Билет в один конец

Кирилл Владимирович Беляев (Капитан) — 11 класс. Староста, отличник, гордость школы. Носит только светлое — белое, светло-голубое, но вещи старые, застиранные, штопаные матерью. Блондин, как и сестра. Живут с матерью и младшей сестрой в съёмной однушке на окраине. Отец умер два года назад, денег вечно нет. Подрабатывает в школьной библиотеке после уроков. Внутри — вечная усталость и страх, что кто-то узнает, как им тяжело. Богдан Максимович Волков (Бан) — 11 класс. Сын владельца крупной IT-компании. Носит только бренды — чёрное, зелёное, всё новое, всё дорогое. Волосы осветлил до белого в дорогом салоне. Шумный, буйный, матерится через слово, но за ним таскается половина школы просто потому, что он богат. Живёт в пентхаусе в центре, ездит на такси, не знает, сколько стоит хлеб. С Вики у них было что-то прошлым летом — она ему просто понравилась, а он ей, но когда она узнала, где он живёт, сбежала. Слишком разный мир. Виктория Владимировна Беляева (Вики) — 9 класс. Младшая сестра Кирилла. Тоже блондинка, носит очки и старую одежду, которую брат выкупает на своих подработках. Ударница, тихоня, в школе старается быть незаметной. Прошлым летом случилось то, что случилось — она влюбилась в Богдана, но, увидев его дом, поняла, что между ними пропасть. С тех пор избегает. Розалия Остаповна Нецветаева (Роза) — завуч. Чёрный пиджак, розовые аксессуары, цветочные броши. Чёрные волосы отливают фиолетовым. Женщина, у которой на каждого ученика досье. Знает про всех всё — и про бедность Беляевых, и про деньги Волковых. Держит школу железной рукой. Лидия Михайловна Цветкова (Лайк) — 11 класс. Самая популярная девочка в школе. Блогер, мечтает о миллионе подписчиков. Из обычной семьи, но делает вид, что всё хорошо. Легковерная, мечтательная, вечно влюбляется в виртуальных парней. Христофор Тимофеевич Михеев (Хеппи) — 11 класс. Капитан футбольной команды. Жёлтоватые волосы, зелёные глаза, вечно улыбается. Из нормальной среднестатистической семьи. Со всеми дружит, всех мирит. Любит энергетики и протеиновые батончики. Добряк. Олег Иванович Чернышев (Омгус) — 11 класс. Хитрый, скользкий. Ведёт телеграм-канал «Тайны старшей школы» — сливает сплетни. Имеет второй аккаунт @konni_official, где притворяется популярным парнем Конни (которого не существует) и разводит доверчивых девчонок на деньги. Лайк — его главная жертва. Кирилл Беляев ненавидел это чувство. Чувство, когда ты стоишь в школьном коридоре, а мимо проходят люди, которые даже не представляют, как тебе тяжело. У него была идеальная репутация — староста, отличник, гордость школы. Никто не знал, что его рубашки, всегда такие белые и выглаженные, на самом деле штопаны матерью в трёх местах. Что он не спал четвёртую ночь, потому что мама сломала руку, и все смены в библиотеке пришлось брать на себя. Что Вика, его младшая сестра, уже месяц просит новые туфли, а он не может их купить. Никто не знал. И не должен был узнать. Особенно Волков. Богдан Волков был всем тем, что Кирилл презирал на словах и втайне ненавидел за то, что не может иметь. Богатый, наглый, уверенный в себе. Его толстовки стоили как мамина зарплата за месяц, кроссовки были из лимитированной коллекции, а часы на запястье могли бы решить все проблемы Беляевых на год вперёд. И при этом он был шумным, буйным, матерился через слово и вечно лез, куда не просят. Самое бесячее — что лез он именно к Кириллу. — Ты че, Беляев, спишь на ходу? — раздалось над ухом, и Кирилл вздрогнул, едва не уронив стопку тетрадей. Богдан стоял рядом, жуя жвачку, и смотрел на него с привычной ленивой насмешкой. Белые осветлённые волосы падали на глаза, зелёная толстовка кричала о своей дороговизне каждым швом. — Нет, — Кирилл отвернулся, пытаясь унять сердцебиение. — Просто задумался. — Ага, — Богдан хмыкнул и пошёл рядом, хотя ему явно было в другую сторону. — Ты уже третью ночь не спишь? Мешки под глазами как у панды. Краска для волос закончилась? — Отвали, Волков. — Ой, какие мы колючие, — Богдан засмеялся, но в смехе не было злости. — Между прочим, я просто проявил заботу. Мог бы и спасибо сказать. Кирилл промолчал. Он не знал, как объяснить, что забота от Волкова — это последнее, что ему нужно. Потому что когда Волков заботится, хочется верить. А верить нельзя. В классе их парты стояли рядом — классная решила, что староста должен влиять на хулигана положительным примером. Богдан этим пользовался по полной: толкал под руку на контрольных, громко слушал музыку, когда Кирилл готовился к ответу, подписывал его тетради дурацкими смайликами. Кирилл терпел. Стискивал зубы и терпел. Потому что если начать реагировать, придётся признать, что этот шумный, наглый, невозможный парень заставляет его сердце биться чаще. А признавать это было нельзя. Кирилл потратил слишком много лет, чтобы убедить себя, что он нормальный. Что он такой, как надо. Что мысли, которые приходят по ночам — просто мысли, они ничего не значат. Что если никому не говорить, если никому не показывать, если быть идеальным и правильным и никогда не ошибаться — то это пройдёт. Должно пройти. Не проходило. Особенно когда Богдан смотрел на него вот так — как сейчас, через проход, с какой-то странной смесью насмешки и интереса. — Чего уставился? — буркнул Кирилл, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Смотрю, как ты краснеешь, — довольно ответил Богдан. — Милота. — Пошёл ты. — Грубиян. Кирилл отвернулся к окну и молился, чтобы никто не заметил, как дрожат руки. После уроков он, как обычно, пошёл в библиотеку. Старая библиотекарша, вечно пахнущая валерьянкой и книгами, встретила его привычным вздохом. — Кирилл, ты бы отдохнул. На тебе лица нет. — Всё нормально, — он взял стопку книг, которые нужно было расставить. — Мне нужны деньги. Она покачала головой, но спорить не стала. Знала его семью, знала, как им тяжело после смерти отца. Молча вручила ему список и ушла в подсобку пить чай. Кирилл расставлял книги и думал о том, что через месяц выпускные, а он до сих пор не знает, потянет ли университет. Мать не работает, Вике нужны учебники, а он — единственный, кто хоть что-то приносит в дом. Иногда ему казалось, что он никогда не выберется из этой ямы. Что так и будет всю жизнь — работать за копейки, отказывать себе во всём, смотреть, как другие живут, а он просто существует. — Беляев, ты чё, тут живёшь? Кирилл обернулся так резко, что выронил книгу. В дверях стоял Богдан с банкой энергетика в руке, оглядывая библиотеку с любопытством ребёнка, впервые попавшего в музей. — Ты как сюда попал? — голос прозвучал хрипло от неожиданности. — Дверь была открыта, — Богдан вошёл, провёл пальцем по корешкам книг, поморщился от пыли. — Ничего себе... тут реально книги пахнут. А чего ты тут делаешь? — Работаю. — Работаешь? — Богдан удивился так, будто Кирилл сказал, что летает на Луну. — Зачем? Кирилл посмотрел на него. На его дорогую толстовку, на новые кроссовки, на часы, которые стоили как мамина зарплата за полгода. На его чистую, лёгкую, беззаботную жизнь, в которой слово «работа» ассоциировалась только с папиными командировками. Внутри что-то щёлкнуло. Усталость. Злость. Или просто отчаяние человека, которому надоело притворяться. — А ты правда хочешь знать? Богдан пожал плечами. — Ну да. — Деньги нужны, — коротко сказал Кирилл. — Мать болеет. Сестра учится. Я работаю. Тишина повисла между ними такая густая, что её можно было резать ножом. Богдан смотрел на него и, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать. Его лицо, обычно насмешливое и дерзкое, вдруг стало растерянным, почти детским. — Слушай... — начал он. — Ничего не говори, — перебил Кирилл, чувствуя, как внутри поднимается злость — на себя, на свою слабость, на то, что позволил себе быть честным. — Ты здесь не для того, чтобы меня жалеть. Зачем пришёл? Богдан помялся, переступил с ноги на ногу. — Да так. Хотел спросить... ну, по алгебре. Ты же шаришь. — Шарю, — Кирилл усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты поэтому пришёл? Серьёзно? — А что такого? — Богдан вдруг смутился — по-настоящему, без дураков. — Ты умный. Я нет. Дай списать? — Садись. Они просидели в библиотеке до вечера. Богдан тупил, Кирилл объяснял. Богдан матерился, Кирилл вздыхал. А когда стемнело, и библиотекарша давно ушла, оставив им ключи, Богдан вдруг спросил: — Ты голодный? — Есть немного. — Пошли поедим? Я знаю одно место. Кирилл посмотрел на него. На его искренние глаза, в которых не было ни капли жалости — только что-то тёплое и неуклюжее. И впервые за долгое время согласился. Место оказалось дорогим рестораном в центре. Хрустальные люстры, белые скатерти, официанты в бабочках. Кирилл чувствовал себя не в своей тарелке — вернее, он чувствовал, что его старой куртке здесь не место. Официанты смотрели на неё с лёгким презрением, и от этого хотелось провалиться сквозь землю. — Ты чего стесняешься? — Богдан заказал полстола, не глядя в меню. — Расслабься, я плачу. — Я не привык, чтобы за меня платили. — Привыкай. Они ели и разговаривали. Впервые нормально, не переругиваясь. Богдан рассказывал про своего отца, который вечно в командировках, про пустую квартиру, про то, как ему всё надоело. — Деньги есть, а счастья нет, — усмехнулся он, но усмешка вышла грустной. — Банально звучит, да? — Банально, — согласился Кирилл. — Но я понимаю. — Правда? — Правда. У меня денег нет, но хотя бы мама и Вика рядом. А ты один. Богдан посмотрел на него долгим взглядом. В ресторанном полумраке его глаза казались почти чёрными. — Ты первый, кто это понял. После ресторана они гуляли по набережной. Ночь была тёплой, июньской, пахло рекой и цветущими липами. Богдан курил, Кирилл отворачивался от дыма, но не уходил. — Не кури, — сказал он наконец. — Вредно. — Ты мне теперь ещё и мамочку включаешь? — Я просто говорю. Богдан посмотрел на сигарету, потом на Кирилла. И затушил её о перила, выкинул в урну. — Для тебя — не буду. Кирилл удивлённо поднял бровь. — С чего вдруг? — Не знаю, — Богдан пожал плечами. — Ты первый, кому не плевать. Они стояли у перил, смотрели на реку. Огни отражались в воде, где-то играла музыка, смеялись люди. И между ними что-то происходило. То, чему Кирилл боялся дать название. То, от чего внутри разливалось тепло, а потом приходил холодный страх. — Мне пора, — сказал он наконец. — Вика одна дома. — Проводить? — Не надо. Там район не очень. — Тогда тем более провожу. Кирилл не стал спорить. Они шли через спальные районы, мимо хрущёвок и облезлых гаражей, мимо пьяных компаний и вечно горящих окон. Богдан смотрел по сторонам с любопытством — он никогда здесь не был. Для него существовал только центр, только чистые улицы, только его пентхаус с видом на город. — Тут живёшь? — Тут. Они остановились у подъезда с ободранной дверью, пропахшей мочой и дешевым табаком. Кириллу было стыдно. Стыдно за эту дверь, за этот район, за всю свою жизнь. — Спасибо за вечер, — тихо сказал он. — Давно так не отдыхал. — Слушай, — Богдан вдруг взял его за руку. — А давай ещё? Завтра? Послезавтра? Просто... мне с тобой хорошо. Кирилл смотрел на их соединённые руки. На свои пальцы — с обломанными ногтями, вечно в бумажной пыли. На его — ухоженные, с дорогим кольцом на безымянном. Контраст был таким болезненным, что захотелось вырвать руку и убежать. Но он не убежал. Потому что тепло его ладони было важнее. — Ты понимаешь, что мы... ну... — он не договорил. — Понимаю, — Богдан шагнул ближе. — И мне плевать. — А мне нет. Богдан отпустил руку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Почему? — Потому что ты уедешь, — тихо сказал Кирилл. Голос дрожал, но он не мог остановиться. — У тебя другие возможности, другие перспективы. А я останусь здесь. И что потом? — Потом — потом разберёмся. — Так не бывает. Ты не знаешь, каково это — быть мной. Каково это — просыпаться каждый день и думать, хватит ли денег на хлеб. Каково это — носить штопаные рубашки и делать вид, что так и надо. Каково это — бояться, что кто-то узнает, кто ты на самом деле. — Кто ты на самом деле? — тихо спросил Богдан. Кирилл посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы — от злости, от отчаяния, от всего сразу. — Я не знаю, — прошептал он. — Я слишком долго притворялся. И ушёл в подъезд, оставив Богдана одного. В школе всё стало сложнее. Богдан теперь постоянно искал встречи с Кириллом. Садился рядом в столовой, ждал после уроков, писал в мессенджере. Кирилл отвечал коротко и сухо — боялся. Боялся поверить, боялся привязаться, боялся, что это всё кончится болью. Но ещё больше он боялся себя. По ночам, лёжа на продавленном диване, он думал о Богдане. О его руках, о его улыбке, о том, как он смотрел на набережной. И эти мысли были сладкими и горькими одновременно, потому что после них приходил стыд. Он молился. По-настоящему, впервые за много лет. Стоял на коленях перед маленькой иконкой, которую мать повесила ещё при отце, и шептал: «Господи, сделай так, чтобы это прошло. Сделай меня нормальным. Я не хочу так жить. Я не хочу бояться. Я не хочу гореть в аду». Но ничего не проходило. Наоборот, становилось только хуже. Однажды, проходя мимо туалета, он услышал разговор двух парней из параллельного класса. Они курили в форточку и травили шутки — обычные подростковые шутки, злые и глупые. — А ты видел Беляева? Ходит весь из себя правильный, а я слышал, он с Волковым где-то шлялся вечером. — Да ладно? Волков же богатенький, чё ему с нищим делать? — А я знаю? Может, они того... — и он сделал жест, от которого у Кирилла похолодело внутри. — Фу, блин, — засмеялся второй. — Если это правда, я из класса уйду. С такими учиться — позор. Кирилл стоял за дверью и не мог пошевелиться. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Вот оно. То, чего он боялся всю жизнь. Даже если это неправда, даже если никто ничего не знает — достаточно одного слуха, чтобы всё рухнуло. Он не пошёл на следующий урок. Спрятался в библиотеке и просидел там до вечера, уткнувшись в книгу, которую даже не читал. А когда пришёл домой, лёг лицом в подушку и завыл — тихо, чтобы никто не слышал. Но Вика слышала. — Кир, — она села рядом, погладила по голове. — Что случилось? — Ничего. — Я же вижу. Ты плачешь. — Устал просто. Она помолчала, а потом сказала то, от чего сердце остановилось: — Это из-за Волкова? Кирилл резко сел, уставился на неё. — Откуда ты... — Я не слепая, — тихо сказала Вика. — Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. — Вика... — Я не осуждаю, — быстро сказала она. — Ты мой брат. Что бы ты ни чувствовал, ты мой брат. Я всегда буду на твоей стороне. Кирилл смотрел на неё и не верил. В её глазах не было отвращения. Только любовь. Та самая, которая бывает только между самыми близкими. — Ты правда... не против? — Кир, я за тебя всю жизнь против была, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Если он делает тебя счастливым — пусть будет. Даже если он богатый дурак. — Он не дурак, — выдохнул Кирилл. — Ой, да все они дураки, — отмахнулась Вика. — Главное, чтобы любил. А потом в дело вмешалась другая история. Лайк ходила по школе сама не своя. Её «парень» Конни, с которым она переписывалась полгода, вдруг перестал отвечать. Аккаунт исчез. А она успела перевести ему кучу денег — на билеты, на подарки, просто так, потому что верила. — Лид, да брось ты, — успокаивали её подруги. — Ну развели и развели. Бывает. — Как вы не понимаете?! — она чуть не плакала. — Я его любила! Хеппи, проходя мимо, услышал этот разговор. И в голове что-то щёлкнуло. Он вспомнил, как видел у Омгуса второй телефон с аватаркой — той самой, с котом в наушниках. Той, которую Лайк показывала всем как фото своего Конни. Вечером он позвонил Богдану. — Бодя, тут тема есть. Омгус Лайк развёл. — В смысле? — Тот фейковый Конни — это он. Я аватар узнал. Надо что-то делать. — Сделаем, — жёстко сказал Богдан. — Завтра. На следующий день они с Хеппи подловили Омгуса в туалете. — Олег, телефон на стол. — Вы чё, охренели? — Я сказал, телефон. Богдан был выше, злее и явно не шутил. Омгус понял, что спорить бесполезно. Они нашли аккаунт. Нашли переписку с Лайк. Нашли скрины переводов. — Ну и тварь же ты, — выдохнул Хеппи. — Это не я! Это... это просто игра была! — Игра? — Богдан схватил его за грудки. — Ты у неё полгода жизни украл! Она ночами не спала, тебе писала! А ты сидел и ржал? — Отпусти! — Ты пойдёшь и сам всё расскажешь. Или я расскажу всем — всей школе, всему городу. Выбирай. Омгус выбрал первое. На большой перемене он стоял перед Лайк и мямлил слова извинения. Она слушала и чувствовала, как внутри всё рушится. — Ты... ты всё это время... — её голос дрожал. — А я тебе деньги слала. Думала, ты приедешь. — Прости. — Пошёл ты. Она развернулась и ушла. В туалете рыдала полчаса. А когда вышла, увидела Кирилла. — Лидия, всё в порядке? — Нет, — всхлипнула она. — Меня полгода обманывали. А я дура, верила. — Ты не дура, — тихо сказал Кирилл. — Ты просто хотела любить. Это не стыдно. Она посмотрела на него заплаканными глазами. — Спасибо, Беляев. Ты хороший. — Иди сюда. Он обнял её. Просто по-человечески. И Лайк впервые за долгое время почувствовала, что не одна. После этой истории Кирилл и Богдан стали ближе. Тот вечер на набережной забыть не получался — он висел между ними невысказанным вопросом. — Ты чего меня избегаешь? — спросил Богдан, поймав его после уроков. — Не избегаю. Думаю. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что будет через месяц. — А что будет через месяц? — Ты уедешь, — Кирилл посмотрел на него. Внутри всё дрожало, но он заставил себя говорить. — У тебя универ в Москве, у меня здесь. Там всё по-другому. — А если я не хочу уезжать? — Хочешь. Там твоя жизнь. — А ты? — Богдан шагнул ближе. — Ты — не моя жизнь? Кирилл молчал. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём коридоре. — Можно? — тихо спросил Богдан. — Что? — Поцеловать тебя. Кирилл сглотнул. В голове пронеслось всё: разговоры в туалете, страх, стыд, молитвы по ночам. А потом — лицо Вики, её слова: «Если он делает тебя счастливым — пусть будет». — Здесь нельзя... — А где можно? — Нигде нельзя. Мы в школе. — Плевать. Богдан взял его лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, почти горячими. Он смотрел в глаза Кириллу, и в этом взгляде не было насмешки — только нежность. — Только скажи «нет», — прошептал он. — И я отойду. Никогда не подойду. Но если ты хоть чуть-чуть... Кирилл не дал ему договорить. Он сам шагнул вперёд и поцеловал его. Это длилось всего несколько секунд, но ему показалось — вечность. Губы Богдана были мягкими, пахли мятой и чем-то ещё, тёплым и родным. А когда они отстранились, Кирилл понял, что пропал окончательно. — Ты... — выдохнул он. — Ты с ума сошёл. — Сошёл, — улыбнулся Богдан. — По тебе. Дальше всё было как в тумане. Они встречались тайно. После школы, в парках, в заброшках, где никто не увидит. Богдан покупал Кириллу еду, вещи, пытался дать денег — Кирилл отказывался. — Я не нищий, — злился он. — Я справлюсь сам. — Я знаю. Я просто хочу помочь. — Помоги тем, что будешь рядом. Деньги не нужны. Богдан не понимал, как можно отказываться от помощи, но спорить не стал. Он просто был рядом — и это было дороже всего. Однажды они задержались допоздна. Богдан предложил поехать к нему — родители в командировке, квартира пустая. Кирилл колебался, но согласился. Пентхаус Богдана был огромным. Панорамные окна, дизайнерская мебель, техника, о которой Кирилл читал только в журналах. Он чувствовал себя муравьём в этом пространстве — маленьким, чужим, неуместным. — Ты тут один живёшь? — Иногда с отцом пересекаемся на кухне, — усмехнулся Богдан. — Но в основном да. Они сидели на диване, пили чай, смотрели фильм. А потом фильм закончился, и наступила тишина. — Кир, — Богдан повернулся к нему. — Ты как? — Нормально. — Ты напряжён. — Просто... непривычно. У вас тут как в музее. Страшно что-то трогать. — Расслабься, — Богдан взял его за руку. — Это просто место. Главное — ты здесь. Кирилл посмотрел на него. На его глаза, в которых не было ни капли той наглости, с которой он начинал учебный год. Только тепло. Только любовь — та самая, которой Кирилл так боялся и так хотел. — Богдан... — Что? — Я боюсь. — Чего? — Что это всё кончится. Что ты уедешь и забудешь. Что я останусь один и буду вспоминать этот вечер и ненавидеть себя за то, что позволил себе поверить. — Не забуду, — твёрдо сказал Богдан. — Ни за что. И ты не будешь один. Слышишь? Я позвоню. Я приеду. Я сделаю всё, чтобы ты был со мной. — Ты не можешь обещать. — Могу. Он притянул Кирилла к себе. Поцеловал — медленно, осторожно, будто боясь разбить. А потом всё понеслось. Они целовались на диване, потом в спальне, среди дорогого белья и панорамных окон, за которыми горел ночной город. Кирилл впервые в жизни чувствовал себя желанным. Не нужным для работы, не полезным для семьи, а просто — желанным. Таким, какой есть. Со всей своей усталостью, со всеми своими страхами, со всем своим стыдом. Богдан был осторожен, хотя внутри горел. Он спрашивал каждую секунду: «Тебе норм? Не больно? Сказать, если что-то не так?» И Кирилл кивал, потому что впервые в жизни ему было действительно хорошо. — Я люблю тебя, — выдохнул Богдан в какой-то момент. — Знаю, рано, знаю, глупо, но люблю. Кирилл не ответил. Просто прижался сильнее и позволил себе забыть обо всём. Утром они лежали в обнимку, и солнце светило прямо на них. Кирилл смотрел на спящего Богдана и не верил, что это реальность. Что этот мальчик, у которого есть всё, выбрал его. Нищего, уставшего, сломанного. — Не уходи, — попросил Богдан, не открывая глаз. — Надо. Вика одна. — Вечером придёшь? — Приду. Он пришёл. И на следующий день. И через день. Две недели они были неразлучны. А потом пришёл июнь. Выпускной. И новость, которой Кирилл ждал и боялся: Богдан уезжает через три дня. — Отец сказал, надо готовиться к универу, — объяснял он, не глядя в глаза. — Там тесты, собеседования. Я не могу отказаться. — Я знаю, — Кирилл кивнул. Внутри всё оборвалось, но он не показал. — Я готовился. — Ты готовился? К тому, что я уеду? — К тому, что ты уйдёшь из моей жизни. Рано или поздно. — Ты дурак, — Богдан сжал его руку. — Я не уйду из твоей жизни. Я буду звонить, писать, приезжать. — Не надо обещать. — А если обещаю? — Тогда будет больнее, когда не выполнишь. Богдан посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил. Три дня пролетели как один. Они почти не расставались. Ночью — вдвоём в пентхаусе, днём — гуляли по городу, ели мороженое, дурачились. Кирилл даже забыл про усталость и работу — Богдан тайком закинул денег матери через Вики, но Кирилл так и не узнал. В последнюю ночь они не спали. Просто лежали, прижавшись друг к другу, и говорили ни о чём. — Ты будешь писать? — спросил Кирилл. — Каждый день. — Врёшь. — Увидишь. — Богдан... — Что? — Спасибо тебе. — За что? — За то, что не побоялся. За то, что был со мной. За то, что показал, что я могу быть... собой. Богдан повернулся к нему, поцеловал в лоб. — Ты всегда можешь быть собой. Слышишь? Всегда. И если кто-то будет говорить иначе — пошли их. Ты лучший. Утром они поехали на вокзал. Шум, толпа, чемоданы. Люди бежали, опаздывали, прощались. Богдан стоял у поезда, Кирилл — напротив. Между ними было полметра и целая жизнь. — Ну, — Богдан улыбался через силу. — Пиши. — Пиши. — Не скучай. — Не буду. — Врёшь. — Вру, — Кирилл тоже улыбнулся, но глаза были мокрыми. — Кир, — Богдан шагнул ближе. — Можно? — Что? — То, о чём я давно мечтал. Он взял его лицо в ладони и поцеловал. Прямо на перроне, перед сотнями людей. Кто-то ахнул, кто-то засвистел, кто-то отвернулся. А Кириллу было плевать. Впервые в жизни ему было абсолютно плевать, что скажут. — Ты с ума сошёл, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — Сошёл, — кивнул Богдан. — По тебе. Объявили посадку. — Я вернусь, — сказал Богдан. — Слышишь? Я обязательно вернусь. — Обещаешь? — Обещаю. Последний взгляд. Последнее касание. Поезд тронулся. Кирилл стоял на перроне и смотрел вслед уходящему составу. Внутри было всё — и боль, и надежда, и любовь. И пустота, которую нечем заполнить. — Ты вернёшься, — прошептал он. — Ты обещал. Полгода спустя Кирилл учился в местном универе, работал в библиотеке, помогал матери. Вика поступила в колледж. Жизнь шла своим чередом. Богдан писал каждый день. Звонил по вечерам. Иногда сбрасывался по видеосвязи, и они могли болтать часами ни о чём. — Я скучаю, — говорил Богдан. — Я тоже, — отвечал Кирилл. — Я приеду на Новый год. — Жду. Хеппи теперь постоянно тусил с Кириллом — таскал энергетики, рассказывал новости школы. Лайк наконец отошла от истории с Омгусом и даже завела настоящие отношения — с парнем из параллельного класса. — Он реальный? — смеялась она. — Проверено, руками трогала. Омгус ходил тише воды ниже травы. После разоблачения его никто не хотел видеть, но постепенно страсти утихли. Хеппи даже пару раз заступился за него — сказал, что все имеют право на ошибку. Роза наблюдала за всем из своего кабинета и довольно улыбалась, поправляя розовую брошь. Школа жила. Школа менялась. А в новогоднюю ночь Кирилл стоял на том же вокзале и ждал поезд. Мороз щипал щёки, снег падал на ресницы, а он стоял и смотрел на часы каждые пять минут. Поезд прибыл по расписанию. Богдан вышел из вагона — в той же зелёной толстовке, с той же улыбкой. Только волосы отросли чуть длиннее, и под глазами залегли тени — видно, тоже не спал ночами. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Кирилл. Они стояли друг напротив друга. Им было что сказать, но слова не нужны. — Я обещал вернуться, — сказал Богдан. — Я помню. — И я вернулся. — Я вижу. Богдан шагнул вперёд. — Кир. — Что? — Можно? Кирилл улыбнулся. Впервые за полгода — по-настоящему, широко, счастливо. — Можно. Они целовались на том же перроне, и никто не смотрел косо. А если и смотрел — им было плевать. Снег падал на них, таял на губах, а они не замечали. — Я люблю тебя, — сказал Богдан. — Я тебя тоже, — ответил Кирилл. — И знаешь что? — Что? — Спасибо, что не побоялся. — Чего? — Быть со мной. При всех. Не прятаться. Богдан обнял его крепче, уткнулся носом в холодную щёку. — С тобой я ничего не боюсь. За окнами вокзала взрывался салют. Люди обнимались, поздравляли друг друга, смеялись. Где-то далеко, в другом конце города, Хеппи открывал шампанское с друзьями, Лайк целовалась со своим парнем под бой курантов, а Омгус сидел дома и переписывался с новой жертвой, но это уже не важно. Важно было только здесь. Только сейчас. Только они вдвоём. — Богдан, — тихо сказал Кирилл. — М? — Я перестал бояться. — Чего? — Всего. Тебя. Себя. Того, что скажут. Того, что будет. Я просто... перестал. Богдан посмотрел на него. В его глазах отражались огни салюта. — Это потому что я рядом? — Это потому что ты есть. Они стояли на перроне, обнявшись, и смотрели, как снег заметает рельсы. Впереди была целая жизнь — трудная, непредсказуемая, полная проблем. Но теперь в этой жизни было двое. И этого было достаточно. — Поехали домой, — сказал Богдан. — Куда? — Ко мне. К тебе. Куда скажешь. Главное — вместе. Кирилл кивнул и взял его за руку. — Вместе, — повторил он. И они пошли сквозь снег, сквозь толпу, сквозь салюты и смех. Навстречу новой жизни. Навстречу всему, что будет. Потому что теперь они были не поодиночке. Потому что теперь у них был билет в один конец — но не туда, откуда не возвращаются, а туда, где они будут счастливы. Билет, который они купили друг у друга. Бесплатно. Навсегда.