торчат скрученные в рулоны листы бумаги. — Мы вроде и так только начали, что-то еще меняется? — Алан, какой сейчас год? — спрашивает Люнэ, делая Версо и Гюставу жест, призывающий к тишине. — Тридцать тре… А, merde! Понял, — он грохает ящик на стол. — Это, кстати, наши агрономы собрали план укрепления береговой линии и установки акваферм. Если бы мне кто-то сказал, что мы будем строить будущее Люмьера на том, что Эскье умеет нырять и Сиэль пообещала ему самых красивых каменюк… — Кстати, — Люнэ продолжает ерошить себе волосы. — Это все, конечно, очень кстати. Календарем надо заниматься, аквафермами тоже, расселением тоже, еще что-то сделать с браками, чтобы все эти люди смогли расселиться уже как им полагается… и все это надо сделать сегодня, потому что завтра срочно нужно будет решать проблемы с едой. — О. О еде. Версо, ты что-то сказал про возможность нарисовать поставки? Ему приходится объяснять: да, нарисовать поставки еды возможно, но при ограниченном количестве хромы куда как лучше использовать ее для расширения города, для полей и лесов, чтобы можно было заниматься скотоводством и охотиться, а не на один прибывший из ниоткуда поезд или корабль. Конечно, глядя на Люнэ, он очень хочет попросить у господина Дессандра большой ящик настоящего кофе, и желательно еще с настоящим сахаром, а не с медом. Чтобы вообще не спать можно было. Недельку. Но нельзя же вот так злоупотреблять, особенно выпрашивая те вещи, которые не улучшат ситуацию в долгосрочной перспективе… Даже если самому очень хочется. Отсиживаться в администрации днем не получается: Гюстав и Люнэ занимаются домами, но Алану нужна помощь с организацией людей на разборе ветхих строений, и им нужно много, очень много металла для акваферм. Версо уже по дороге осознает, что если господин Дессандр в самом деле намерен уничтожать места, больше не нужные даже для выживания этого мира, он точно сотрет свою подводную тюрьму, а это значит возможность понижения уровня моря, а это создает идеальную возможность… В общем, когда Алан узнал, что на подготовку к аквафермам у них хорошо если неделя, но скорее всего дня три, он был счастлив. Но это человек, который собрал, объединил и повел за собой победоносную Тридцать Третью, ему к трудностям не привыкать, и Версо, конечно, думал об этом с некоторым сарказмом — но только с некоторым. Согласие на то, чтобы Маэль отправилась с ними, давал именно Алан. Решил бы он тогда, что не хочет возиться с подростком — и все, очередная проваленная Экспедиция, смерть Гюстава, уничтожение его изобретения и полное отсутствие надежды. Конечно, через десяток-другой лет господин Дессандр бы передавил угасающее сопротивление и устроил последний гоммаж вопреки всему. Но каждый год мог стать последним для здоровья maman, и медлить было нельзя. Времени думать на самом деле не было, он вовремя сообразил позвать на помощь Моноко и разобрать вместе с ним стоящее чуть в отдалении здание, чтобы не пугать и не задевать простых рабочих. Потом сообразил остановиться, написать записку со своей идеей про аквафермы и отправить Моноко отнести её в Особняк. Потом сообразил, что относить надо было самому, и немного удивился тому, как идея возвращаться туда отзывается странной смесью страха и тоски. Думать, опять же, было некогда. Пришлось списать на новообретенную смертность, взять молоток, направить хрому и продолжить применять свои способность на благо Люмьера. *** Сиэль пришла к обеду, и — святая женщина — принесла с собой фляжку вина. Есть не хотелось, а вот пересидеть в тени пик жары и вернуться к работе снова казалось даже приятно. — Выглядишь довольным, — она, похоже, разделяла взгляды Версо на то, как следует проводить жаркие дни, полные срочных дел. Опять устроилась на еще остававшемся у дома подоконнике, выбрав его более-менее устойчивый кусок. — Не могу ответить тем же. — Поступи как я: соври. Он не сдержал смешок, хотя, честно говоря, было не смешно. Видеть друзей в таком состоянии, что в гроб краше кладут, никогда не смешно. Особенно Сиэль. Он знал, конечно же, что она делала хорошую мину при плохой игре, и что в её улыбке было столько же лжи, сколько и в его. Ложь объединяет. А сейчас они лгали о разном. — Слушай, я не хочу лезть не в свое дело… — он даже не был уверен в том, зачем это говорит. Сиэль вздохнула. Разочарованно. — Поэтому спрашиваешь без удовольствия, да? — она протянула руку, он отдал фляжку, комментарии не требовались. — Знаешь, мне абсолютно нечего сказать. Она отважно сделала глоток. Вздохнула. Закашлялась, закрыла лицо руками, Версо знал эту историю, да, это сильная девочка, она не плачет, точно-точно. Только очень тяжело обмануть демонстративной силой духа человека, у которого было две сестры. И сказать ей, конечно же, было абсолютно нечего, так что он сел рядом и забрал фляжку обратно. Потом подумал. — Ты хочешь сказать, что Пьер один из идиотов, которые считают, что раз гоммаж прошел, то все, обязательства кончились? — он правда, правда, правда надеялся, что это не так. Что умничка Сиэль не провела столько времени, страдая по идиоту. — Он не дожил до своего гоммажа, — Сиэль подтянула колени к груди, сгорбилась, как будто закрываясь. — Это я… Я не могу. А. Вот оно. Вечер в лагере, когда усталости было слишком много, а финал истории близился. Темные личные откровения, которые внезапно перестали быть их обычными шутливыми байками и стали в самом деле темными и личными. Сиэль уже знала его достаточно, чтобы понять — он не будет осуждать её попытку утопиться. Но весь остальной мир назовет это слабостью. Слабостью, которая убила её ребенка. — Знаешь, он не сможет тебя простить, пока ты не дашь ему шанс, — он накрыл рукой её плечи, Сиэль сначала вздрогнула, а потом прижалась щекой к его плечу. Если бы Пьер, в самых дурацких традициях всех жанров, сразу внезапно вышел из-за угла, объясняться пришлось бы долго. — У нас есть еще время. Немного. — Не хочу быть жестоким, но в прошлый раз ты тоже так говорила. Да, сволочь. Но эффективная. Да, у Сиэль плечи застыли как каменные, зато она сейчас очень-очень хорошо вспоминает, какая у нее была размеренная и спокойная жизнь, и как она точно знала, сколько у них с Пьером до гоммажей… Пока он не умер посреди года от несчастного случая. — Я тебе больше никогда ничего не расскажу, — говорит она сердито, но не отодвигается. — Хорошо, тогда моя очередь. Я придумал, как решить проблему Люнэ. И твою. И черта лысого. — Черта лысого зовут Антуан, и он обижается, когда ты его так называешь. Антуан — умудрившийся вылезти из гоммажа в ослепительно белом костюме и с ослепительно сияющей лысиной — Версо в самом деле не нравился своим занудством, самоуверенностью и тем, что попытался рассказать ему в первый же день, что с ним, главным экспертом по истории Люмьера, не будет спорить «абы кто». И не давать ему об этом забыть стало для Версо ежедневным развлечением. Сейчас Антуан помог — даже в свое отсутствие — немного разрядить обстановку, поржать и переключиться на план. План был гениален: не переписываем прошлое, собираем всех желающих на главной площади и устраиваем красивое обновление клятв. Желающие сохранить брак — сохраняют брак, не желающие — сохраняют лицо, а одна там совершенно конкретная Сиэль получает идеальный повод поговорить со своим мужем про… — Про что именно? — холодный спокойный голос прорезал тишину, Версо тоскливо подумал, что сейчас опять драться, Сиэль аж подпрыгнула… а потом с ругательствами кинула в сторону источника голоса фляжку. Еще не пустую и совершенно не закрытую. Гюстав хохотал так, что уворачиваться даже не пытался, вино было очень жалко, зато Сиэль перестала паниковать. Версо занял ее место на подоконнике и с удовольствием наблюдал, как Гюстав уворачивается от попыток его пнуть, как Сиэль носится и вопит, и на голос подтягиваются еще люди, и вот теперь Пьер здесь в самом деле был. Сначала смотрел на свою жену встревоженно, а потом… Потом просто смотрел как обычный влюбленный мужчина, который еще не знает, а не отвергли ли его. Симон так на Клеа смотрел когда-то в прошлой жизни. Мысль царапнула изнутри нехорошо. Вокруг смеялись, Гюстав отмахивался устало, Сиэль не всерьез стукала его по плечу, все налаживалось, жизнь продолжалась, и для погубившей своего ребенка Сиэль, и для отдавшего на казнь весь Люмьер Версо, и для насылавшего гоммаж господина Дессандра. Где-то в другом мире настоящая Клеа сейчас воссоединилась со своими сестрой и матерью, давно и думать забыв про то, как перерисовала Клеа из Холста и оставила на сто лет творить невронов. Все шло просто замечательно. Он спрыгнул с подоконника, помахал Сиэль в сторону полуразрушенного здания, она кивнула. Железки уже можно было доставать, и хотя он планировал поработать подольше, в такой толпе шансы хоть что-то сделать сводились к нулю. Нет ничего плохого в том, чтобы пройтись, размять ноги, подышать воздухом и подождать, пока толпа устанет галдеть. …Конечно же, остаться одному ему не позволили. Само собой. Человеческое любопытство — один из главных двигателей прогресса, в конце концов, и ничего неожиданного в том, что услышав начало фразы, Гюстав хочет услышать и окончание. Версо был достаточно раздосадован чтобы демонстративно спешить, но недостаточно чтобы игнорировать, когда Гюстав его окликнул. Они сами были виноваты, что… — Извини, — Гюстав наконец догнал его, еще и за руку ухватил для надежности. Человеческой рукой, не железной. — Это была жестокая шутка. И я не собирался подслушивать секреты Сиэль. Правда. Вы говорили про ситуацию со свадьбами… — Да, как тебе идея? — Идея отличная. Но я правда хочу извиниться, — вот в этот момент стало понятно, кто в этой жизни научил Алисию добиваться всего на свете, просто заглядывая в душу огромными выразительными глазами. — Я не должен был так вас пугать. — Пугать? Ха, — Версо усмехнулся. Главное заставить себя начать говорить и улыбаться, потом остальное само подтягивается. Он правда испугался, что из-за глупого непонимания Сиэль потеряет свой шанс на хорошее будущее, что её отношения с Пьером окажутся отравлены подозрениями, что он разрушит еще чью-то жизнь просто из глупого секундного порыва обнять и поддержать ее так же, как обнимал бы сестер. Разумеется, Гюстава это совершенно не касалось. — Меня не так просто напугать, знаешь ли. Все в порядке, Гюстав. Это была просто дурацкая шутка. Он высвободил руку — только для того, чтобы самому взять ладонь Гюстава в свою и чуть сжать. Улыбнуться. Посмотреть в глаза. Встретить улыбку, виноватую и вместе с тем радостную. Подумать, что на Гюстава очень приятно смотреть. Паника напомнила, что — если верить Маэль — Гюстав вообще-то сейчас или скорбит, или планирует брак. Здравый смысл — что можно спросить. — Я рад, что мой воистину гениальный план тебе понравился. А что сам? Ты… знаешь, в какой роли будешь на этом празднике? — В роли администратора, — Гюстав чуть закатил глаза. А руку все еще не убрал. — Мы с Софи поговорили. — Это как-то даже нестандартно по нынешней Люмьерской моде, — Версо смеется и Гюстав возвращает улыбку. Немного кислую, но это понять можно. — Гоммаж забрал её прямо из моих рук. Мне снились кошмары об этом во время экспедиции, — Версо крепче сжимает ладонь Гюстава в своей и тот не отстраняется. — Теперь мне снятся кошмары о том, как она рассыпается лепестками, и о том, как меня убивают на Утесах Каменной Волны. А ей в кошмарах снится мое лицо. Сказать тут нечего. Смерть — когда она не навсегда — оставляет свой мучительный жестокий след. Версо не знает, что с ним делать, и кстати, это скоро станет проблемой: раньше в самые темные моменты можно было просто не спать, заставляя мир раз за разом исцелять сползающий в безумие разум. Хотя, вроде как, получилось поспать в Особняке… — Я немного не понял, — говорит Гюстав строго, тоном учителя перед аудиторией. — Где моя шутка про то, что это не самый плохой сон? Или не самый хороший? — Если у сна твое лицо, и ты жив, это хороший сон, — он, признаться, больше думает о том, как решать проблему. — Но как самый опытный из вас в делах смерти, могу тебе с уверенностью сказать, что со временем становится легче. Вы сможете создать другие воспоминания, и на место смерти снова придет жизнь. Если это единственная проблема, вы… Гюстав снова перехватывает его руку и тянет к себе, и сначала Версо ничего не понятно, а потом теплые губы касаются его щеки так, что это может быть поцелуй, и он правда чувствует себя немного дураком, уязвимым и очень живым. — Это не единственная проблема, — говорит Гюстав мягко. До Версо доходит наконец чуть-чуть повернуть голову. Доходит, что ему вообще-то дают шанс среагировать или отказаться. Доходит, что Алисия когда вернется, учинит такой скандал… У Гюстава горячие губы, колются усы, а искусственная рука, оказывается, очень теплая. А теперь главным было не увлечься слишком сильно: в этом городе их обоих пойдут искать примерно минут через пять, такова уж суровая реальность. Ну, Гюстава так уж точно. Еще совсем немного. — Кажется, сразу ты меня не послал. Да? — Гюстав спрашивал совершенно серьезно, и в его голосе одновременно были улыбка, неуверенность, некоторое самодовольство… заслуженное, впрочем. Версо не смог сдержать улыбку в ответ. — Знаешь, похоже на то. Можем проверить еще раз? Он сам на себя бы закатил глаза, если бы не был так занят. Серьезно? Он знал, что десятилетия в обществе Моноко не сказываются позитивно на способности флиртовать, но чтобы вот так топорно… Гюстав точно заслуживал чего-то более впечатляющего, и хотя сейчас получилось, дальше надо будет вспоминать, как ухаживать правильно, не пытаясь панически надышаться перед смертью. «Дальше», особенно в сочетании со взглядом Гюстава, с его улыбкой, с усами этими еще — «дальше» внезапно разворачивалось во всей красе. С миллионом дел на день, неделю, год, с перспективой вечера и, может быть, какого-то совместного ужина, а потом и с возможностью показать ему, как на самом деле огромен и прекрасен этот мир. А для этого вот прямо сейчас надо было перестать целоваться и вернуться к работе. — Почему я? — да, он определенно утратил почти все навыки, а с ними и представления о приличиях. — Ты красивый, добрый, ты спас Люмьер, тебя обожают и к тебе прислушиваются. Ты мог быть с кем угодно. — Кажется, кто-то сейчас получит встречный комплимент, — Гюстав понимающе улыбнулся. Вообще-то, достигнув почтенного возраста в сотню с хвостиком лет, можно было научиться не краснеть по любой мелочи. Да. — Я имею в виду, ты мог выбрать кого-то, кто не приложил руку к твоей смерти, уничтожению твоего мира и исчезновению Маэль. И мне не показалось, что я тебе нравлюсь, честно говоря. — Так и было. Но… — Гюстав тяжело выдыхает, осматривается, как будто ищет у моря подсказку. — Но те из них, кого забрал гоммаж, они… понимаешь, другие. Я люблю их, и хотел бы быть рядом с ними, но… — Но твое тело помнит, как ты умирал. Никогда не забывает, ни тело, ни разум. Воля позволяет держаться, особенно когда знаешь, что выбора все равно нет, но забыть тот самый удар и забыть момент, когда все внезапно, несправедливо кончилось — невозможно. — Ты понимаешь. И я знаю, что ты понимаешь, и это…я… я чувствую себя живым. Прости. Когда нервничаю, я… — Не заканчиваешь фразы до конца. Маэль рассказывала. — Да. Это не самая неловкая сцена в его жизни, но определенно, навыки светской беседы, флирта и ухаживаний надо бы вспомнить. Если бедолага Гюстав готов терпеть эту катастрофу сразу после первого поцелуя… Не готов — шептал опыт. Вот сейчас, на первой волне эмоций, Гюставу казалось, что выбора нет, но пройдет несколько месяцев — и в его теле и разуме перестанет отзываться паникой каждое мгновение, эта жадная потребность в том, чтобы чувствовать себя живым, чуть отступит. Он осознает, что выбирать может из всего Люмьера, а не из одного Версо. Но до этого момента еще жить и жить. А пока что Версо приобнял его за талию, посмотрел в глаза, улыбнулся — улыбка всегда отлично работает, особенно когда сто лет тренировался — урвал еще один короткий поцелуй… Все хорошо. Это будут несколько замечательных недель. *** Жестокость и красота нового дня всегда были в том, что этот день наступал, совершенно не уточняя, готов ли к нему хоть кто-нибудь. Закат над морем, окрасивший в насыщенно-алый весь мир, совершенно не интересовался настроением Версо, и уж тем более не делал разницы — грустен он, счастлив он, устал или просто хочет еще немного насладиться днем. Господин Дессандр подтвердил, что через пару дней опустит уровень моря на несколько часов, и все хоть немного свободные ресурсы были брошены на подготовку арматуры для акваферм. Версо посмотрел на планы, не понял в них абсолютно ничего и устранился: пусть считают инженеры и фермеры, они хотя бы понимают, о чем речь. Иногда можно просто побыть грубой физической силой, ломать стены вместе с Моноко, таскать железные балки, собирать из всего этого на берегу заготовки конструкций, которые потом упрутся в береговую линию и станут основой для акваферм… Наверное. Как-то. Они, разумеется, ничего не успевали, двух дней не хватало ни для чего, к концу второго ему Гюстав принес почти остывший кофе во фляжке, и он почти что бодрил. Возможность просто сидеть рядом, чувствовать тепло, чувствовать не-одиночество, разделенное с человеком, не бессмертным, не частью безумного цикла скорби — все это казалось просто какой-то роскошью. Уставать он не привык. Понимать, что устал, не привык тем более, и в какой-то момент просто неудачно моргнул, а потом обнаружил, что пытается устроиться щекой на плече Гюстава. Вообще идея не самая отвратительная, но не под звуки молотков, кузнечных мехов и Моноко, придающих нужную форму железным трубам… — Ты помнишь, что завтра установка? — Гюстав не отстранялся, и в голосе его явно не звучало возражений против ситуации… Версо только упрямей прижался щекой к его плечу, пытаясь сделать вид, что ничего не слышит. — Я сейчас пойду на разметку береговой линии. Нужно воспользоваться отливом. А тебе надо поспать. — Звучит роскошно, — он сонно улыбнулся и не пошевелился. — Какую квартиру я могу занять, чтобы не помешать ничьим имущественным планам?.. Да, получил подзатыльник, но во-первых, заслуженно, а во-вторых, Гюстав после все равно улыбнулся, так что стоило того. — Любую свободную. Всех, у кого были силы возмущаться, Люнэ велела загонять на стройку… Ну разве что ты решишь пойти в Особняк и уточнить, точно ли завтра у нас все по плану. Идея был внезапная, но в целом рабочая. Призрачная фигура Куратора уже несколько часов как пропала с горизонта, вид на Монолит сейчас ощущался каким-то голым, без островов Сирены и Многоликого, и наверняка сейчас он готовился стирать тюрьму… — Ты прав, — он неохотно встал. — Пойду поздороваюсь, напомню про время и все такое. Обидно будет разминуться по срокам. И посплю там же, в гостевой комнате отличная кровать. Он получил благодарную и усталую улыбку, и этого уже было достаточно чтобы немножечко воспрять, подняться и пойти. Для человека, который провел в постоянной бдительности целое столетие, эта усталость после пары дней ощущалась как-то обидно, несправедливо и чужеродно. А вот поддержка… Тоже непривычно, если исключить из уравнения Моноко. Но приятно. В Особняке сил как будто прибавилось. Совсем другая плотность хромы, совсем другие правила, по которым существует мир — или вовсе, кусочек их мира, воспроизведенный на Холсте человеком, который тосковал по дому… Пройтись по не-своему-дому, чувствуя себя лучше и бодрее с каждым шагом, было неожиданно приятно. В фамильный особняк этого мира его не пускали с тех пор, как стало понятно, что он не позволит матери продолжать убивать себя в этом Холсте. Прошлые визиты сюда были полны страха или спешки, а сейчас в первый раз времени было сколько угодно. Правда, когда он поднялся в зал и бросил взгляд в сторону Мастерской, там определенно что-то происходило, и любопытство в очередной раз отвлекло его от фортепиано и арфы… Не в первый раз. Но ведь и не в последний. А вот рабочий хаос Художников он имел все шансы больше никогда не увидеть. Десятки черновиков, порхающие по комнате, сменяющие друг друга и трансформирующиеся, творение мира в чистом виде — не то, которое быстро, легко и с одного штриха, а то, которое через раздражение, фрустрацию и десятки отброшенных набросков. Это точно были воспоминания настоящего Версо. Отец… Отец, которого он знал внутри Холста, его настоящая семья, сотворенная матерью здесь, был уже сотворен с болью потери — и, хотя мастерски направлял хрому, сам никогда не рисовал. Это точно были воспоминания из их жизни до пожара, и Версо знал, что сейчас мог бы просто вернуться в зал, наиграть простенькую мелодию, уйти в свои экспромты, пока отец занимается своими… …чужая память раз за разом путала его, и это было тяжело снова и снова. Но потерпеть оставалось совсем немного, еще неделя, и в мире не останется ни одной версии его отца. — Можешь войти, я все равно не понимаю, что с этим делать, — господин Дессандр материализовался в человеческой форме в центре комнаты, в окружении нескольких десятков небольших набросков из чистой, пульсирующе-яркой хромы. — Если у тебя есть идеи, буду признателен. Виды города, крупные планы зданий, люди — работающие, прогуливающиеся, отважные мореходы и простые фермеры — вращались как элементы калейдоскопа, но не складывались. Ноты нового Люмьера звучали по отдельности, и детский смех рассыпался у здания школы, и тяжелая поступь исследователей Континента отзывалась эхом, но мелодия не складывалась, и он прикрыл глаза, пытаясь мысленно направить ее, но… — Тоже не можешь ухватить, да? Они делали это множество раз. Отец находил помощь в его музыке, созвучие своим историям, музыка настоящего Версо была вплетена в настоящем мире в десятки картин его настоящего же отца, но вот подделка в этой задаче оказалась бессильна. — Я только коров придумал, — он виновато улыбнулся. — Хочу круассан на завтрак. Через годик. Можно? — Фермы. Точно. И луга. Желательно, инфраструктура. И место выбрать, — черновики хромы вытекали из-под его пальцев, обретали форму и занимали свои места. — Это хорошо. Спасибо, я не подумал. — Но проблему это не решает, верно? — Не решает… — господин Дессандр жестом отправил новые черновики парить в обществе старых. — Этот мир никогда не был предназначен для того, чтобы быть постоянно обитаемым. Он структурно не предназначен для развития жизни, для изменений, это Холст-состояние, не история. — Состояние скорби? — Не только, — черновики застыли, господин Дессандр повернулся к двери. — Сначала это было состояние творения, безопасности и надежды. Потом скорби и неподвижности. Теперь надо переписывать сверху в третий раз, и я не знаю, что дать этим и без того настрадавшимся людям такого, чтобы через пару лет не пришлось наносить новый слой краски. Абстрактно неплохой идеей выглядит покой, но на практике миры, созданные от потребности в покое, всегда скатываются в стагнацию, а потом в самоуничтожение… Я уже почти смирился с тем, что придется возвращаться и вносить правки, но основу хочется заложить более надежную. И в этом он был абсолютно верен себе: подход к Люмьеру как к сложному полотну, к задаче, которая требует решения, которая раскладывается на небольшую лекцию и приводит к проблеме. Решаемой. Измеримой. — Может быть, вам с ними поговорить? — Версо чуть посторонился, пропуская его в коридор, а потом сам двинулся следом. — Люнэ неплохо разбирается в том, как работает этот мир, Гюстав очень умен… И они определенно знают, чего им не хватает. — Они знают, чего им не хватало в мире Художницы, гоммажей и купола над городом. И кроме того… — Это их мир. И они прекрасно справились в первый день, когда вы их почему-то слушали! Сначала обиделся, потом осознал, да. Это правда было несправедливо, особенно в отношении Люнэ. Она могла бы распорядиться этой возможностью очень хорошо, она правда разбирается, и вообще. — Ты прав. Прости. Завтра закончу с невронами, потом подправлю для вас уровень океана на пару часов и вызову сюда их. То, что было после «прости», он слышал уже не очень хорошо, потому что господин Дессандр повернулся к нему, и извинялся, глядя в глаза, и в его взгляде было что-то совершенно знакомое — настоящему Версо — и абсолютно непривычное. Он опять крал моменты, на которые не имел права. С матерью, с Алисией, и вот теперь снова, опустошающе и мерзко было знать, что на этот взгляд у него нет никакого права. Минута слабости уже была с Алисией, и теперь она пыталась остаться в этом мире, где по ее мнению у нее еще был живой брат. Пауза затягивалась, зато направленный на него взгляд наконец-то изменился, тепло и гордость уступили место чему-то нечитаемому, отстраненному. — Прости, — повторил господин Дессандр. — Я не пытаюсь навязать тебе чужое прошлое. Я помню, что ты не мой сын. И скоро оставлю твой мир в покое. Завтра направь ко мне Эскье, когда вы будете готовы, и у вас будет порядка четырех часов отлива. Именно за этим он и пришел. Договориться о завтрашнем дне. Не издеваться над собой и этим человеком, поддаваясь на порывы чужой памяти, чужой любви и чужих прав. — Простите, — Версо отступил на шаг. — Если бы я мог быть им… …отец тоже выдыхал вот так, устало-раздраженно, когда он говорил глупости. …ему надоело путаться. Ужасно надоело. — Знаешь, вы с ним даже друзьями бы не стали. Терпеть бы друг друга не могли. — Ну… да. Наверное. Я не знаю. Он не касался этого Холста с самого детства, и я правда не знаю, что из моих воспоминаний на самом деле мое, что его, где разница, и на что я имею право. — То, что ты помнишь, принадлежит тебе, — господин Дессандр положил руку ему на плечо, чуть сжал. — Все, что ты знаешь о мире, что ты помнишь о своей семье, принадлежит тебе и только тебе. Не позволяй нашей боли отнять твою жизнь. — Ваша боль создала меня. Мадам Алина… Если я помню все, то она моя мать, и я существую из-за ее страданий, из-за ее жестокости и одиночества. Разве нет? — Нет. Мир, в котором ты жил для нее, был стерт гоммажем. Как будто все было так просто. Версо опустил голову, не зная, что ответить, возражения казались искусственными и пустыми. Сейчас он жил не по прихоти матери — скорее уж по прихоти этого человека с хитрыми глазами и теплой улыбкой, и уже несколько настоящих дней у него снова был выбор. — Шаг за шагом, Версо, — он сначала не понял, а потом голова закружилась от болезненного и сладкого осознания. — Ты тоже учишься жить заново вместе с ними. Тебе не нужно быть никем другим сейчас, тебя достаточно. Он знал, что слова одобрения и поддержки в семье никогда не были редкостью. Знал, что у настоящего Версо было счастливое детство, и сам находил силу в тепле этих воспоминаний. Но получить право на них, получить разрешение… — Вы назвали меня по имени. Я думал, это… тяжело? — Это тяжело. Но это твое имя. Имя, лицо и отчасти история, которую ты делишь с моим Версо. Я не могу одной рукой давать тебе эту жизнь, чтобы второй притягивать обратно, ты не мой сын, и я повторю это столько раз, сколько потребуется чтобы не забывать. — Мне… мне чудовищно жаль, — он почувствовал в направленном на себя взгляде вновь нарастающее раздражение и ускорился. — Что мы не можем просто быть. Что я не могу помочь больше с созданием мира. Что не могу расспросить вас о том, что в моей памяти от него, а что только мое. Что не знаю, как не делать больнее вам… Алисии, если она вернется. — Когда, — господин Дессандр покачал головой. — Алисия вернется, и тебе не нужно жалеть. Вы найдете свои историю. Настолько, насколько будет готова она и готов ты. Он знал, что жадность до добра не доводит. Он десятилетиями добивался возвращения матери в настоящий мир, а вот теперь, когда все решилось, почему-то решил тосковать. — И если ты сочтешь возможным, — он удивился внезапной смене интонаций, почти что неуверенному голосу, — приходи, когда я буду заканчивать. Я хочу, чтобы в этот Холст была вплетена музыка. Это было бы дерзко предлагать самому, но с прямым разрешением он точно знал, что делать. Даже знал конкретные мелодии, которые хотел разделить с будущим Люмьера, и уже строил в голове их последовательность. Это был отличный план. Замечательный. Самый лучший. Он не мог перестать улыбаться еще несколько минут, даже после сдержанного прощания и — разумеется — безусловного разрешения для него оставаться в особняке сколь угодно долго. Поднялся наверх, в зимний сад, и с радостью отметил, что это место не вызывает тоски: мать сейчас вполне могла уже подняться в такой же сад в своем доме в настоящем мире. Не видеть ее больше, но знать, что она пройдет по таким же коридорам, посмотрит через стеклянный потолок на весеннее небо и вдохнет первый запах цветов, было хорошо. Но спать он, конечно же, спустился в гостевую комнату. Единственная кровать в левом крыле, и единственная в доступной части дома, которая не принадлежала кому-то из членов семьи. Конечно, в кроватях этой версии особняка не спал никто и никогда, но Версо знал, что не сможет избавиться от странных ассоциаций, если попытается занять одну из комнат правого крыла. Ну и на самом деле какая-то заметная разница здесь была только с комнатой родителей, что… что со всех сторон было бы странно. Он расслабился, странная хрома особняка приятно отзывалась в полном усталости теле, в доме не было никого, и одиночество ощущалось приятным и безопасным. Никакой спешки, никаких долгов, только возможность выспаться и ожидание абсолютного успеха следующих дней. Предвкушение. Десятилетия после Раскола были полны проб, ошибок, смертей, упрямого и злого движения вперед, но никогда не предвкушения. В будущем были благодарные жители Люмьера, была музыка, был настоящий кофе — он твердо решил выпросить один, хотя бы один чудом завалявшийся на складе и нарисованный в углу одной из новых картин, ящик — а еще настоящий круассан, путешествия к жестралям, Ноко, отстроенный город, довольная Люнэ, обязательно небольшой домашний концерт… он хотел сыграть для них. И он хотел сыграть для Гюстава. Сон накатывал неохотно. Неудивительно, когда десятилетиями просто не спишь, возвращаться к старым привычкам тяжело. Мысли кружились, метались к фермам, дамбам, делам, приходилось усилием воли себя останавливать, думать о приятном… Приятное хотелось видеть устало улыбающимся, рядом и чтобы без планов на пару недель вперед. Он позволил мыслям отойти на задний план, оставить только ленивый плавный поток фантазий. Это тоже было непривычно, слишком долго за ним гнались темные, жестокие мысли, слишком много боли и страха оставалось в прошлом — но прошлое прошло, и он был здесь, и в его мыслях Гюстав улыбался, даже смеялся над чем-то, и его близость отогревала душу. Такие естественные, простые человеческие ощущения — тепло, близость, безопасность. Версо соскальзывать все глубже в сон, это был хороший сон, такой хороший. В нем залитое солнцем небо дробилось в стекле зимнего сада, ослепляло калейдоскопом искр, и он смеялся — не помнил, чему, но смеялся и рассказывал шутку за шуткой, и расслаблялся устало и уютно в надежных объятиях. Сон был ярким и живым, и в кои-то веки приятным, без пыток, без смертей, без огня. Только человек с осторожными руками, который был рядом и смеялся его шуткам. Только уютная близость, что с каждым мгновением становилась все горячее, пока он не решился на очередную дерзость. Разум подсказывал следующие шаги, с трудом извлекая из далекого, далекого прошлого воспоминания о нежности, и фантазия выходила совсем не визуальной: близость тепла, вес чужого тела, ощущение ткани на открытой коже, два дыхания немного не в ритм, собственный бешено бьющийся пульс. Безопасность. Полная, оглушительная безопасность, готовность принадлежать, открыться, прекратить многолетний водоворот лжи и вдохнуть, в каждом поцелуе находя дыхание чтобы дышать самому. Не тот тон, слишком громкая скрипка в слаженном оркестре, уставший до измождения разум пытался вырвать его из сна, слишком громкий чтобы игнорировать, но слишком тихий, чтобы остановиться. Версо всегда знал частью себя, что порченый изначально, что его не исправить, что нет смысла сопротивляться своей собственной гнили. Часть его была отстраненным зрителем, часть — жадным участником, сон продолжался, и человек, о котором были его фантазии, не пытался в очередной раз свернуть разговор и уйти. Быть в его руках, быть на самом деле, полностью, всецело, без тайн и недомолвок принятым и понятым, быть живым каждой частью себя, не пытаясь оставить в прошлом и забыть десятилетия боли, разорванную семью, вину. Отдаваться поцелуям, нежности, и знать, что все хорошо. Ничего плохого не произойдет. Нет ничего плохого. Ты же не мой отец. *** Он открыл глаза на той же узкой постели, взмокший и вымотанный, с острой необходимостью переодеться, помыться, а потом сделать что-то, чтобы перестать думать. Собраться. Шкафу в гостевой комнате полагалось иметь хоть какие-то запасы одежды. До возможности помыться пришлось добираться через холл, но повезло, особняк был пуст. Воде полагалось течь, полотенцам полагалось быть мягкими, этот особняк был концепцией и идеей в первую очередь, и технической реализацией во вторую. Здесь было неважно, откуда берется вода. Новая одежда была чистой и мягкой — он смутно помнил эту светлую рубашку, чьи-то воспоминания, уже неважно, чьи. Никак не получалось унять трясущиеся руки. Было мерзко. Мерзко быть человеком, который в своей безнадежно порченой голове выворачивает наизнанку любые связи, цепляясь за какую-то жизнь, которой сам не понимает. Он сполз по стене, обхватил колени руками, закрыл глаза — выдохнуть, успокоиться, успокоиться. Разум метался, пытаясь найти какой-то якорь, пытаясь… …глаза Клеа, в которые возвращается разум, только чтобы понимание кошмара затопило её с головой… …Алисия, его Алисия, его сестренка, которую он спас из пожара, поворачивается к нему обожженной стороной лица и хрипит… …на вершине Монолита мать сжигает её лицо снова, сливая воедино Маэль, Алисию настоящую и нарисованную в единый образ сестры, которую он должен защитить, которую он любит больше жизни, но… …Алисия, настоящая, распадается цветами гоммажа, убитая им… …Моноко сидит и полирует ноги невронов, добрый старый друг, который должен был умереть по воле Версо… …Сиэль кивает понимающе — она бы тоже убила весь мир за возвращение своей семьи, она знает… …Гюстав улыбается. Нет. Отец пробивает сердце Гюстава, и тот падает, захлебываясь собственной смертью. Версо чувствует взгляд отца, и в нем разочарование, смирение и усталость, это был его взгляд перед смертью, и это был бы его взгляд, если бы он знал… Он впивается ногтями в холодную плитку, но конечно же, повредить это место, созданное из хромы и концепций, ему не удастся. …а хочется что-то разрушить, чтобы избавиться от гнетущего отвращения к самому себе. Мысли обращаются к тому, что надо сделать, разворачиваются планом, четкой последовательностью, но каждый шаг обжигает даже в мыслях. В этом нарисованном заново мире он мечется между событиями, пытаясь найти хоть что-то, что не жалит виной, но каждый шаг, каждая причина, каждое следствие связаны с лицами людей, которых он предал, любил, убил, перед которыми за сам факт своего существования теперь было невыносимо стыдно. Стыдно было даже дышать. Если бы можно было провести вечность, просто сидя на полу, он бы занялся именно этим — но для будущего Люмьера была совершенно необходима установка каркасов для акварферм, или как там эти штуки… Неважно. Важно — что он должен был встать, умыться, нацепить на себя уверенное лицо и пойти. Шаг за шагом. Солнце бессовестно било в глаза, а вот людей на улицах было маловато — все наверняка уже ждали у берегов, чтобы пользоваться моментом и начать работать. Он не стал задерживаться для кофе, надо было спешить. Надо было спешить. Улыбнуться широко, получить от Сиэль возведенные к небу глаза, а от Гюстава легкое, но вполне настоящее объятие. Почувствовать легкий укол вины перед ним, но тут же успокоить себя — скоро у Гюстава пройдет первый шок, и перед ним развернется весь мир. Поймать на себе странный взгляд Люнэ, подмигнуть. Улыбнуться шире. Не поверила, но это не важно, можно уверенным движением отвернуться и заняться вместе с Сиэль остатками подготовки, распределения участков работ и прочей ерундой. Убедиться, что Моноко будет на другом конце береговой линии: он сильный, его надо ставить к обычным людям, слабо контактирующим с хромой, чтобы он помог. Позвать Э… А, merde. Оставить Гюстава и Люнэ звать Эскье, а самому пойти в первых рядах за веревками, заранее выбрав для себя самый углубленный участок. Услышать, как Алан выражает сомнения в том, что работать в этой части берега вообще стоит, особенно так глубоко, и Сиэль отвечает что-то в духе «ну, это же Версо» так, будто Алану это что-то должно сказать. Сиэль не знает. Осознание накатило волной облегчения, Сиэль не знает, что он больше не бессмертный. Шаг за шагом. Быть в первых рядах — как ему и положено, он же теперь герой, Тридцать третья, все такое. Люди не спорили, когда он указывал дорогу, а Эскье уже летел в сторону Монолита. Прости, старый друг настоящего Версо. Прости. Он был воплощением ответственности и аккуратности, когда крепили страховки и отвесы. Никто из новых жителей Люмьера не должен был пострадать, аквафермы должны были стать надежным источником еды на ближайшие годы. В условиях критически малого времени они не могли позволить себе терять и минуты — и как только вода пошла вниз, люди двинулись следом. Крепить, подавать, закреплять, привязывать, крепить уже намертво, металлом по металлу. Следующий сегмент. Несколько часов шаг за шагом он работал с людьми, чьих имен не знал — кроме лысого Антуана, который в какой-то момент завел песню, и ее подхватили. Крепить, подвязывать, закреплять. У них было всего четыре часа, а надо бы несколько суток, но надолго менять структуру миру тоже нельзя, а без океана достаточной глубины аквафермы бы не работали, так что все было бы зря. Время шло, и когда над головой пролетел Эскье, поторапливая всех наверх, Версо широко улыбнулся улыбкой человека, который точно знает, что делает — и спрыгнул ниже, к одному из и так погруженных в воду сегментов. Крикнул наверх что-то про отошедшее крепление. Велел подниматься, уверенно так, хорошо. Послушались. Сверху точно не было видно, как он призвал кинжал и быстрым движением, не давая себе задуматься, саданул по узлу страховки. Тонуть мерзко, и страх момента, когда вместо воздуха в легкие попадает вода, не проходит ни в первый, ни в сотый раз, но этот-то будет последним. Версо выдохнул и прикрыл глаза. Желание избавить этот мир от себя, выбраться из этой фальшивой жизни, прекратить эту вину, этот стыд, эту острую, обжигающую ненависть к себе — все как будто остановилось. Голоса людей наверху звучали приглушенно, как в вате, но кажется, они успевали. Он услышал свое имя. Не стал поднимать голову, пусть думают до последнего, что он просто увлекся ремонтом, забылся и… Какая разница. Голоса потихоньку утихали, на их место приходил накатывающий со всех сторон сразу гул, волна ударила его в спину, сбрасывая с каркаса, и тут же потянула в сторону моря, течение тащило во все стороны сразу, и он еще мог бы выбраться, или нет, верх и низ перепутались, он протягивал руки перед собой, темнота была привычной и знакомой, и умирать было обидно, ненависть к себе мешалась с бессмысленной, жалкой надеждой, и когда — снова — он попытался схватить ртом воздух, но нашел лишь ледяное соленое ничто, ненависть, победив, отступила. Тьма пришла со вкусом соли, болью в висках, пляской теней в темноте и всеобъемлющей пустотой. *** Вдох обжег легкие и гортань, заставил закашляться, хватать ртом воздух, голоса на заднем плане сливались в неразборчивый гул, а выбора у него не было опять. Выбора у него не было никогда. Моноко где-то там отодвигал толпу, Эскье вздыхал от гавани, верный своей сути Эскье, спасающий вопреки всему — даже вопреки воле спасаемого. Это же буквально то же самое, что было с Сиэль! Нет, каким идиотом нужно быть, чтобы прыгнуть на те же грабли… — О, наконец-то! — голос Люнэ доносился справа, а за руку его держали слева, и… Так. Собраться. — Ты здесь, Версо? — Кх… конечно… — он правда попытался широко улыбнуться прежде чем открыть глаза, но получилось хреново. Вот откровенно хреново. — Простите, не… не рассчитал… Тонкие прохладные пальцы накрыли его правую руку и чуть-чуть сжали, как пять остро заточенных ледяных игл. — Не напрягайся, — в ее голосе было столько холодной ярости, что Версо на всякий случай даже открыл глаза. Просто чтобы понимать, откуда прилетит удар. Люнэ холодно улыбалась, а на Гюстава смотреть было больно. Даже… странно. Логично было бы ожидать, что он испугается и будет огорчен, с учетом всего… ну, всего. Но что-то пошло не так. Слишком сильная реакция. Странно. — Да все уже… — он осекся, хватая ртом воздух. Никакого исцеления, забыл? Или Эскье может помочь своими обнимашками? Нет, отравившейся Экспедиции же не помог… — Все… в порядке… Как установка? — Все получилось, — Гюстав помог ему подняться. — Кроме тебя, жертв не было. Идем. Тебе надо лечь. Версо все еще считал, что план был отличный и провалился на исполнении. Теперь надо было дышать, шевелиться и знать, что это его действия сделали так, что у Гюстава вот такое лицо. Надо было переставлять ноги, дышать через боль в горле, а еще не забывать придерживать на лице что-то относительно нейтральное. На улыбку не хватило бы сил. У ближайшего дома он аккуратно сполз по стеночке, не то чтобы сильно в состоянии куда-то идти. Гюстав опустился рядом на одно колено, все еще с этим странным отстраненно-опустошенным лицом. — Эй, — Версо погладил его по щеке и честно попытался улыбнуться. — Извини что напугал. Я… — После того, как нас разгромили на пляже, — голос у Гюстава был под стать лицу. — Я остался один. Набрел на гору трупов своих товарищей. Сел рядом с телом Кэт, достал пистолет и пытался убить себя. Этот момент Версо упустил, был слишком занят доставкой Алисии в Особняк. Он тогда надеялся, что кто-нибудь — желательно, Гюстав — выживет, но это было не обязательно. Если бы отец выкосил всю Тридцать Третью до последнего человека, он бы действовал сам. Но Гюстав и самоубийство? Бред… — Меня спасла Люнэ, — Гюстав продолжал так же спокойно. — А вот ты сделал все так, чтобы никто не успел прийти на помощь. Если бы не Эскье, мы бы сейчас оплакивали твою смерть из-за порвавшейся страховочной веревки, верно? — Я увидел возможность, и… кажется, собрался испортить людям праздник. Это была очередная глупость, которую он ляпнул потому, что надо было что-то сказать. Гюстав должен был рассердиться, и Версо в целом ждал, что его вот прямо сейчас пошлют или ударят. Но точно не что обнимут. — Я не знаю, через что ты идешь, — Гюстав прижал его к себе покрепче. — И не знаю, смогу ли сделать этот путь легче. Но Люмьеру ты нужен. И мне тоже. — Ты не понимаешь, я… — металлический палец прижался к его губам. Вообще-то Гюстав уже должен был высказывать свою ненависть и презрение, это так всегда работало. — Я не понимаю, — он кивнул, не убирая палец. — Я не смогу понять, через что ты прошел за свою жизнь. Никто из нас не сможет. Но это не помешает мне быть рядом, если ты позволишь. Версо понятия не имел, за что ему это и что ему с этим делать, но Гюстав ждал ответа, и пришлось реагировать как взрослому, ответственному и серьезному человеку: с виноватыми глазами лизнуть палец. Строгое «это не ответ!» получилось вовсе не таким строгим, как Гюстав планировал, и даже немного милым. Он должен был думать о том, что он ужасный человек, а думал о том, что когда Гюстав улыбается и краснеет, хочется еще. И утихал в голове водоворот из неизбежности, боли, он уйдет, они все уходят, мир выскользнет из пальцев как вода, как песок, и в очередной раз он предаст, он останется виноват, он… — Итак. Он все еще жив. А. Вот и часть с «предателем» подоспела. Знакомая. Понятная. Почти родная. — Ты сейчас это исправишь, да? — он говорил уголком губ, все еще не разрывая контакт с пальцем Гюстава. — Я за тебя твою работу делать не буду, — Люнэ села рядом, скрестив ноги. — Версо, ты мудак. Он кивнул. — Я лично для тебя верну старый закон о смертной казни за самоубийство. И применю. Своими руками. — Серьезно, у нас был такой закон? — Гюстав даже руку убрал. — Но… Это же… — Был, — Версо кивнул. — Преступника сначала спасали, потом протаскивали по улицам, потом вешали. Я тоже когда первый раз узнал, не понял. Потом мне объяснили логически, что… — …что приняли этот закон люди, которым смотреть на этого мудака тошно было. Ты понимаешь, насколько твое отсутствие нас откинет в восстановлении?! — Алисия довольно скоро… — Ей шестнадцать! У нее нет твоего опыта. И она может вообще не вернуться, а может вернуться через годы. Уж прости, но после всего, что ваша семья сотворила с этим миром, ты хоть что-то ему должен! Он бы поспорил… Но вообще Люнэ была права. После всего, что его семья сотворила с этими людьми из-за него лично, долг определенно существовал. — Прости. — Прощу когда поможешь нам с восстановлением. И когда в следующий раз перед тем, как топиться, ты придешь ко мне, и я утоплю тебя сама в долбаной работе. Эгоист. Она боялась, злилась, она обиделась, она хотела видеть его живым, несмотря на все предательства. Да, с чисто практической целью, но цель была понятная, достижимая, и главное, эта цель могла оправдать каждый день его жизни, и… — А можно в утоплении будет участвовать алкоголь? — А ты виноградники часто видел за последние годы? И кажется, Люнэ заметила, что с его лицом что-то не то. — Версо, — она осторожно придвинулась ближе, взяла его за руку. — Что такое? — Скажите, когда я… Когда Эскье со мной был уже на берегу… Он, — Версо кивнул куда-то в сторону неба. — Он же… — Появился сразу же. — И он видел… ну… меня… — Зеленым и бездыханным? — сначала в голосе Люнэ был только сарказм, а потом медленно, медленно на ее лице начало появляться понимание. — Версо, ты мудак. Подождать не мог? — Подождите, получается, что волна, которая тебя чуть не убила… — Гюстав не закончил, позволив мысли повиснуть в воздухе. — Знаешь… Прости, но тут я соглашусь.Ты мудак. — Даже больший, чем ты думаешь. Я ему обещал, что ничего не буду делать, пока он здесь. Законы жанра требовали, чтобы в этот момент Люмьер содрогнулся, смятым Холстом полетел в стену, был разорван разбившейся рамой и наконец-то закончился. Прошло мгновение. Еще одно. — Можно мы пожалуйста не будем снова умирать из-за ваших семейных неурядиц? — Люнэ устало опустила голову. — Знаешь, это самое страшное. Знать, что он может просто взять сейчас Холст и закончить все одним движением. — Посмотри пожалуйста, Высь еще стоит? — он мог бы попытаться встать сам, но не был уверен, что сможет. Вина и ненависть к себе накатывали волнами, потом разбивались о возможность смотреть на Гюстава, расплескивались пеной о насыпь планов и задач, но неуклонно возвращались обратно. Хотелось еще немного побыть с ним. И с ней рядом. И чтобы мир не рушился. — Нет. Подожди, но она же была когда мы начинали… — Острова аксонов, подводная тюрьма, Высь… Пожирателей мира уже пару дней как не видно. Он закончил. Быстрее, чем собирался, и возможно, он не будет спрашивать у вас, какого цвета вы хотите новые поля и какой формы будут шторы. — Подожди, у нас же еще было время… Неделя, десять дней? — вот теперь она явно не вполне держала себя в руках. — Как это закончил? Мы… Нет, ну спасибо что не сжег сразу, конечно… Версо тяжелым, неуверенным движением поднялся. Пошатнулся, чуть не упал — но оперся на вовремя подставленное плечо Гюстава. — Мы можем что-нибудь сделать вот прямо сейчас? — Люнэ обхватила себя руками за плечи, как будто замерзнув. — Ну, до того, как кто-то из Художников решит, что как ни переписывай — мы слишком бесим и лучше все стереть и выкинуть? Или переписать. Или я не знаю… — Добро пожаловать в мой мир, — Версо кисло усмехнулся. А потом сочувствие взяло верх, он сделал шаг ближе, накрыл плечи Люнэ рукой. Она вздрогнула, но не отстранилась. — А можно мне обратно, в мир где мы могли сесть на корабль, героически отправиться на материк, победить Художницу и все? — в ее голосе звучала искренняя, почти детская обида. — Без ваших семейных проблем и непрожитой скорби? Мои родители умерли от лап неврона, пытаясь освободить Люмьер от гоммажа, но я почему-то не пытаюсь все перечеркнуть и… и… — Прости, я… — Это не про тебя! — она стукнула его кулаком в плечо. И разрыдалась. Пришлось собраться, вспомнить весь свой богатый опыт старшего брата, подставить одно плечо для рыданий и другое чтобы Люнэ было удобнее колотить кулаком. И выслушать. Какой он скотина, как она устала не верить собственному миру, как не хочет больше быть игрушкой для каких-то всемогущих чудовищ, которые не могут перестать решать свои проблемы за чужой счет, как ни на кого нельзя положиться, а ты, вообще, скотина, пошел и утопился, и что без тебя делать. Версо растерянно гладил ее по волосам, терпел прилетающие в плечо удары — это Люнэ, она сталакта одним заклинанием с ног валит, хотела бы ударить серьезнее, ударила бы — и снова не сомневался в том, что сможет помочь. Что его помощь нужна. Что это не обман лицемерно цепляющегося за жизнь сознания. Гюстав подошел с другой стороны, тоже обнял ее. Растерянно. Это Люнэ все время всех спасала, в обратную сторону наверняка было как-то непривычно, она никогда так близко не подпускала к себе. Раньше. Последний удар в плечо был совсем вполсилы. Люнэ отстранилась, вытерла глаза, выдохнула. — Простите. Я… — Всегда можешь рассчитывать на мое плечо. Оба, — Версо кивнул. — Обещаю. Правда обещаю. Конечно, с его статистикой предательств, нарушенных обещаний и ударов в спину, он бы себе не верил. Но Люнэ посмотрела строго и кивнула. — Договорились. Итак, кроме истерики, мы можем что-нибудь сделать прямо сейчас? — Я кое-что обещал. И с тем, сколько обещаний я уже нарушил, это хотел бы сдержать. Думаю, он меня не выгонит. Ну… надеюсь. — В прошлый раз ты вышел из особняка и пошел топиться, если я правильно помню ситуацию, — Гюстав нахмурился. — Мы точно хотим повторять? Стоя рядом с ним, рядом с Люнэ, с четким пониманием планов и целей, Версо прекрасно понимал, что не собирается сдаваться. Но воспоминания про прошлый вечер и последовавшую за ним ночь даже в присутствии Гюстава накрыли такой смесью из вины, стыда и тоски, что стало тяжело дышать. — Плохой план, — он кивнул. — Но ты можешь пойти со мной. Можешь? Можно было и не спрашивать, кажется. Двери особняка все еще пропустили их обоих, но внутри стояла тишина. Хрома застыла, вместо янтарной мягкости воздуха в лицо впивались сотни почти неощутимых льдинок. — Это… — Гюстав осматривался встревоженно. Версо вздохнул. — Он собирается стереть и этот особняк тоже. Здесь много хромы. — Это опасно? Версо никогда не был внутри места, которое в этот момент стирали бы, хотя с решением стереть старый дом, полный боли, тоски и призраков, был согласен. Но он обещал. — Он знает, что мы здесь. И не станет вредить нам. Пойдем. Особняк истаивал медленно, хрома становилась серой и осыпалась пеплом, а дверь в мастерскую была заперта. Кое-кого — весьма конкретного кое-кого — здесь не хотели видеть. Кое-кто конкретный вернулся в зал. Камин все еще горел, пусть его пламя и было чуть сероватым. Арфа Клеа была на своем месте, а рядом с ней… У него сейчас не было времени на то, чтобы задаваться вопросом — какая из версий Клеа играла здесь дуэты с maman, какая из версий Версо тренировалась здесь, какой из Ренуаров слушал эту музыку, где все эти люди сейчас, и кому из них досталась более жестокая судьба. Музыка отозвалась его прикосновению, сплелась тоской, смехом сестры, снисходительной гордостью матери, лучами солнца над зимним садом, рассыпалась искрами по полотну горной реки, порывом ветра над улицами Люмьера, улыбкой Гюстава и запахом настоящих круассанов. И если бы он дал себе пару минут подумать, конечно, пытался бы направлять её, говорить о вине, о боли и тоске. Но хрома особняка отзывалась, поддавалась его музыке, и хотя двери мастерской оставались закрытыми, физическое присутствие здесь или там не имело смысла: весь особняк становился огромным, живым черновиком, в котором сливалась музыка широких пастбищ, красота заката, острова на горизонте, каменоломни и производство, огромные виноградники, бегущие по улицам дети и парящие в небе воздушные змеи. И маленький жестраль с красным хохолком, уцепившийся за один из змеев, с хохотом взмывающий в небеса. *** — Лучше, чем я надеялась, — Сиэль пожала плечами. — Я начала говорить, потом разрыдалась, он успокивал меня, а я говорила, рыдала, снова говорила… И как-то так все и закончилось. Они сделали перерыв, устроившись на широком камне на берегу реки: аквафермы функционировали вовсю, но надо было осваивать пастбища, хотя бы не потерять виноградники, дел в Люмьере все еще было на пять лет вперед, а вечером у дерева на центральной площади супруги, разлученные гоммажем, должны были обменяться снова клятвами. Теперь по старинке, до смерти. — Закончилось? — Версо все еще немного настороженно относился к Пьеру. Самую малость. — Да. Потом мы были очень заняты. О. Сиэль мягко рассмеялась и легонько толкнула его плечом. — Он тебе понравится. Правда. Пьер очень хороший. — Посмотрим, — он хмыкнул. — Итак, вечером будем вас поздравлять? — Да. Я снова выхожу замуж. За него же. А вы… Теперь была очередь Версо пожимать плечами. — Мы только начали. Мне… больше рассказывать. Прощание в особняке закончилось тем, что его и Гюстава выбросило в старый Люмьер, и пришлось вызывать Эскье чтобы все-таки добраться домой. А там одно цеплялось за другое и возможностей для разговора особенно не было. Он понимал, что со временем должен будет рассказать все: и про сестер, и про семью, и про настоящего Версо. Про Жюли. Про Симона, про Экспедиции, что были раньше. Воспоминания никуда не девались, и многие люди из его памяти, не вернувшиеся ни в первую, ни во вторую волну восстановления, стоили того, чтобы Люмьер их помнил. Со временем. Сейчас он просто хотел лежать на солнышке, наслаждаясь заслуженным перерывом, чтобы потом сделать небольшой — совсем крошечный — шаг. Приблизить немного будущее, в котором будут настоящие круассаны. Вечером он будет играть для церемонии, а когда праздник закончится, заберет Гюстава и пойдет в небольшую, но уютную квартиру с видом на центральную площадь. — И ты уже начал? — Сиэль покосилась на него с понимающей и теплой улыбкой, и Версо улыбку вернул. — Нет. Мы пока очень заняты.