Роза посреди ледника

Снег в Снежной не просто падает — он правит. Он забивается в щели золоченых рам Заполярного дворца, он воет в дымоходах нашего поместья, он вытравливает любые цвета, кроме белого и серого. Но в моем доме есть и другие цвета: багряный, как кленовый лист, упавший на лед, и глубокий индиго, прорезаемый вспышками фиолетовых молний. Меня зовут Дурин. Для жителей Снежной я — тень великих имен. Сын Шестого и Шестого-с-половиной (или как там называют моего отца Каэдэхару в докладах разведки) Предвестников Фатуи. Моя жизнь пахнет старым пергаментом, оружейным маслом и очень дорогим чаем, который папа — я называю его так только в своих мыслях, потому что его гордость выше шпилей дворца — заставляет привозить из Инадзумы контрабандой. Мои родители — чудовища. Я знаю это так же ясно, как то, что огонь обжигает. Я видел, как люди бледнеют и вжимаются в стены, когда по коридору разносится дробный стук деревянных гет Скарамуччи. Я видел, как опытные офицеры роняют перья, когда за их спиной бесшумно, словно призрак ветра, материализуется Кадзуха. Они — клыки Царицы. Они — те, кто идет туда, где правда тонет в крови, и возвращаются оттуда с победой, даже если их одежды насквозь пропитаны запахом смерти. У них почти нет времени на меня. Быть ребенком Предвестников — значит привыкнуть к пустым стульям за обеденным столом. Но я научился читать их любовь между строк официальных донесений и в мелких деталях, которые другие сочли бы случайностью. Мой отец, Кадзуха, — это тишина перед бурей. Когда он возвращается с миссии, он всегда сначала заходит в мою комнату. Он делает это так тихо, что даже чуткий слух не улавливает шагов. Я часто притворяюсь спящим, чтобы почувствовать, как его холодная, пахнущая солью и металлом рука ложится мне на макушку. Он никогда не говорит «я люблю тебя». Вместо этого он оставляет на моей тумбочке странные вещи: гладкий камень с берегов Ли Юэ, засушенный цветок, который не растет в снегах, или обломок меча известного мастера. Его любовь — в этих артефактах мира, который он видит, пока меня запирают в крепости. Он выглядит изможденным. В стенах дома он снимает свою тяжелую шинель, оставаясь в легком кимоно, и я вижу бинты, плотно стягивающие его предплечья. Его взгляд всегда устремлен куда-то вдаль, за горизонт. Но когда он смотрит на Скарамуччу, его глаза теплеют. Это происходит мгновенно, как будто лед трескается под весенним солнцем. Скарамучча же — это сама буря. Он громкий, резкий, язвительный. Он может отчитывать прислугу целый час за то, что пыль на портретах лежит «не под тем углом». Он часто кричит на Кадзуху, обвиняя его в беспечности или излишней мягкости. Но я видел, как в три часа ночи, когда они думали, что я сплю, Скарамучча сидел на полу в гостиной, положив голову Кадзухи себе на колени, и осторожно, почти благоговейно, менял ему повязки. Его руки, обычно сжатые в кулаки или метающие искры Электро, двигались с грацией ювелира. Он шептал проклятия в адрес врагов, ранивших его мужа, и в каждом этом ругательстве было больше нежности, чем в любой колыбельной. Папа Скарамучча ненавидит, когда я проявляю слабость. Однажды я упал с лестницы и расшиб колено так сильно, что кость была видна сквозь кожу. Я не плакал — я знал, чья воля течет в моих венах. Он подошел ко мне, посмотрел сверху вниз своим холодным, фиолетовым взглядом и сказал: «Вставай. Боль — это только информация о том, что ты еще жив. Если ты будешь лежать, земля поглотит тебя». Он развернулся и ушел. Я ненавидел его в тот момент. Но позже, вечером, я обнаружил в своей комнате лучшего лекаря Фатуи, который дрожащими руками накладывал швы, и поднос с моими любимыми сладостями, которые Скарамучча лично «конфисковал» из кондитерской, потому что они якобы были «недостаточно хороши для продажи черни». Их отношения — это танец на лезвии бритвы. Они могут спорить до хрипоты из-за стратегии захвата региона, Скарамучча может швырять тарелки, а Кадзуха — просто стоять и слушать, прикрыв глаза. Но стоит Кадзухе сделать шаг вперед и просто положить руку Скарамучче на плечо, как весь гнев испаряется. Скар затыкается, фыркает и утыкается лбом в плечо отца. В эти моменты они не Предвестники. Они — две половинки чего-то сломанного, что нашло целостность только друг в друге. Я помню одну зиму, когда мороз был настолько сильным, что птицы замерзали на лету. В доме было холодно, несмотря на камины. Родители только что вернулись с аудиенции у Ее Величества. Они были вымотаны, на их лицах застыла маска официальной жестокости. Я сидел в библиотеке, пытаясь согреться у догорающих углей. Они вошли вместе. Кадзуха держал Скарамуччу за руку — редкий жест на глазах у кого-то, даже у сына. Они увидели меня, маленького, закутанного в три одеяла. — Дурин, — позвал Кадзуха. — Иди сюда. Они сели на широкий диван, и я забрался между ними. Кадзуха обнял меня с одной стороны, его рука была теплой и надежной. Скарамучча с другой стороны проворчал что-то о том, что я «расту слишком быстро и скоро займу все место», но при этом он накрыл нас обоих своей тяжелой меховой накидкой. — Расскажи нам, что ты прочитал сегодня, — попросил Кадзуха. И я рассказывал. О древних цивилизациях, о богах и людях. Скарамучча перебивал меня, вставляя свои циничные замечания о том, что «боги — это просто люди с большими амбициями и малым количеством совести», а Кадзуха тихо смеялся, приглаживая мои волосы. В ту ночь я чувствовал, как от них исходит не холод Фатуи, а живое, пульсирующее тепло. Они были монстрами для всего мира, но для меня они были стенами моей крепости. Они жестоки. Я видел, как Скарамучча заставлял предателей умолять о смерти. Я видел, как Кадзуха вытирал кровь со своей катаны с таким спокойствием, будто смахивал пыль с полки. Но когда они смотрят друг на друга через стол, заставленный картами и приказами об уничтожении, я вижу связь, которую не разрушить ни времени, ни Селестии. Иногда я задумываюсь, какой была бы наша жизнь, не будь они теми, кто они есть. Были бы мы обычной семьей в Инадзуме? Пил бы отец чай, глядя на опадающие листья клена, а папа Скарамучча — чинил бы он сети или торговал бы тканями? Но потом я смотрю на их лица, отмеченные печатью власти и боли, и понимаю: они не могли быть другими. Их любовь — это роза, выросшая посреди ледника. Она колючая, она обжигает холодом, но она — единственное живое в этой пустыне. Любили ли они меня? Да. По-своему. Не так, как в книжках, где родители целуют детей перед сном и обещают, что всё будет хорошо. Мои родители обещали мне только одно: мир — это жестокое место, и я должен быть достаточно сильным, чтобы сломать его прежде, чем он сломает меня. И это было их высшее проявление любви — подготовка к реальности, которую они знали слишком хорошо. Сейчас, стоя у окна и глядя на бесконечный снег Снежной, я слышу, как внизу открывается тяжелая дверь. Это они. Вернулись. Я слышу резкий голос Скарамуччи, требующий вина, и спокойный, размеренный ответ Кадзухи. Я знаю, что через минуту дверь в мою комнату приоткроется на дюйм. Они не зайдут, чтобы не нарушать мой покой, но они оба будут стоять там, в тени коридора, просто проверяя, дышу ли я. Просто убеждаясь, что их сокровище всё еще в безопасности в этом проклятом, ледяном мире. Я улыбаюсь, закрывая книгу. Мои родители — чудовища. Мои родители — Предвестники Фатуи. Но они — мой дом. И пока они вместе, пока Кадзуха ловит искры молний Скарамуччи ладонями, а Скар находит покой в тихом шепоте ветра Кадзухи, я знаю, что наша семья — самая крепкая вещь в Тейвате. Даже если она построена на костях врагов и скреплена кровью и снегом. Я — Дурин, сын ветра и грозы. И я не хотел бы другой судьбы.