На коленях к тебе

После того как Кармен ушла, Джордж почти не выходил из квартиры. Почти два месяца. Квартира сжималась вокруг него — душно, но безопасно, клетка, которую он выбрал сам, потому что знал, что ждет по ту сторону двери. Если он выйдет, он пойдет к Максу. Он знал это с той уверенностью, что даёт мышечная память. Он найдет его и будет умолять. Умолять, пока голос не сорвется, пока Макс не сдастся, пока его не впустят обратно. Как и каждый раз до этого. Только теперь дело было не в девушках. У Макса была жена. И всё равно Джордж говорил себе, что он примет это. Всегда принимал. Он сможет это переварить, проглотить, притвориться, что это не важно. Потому что никогда и не было важно. Макс никогда не любил их. Этих девушек, улыбающихся женщин рядом с ним — они всегда были только для вида. Красивый реквизит для камер. Красивое прикрытие, чтобы всё выглядело правильно снаружи. Даже Келли. Особенно Келли. Джордж видел это как на ладони. Этот брак не был любовью. Это было удобство, видимость, обязательство. Вот чем всегда были для Макса женщины: декором. Щитом. Тем, что выглядит правильно, выглядит аккуратно, выглядит нормально. А потом он увидел новости. Макс разводился. Келли сама объявила об этом в Инстаграме — идеально выверенное заявление: мирно, обоюдно, просто. Все еще друзья. Все еще ценят друг друга. Такой разрыв, который звучит цивилизованно, почти мило. Джордж перечитывал слова снова и снова, пока экран не поплыл перед глазами. Грудь сжалась, квартира вдруг стала слишком маленькой, будто стены подвинулись ближе, выдавливая воздух. Он не мог стоять на месте. Не мог дышать. Но он и не вышел. Не смог. Вместо этого телефон не выпадал из рук. Имя Макса горело на экране, будто живое, будто ждало его, большой палец зависал над ним, кружил, колебался — снова и снова. Позвонить? Боже, стоит ли? А если Макс ответит — что он вообще скажет? В конце концов тишина свела его с ума настолько, что он сделал это. Не звонок — сообщение. Всего одно слово, дрожащее под пальцем, когда появилось на экране: Макс? Вот и всё. Одно слово. Хрупкое, безрассудное, всеобъемлющее. Никакого плана, никакой мысли за ним не было. Только Макс. Всегда Макс. Ответ пришел через два дня. И, как сообщение Джорджа, в нем было всего одно слово: Ага. Джордж смотрел на него часами, буквы жгли глаза. Часы просачивались в тишине, мир снаружи двигался дальше, пока Джордж сидел застывший, свечение экрана въедалось в зрение. К тому времени, как сумерки перетекли в ночь, телефон всё еще был зажат в руке — будто отпустить значило дать сообщению исчезнуть. Только за два часа до полуночи он наконец набрался смелости напечатать. Всего два слова, дыхание сбивалось, когда он нажал отправить: Придешь домой? Сообщение доставилось мгновенно. Уведомление о прочтении вспыхнуло. А потом появилось сообщение о наборе текста — появилось, исчезло, появлялось снова, снова и снова. Будто Макс держал его на ниточке, решая, сомневаясь, позволяя задыхаться в тишине. Но ответ так и не пришел. Джордж выдохнул тяжело — звук был ближе к рыданию, чем к вздоху — и швырнул телефон на диван. Он безобидно утонул в подушках, экран погас. Джордж свернулся на другом конце, колени подтянуты к груди, но взгляд так и остался прикован к телефону. Смотрел, ждал, молился, чтобы он снова загорелся. Он так и не загорелся. Джордж проснулся от прикосновения руки к лицу. Он нахмурился в полумраке, спросонья, поднял собственную руку, чтобы потереть глаза. Но потом почувствовал снова. Теплую ладонь на своей щеке. Ресницы дрогнули, открываясь, и вот он. Макс. Так близко, что можно разглядеть крапинки синего в его глазах, так близко, что дыхание касается лица Джорджа. — Макс? Голос Джорджа сломался на имени — хриплый со сна, неверящий. На мгновение он подумал, что это должно быть сон, очередная жестокая шутка собственного разума. Но потом большой палец Макса медленно провел под его глазом, очерчивая впадину там, приземляя его в реальность так, что отрицать стало невозможно. — Я пришел домой, — пробормотал Макс, голос низкий, пронизанный тем, чему Джордж не мог подобрать названия. Сердце забилось так сильно, что заболело. Надо было отстраниться. Он знал, что надо. Но вместо этого он подался в прикосновение, веки опустились, вжимаясь в руку Макса, как умирающий от голода, которому протянули воду. И Макс не убрал руку. Только придвинулся ближе, большой палец скользнул ниже, тяжелее, пока Джордж не почувствовал себя пригвожденным этой тяжестью, дыхание сбилось на короткое и частое. А потом Макс двинулся. В следующее мгновение он уже был на коленях Джорджа, верхом на его бедрах, зажимая в клетку. Руки Джорджа сами взлетели к его талии, вцепились на инстинкте прежде, чем разум успел включиться. Шок вспыхнул горячо, острый и неверящий. Потому что Макс никогда не делал этого раньше. Никогда не позволял себе сложиться на колени Джорджа. Никогда не давал ему этого. А потом руки Макса обвились вокруг его шеи, сомкнулись крепко, притягивая ближе, пока грудь не прижалась к груди вплотную. Джордж разлетелся на части. Он сложился в объятия, зарываясь лицом в тепло изгиба шеи Макса, вдыхая глубоко, до боли в груди. Запах ударил кулаком. Макс, только Макс. Не приглушенный чужими духами, не задушенный сладковатым запахом чужой кожи. Просто он. Впервые за годы. Руки обвили талию Макса, отчаянно, прижимая еще ближе, пока не осталось пространства, которое можно было бы сократить. Он вцепился в Макса, как тонущий. Растворился в нем, тело дрожало, каждый нерв жил шоком этого момента. Годы голода сжались в это единое, невыносимое мгновение: Макс, прижатый к нему, руки Макса, сомкнутые на нем, запах Макса, заполняющий легкие. Он позволил себе утонуть в простом, разрушительном факте Макса в своих руках. Держался так, будто мог удержать мгновение от того, чтобы просочиться сквозь пальцы. Но даже зарываясь лицом в горло Макса, вдыхая его как кислород, он знал. Это не продлится долго. Потому что никогда не длилось. Макс никогда не был мягким долго. Эта редкая, саднящая нежность была вспышкой, миражом, чем-то настолько хрупким, что исчезнет в тот момент, когда Макс вспомнит, кем должен быть. В тот момент, когда он соскользнет обратно в остроту, в жестокость, в огонь, который сжигал Джорджа дотла каждый раз. И всё равно руки Джорджа сжимались крепче, отчаянно, жадно. Если этому суждено закончиться, если Макс разобьет эту нежность и оставит его истекать кровью снова — пусть будет это всё будет потом. Только не сейчас. Еще один вдох, еще одно сердцебиение, еще одна украденная секунда Макса вот таким. Пальцы Макса скользнули в волосы Джорджа — медленно, нарочито, перебирая пряди. Грудь Джорджа дернулась, звук сорвался откуда-то из глубины горла — почти рыдание. Но он задавил его, проглотил боль, остался тихим, пока Макс продолжал перебирать его волосы. — Ты... у тебя всё еще был ключ? — прошептал Джордж наконец, слова настолько тихие, что едва коснулись губ. — Был, — просто сказал Макс, будто это была самая легкая правда в мире. Горло Джорджа обожгло. — Почему? — слово треснуло, сломалось посередине, будто поранило его на выходе. — Вот почему, — пробормотал Макс, будто это объясняло всё и ничего одновременно. Он повернул голову и вжался маленьким, невыносимо нежным поцелуем в шею Джорджа. Тем поцелуем, который разрушал сильнее любой жестокости. А потом остался там, губами замер на коже, дыша тихо во впадину горла. Джордж прикусил нижнюю губу сильно, до боли, потому что если нет — всхлип, рвущийся наружу, вырвется. Все тело тряслось от усилия сдержаться, остаться тихим, пока пальцы Макса перебирают волосы, а дыхание греет кожу. Какое-то время тишину заполняло только их дыхание, медленное скольжение пальцев Макса в волосах Джорджа. А потом, почти слишком тихо, чтобы расслышать, Макс прошептал: — Ты скучал по мне? Это было не как раньше. Не приказ, не «скажи, что скучал». В этот раз это звучало почти хрупко, почти по-человечески. Легкие Джорджа схватило. Он втянул глубокий, дрожащий вдох, горло сжалось вокруг него, и когда ответ сорвался, это был едва звук. — Да. Слово разбило его, оставило дрожать сильнее. Но он не попросил его обратно. Не смог. А ты скучал по мне? — зависло на языке, отчаянно желая быть произнесенным, но страх ответа холодом прошёлся по Джорджу. Он слишком боялся ответа. Потому что если Макс скажет «да» — Джордж захочет больше. Захочет спросить: почему ты не пришел раньше? Зачем оставил его гореть одного годами, почему сейчас? И не будет ответа, который не разобьет его. А если Макс скажет «нет»... Джордж умрет. Не в каком-то поэтичном, тихом смысле, а жестоко, сразу, разлетаясь на куски с руками Макса в волосах, с его запахом, всё еще тяжелым на коже. Так что лучше не спрашивать. Лучше не знать. Лучше утонуть в полуправде собственной любви, чем истечь кровью от ответа Макса. Макс ткнулся носом в челюсть Джорджа, слова сорвались низким, сонным бормотанием: — Я устал. Горло Джорджа сжалось, но он кивнул, рукой рисуя медленные круги на спине Макса, будто мог убаюкать его в желание остаться. — Тогда пойдем в постель, — прошептал он, голос мягкий, почти умоляющий. — Ладно, — выдохнул Макс так тихо, что это коснулось кожи Джорджа сильнее, чем ушей. Но он не двинулся. Замер, тяжелый и теплый, на коленях Джорджа, будто вес его тела всегда принадлежал этому месту. Джордж задержал дыхание, не смея разрушить заклинание, цепляясь за редкий, невозможный момент Макса.  Когда Макс наконец сдвинулся, отклеиваясь медленно, с неохотой, руки Джорджа дернулись от желания стянуть его обратно. А когда он поднялся на ноги, отсутствие ударило под дых. Тепло ушло. Вес ушел. И Джордж остался ныть, уже скучая, уже оплакивая давление тела Макса на свое, будто это оторвали от него слишком рано. А потом рука Макса скользнула в его, теплая и устойчивая, и тихо потянула в спальню. Джордж споткнулся следом, застигнутый врасплох. И только тогда, в тусклом свете коридора, он заметил. Макс был в пижаме. Мягкой, выношенной ткани, свободно висящей на теле, мятой со сна. Вид вышиб дыхание. Он пришел не для этого, не планировал. Макс выбрался из собственной постели, посреди ночи, и пришел сюда. Прямо к нему. Мысль опустошила его и наполнила одновременно. Сердце скрутило болезненно, горло обожгло новыми вопросами, которые он не смел задать. Они легли в постель так, как ложились всегда. Джордж справа, Макс слева. Мышечная память, будто годы между ними вовсе не существовали. Джордж двинулся первым. Он свернулся вокруг Макса со спины, вцепившись с той слепой отчаянностью утопающего, который наконец нашел что-то твердое, за что можно держаться. Руки сомкнулись так крепко, что это было почти удержанием. И Макс позволил. Не толкнул, не сдвинулся, не отстранился. Он просто позволил себя держать. Когда рука Джорджа скользнула вниз, на живот, Макс поймал ее своей, их пальцы переплелись. Никто не говорил. Тишина тянулась, заполненная только звуком их дыхания — медленного, ровного в темноте. Джордж прижался лбом к теплому изгибу затылка Макса, тело дрожало от усилия держать его так близко. Он закрыл глаза и вдохнул глубоко, заполняя легкие Максом, укореняя себя в его весе и тепле. И в этот хрупкий, украденный момент он вздохнул — по-настоящему вздохнул — впервые за годы.

***

Джордж проснулся от ощущения пустоты в постели. Мгновение он лежал совершенно неподвижно, легкие замерли, эхо прошлой ночи пульсировало в груди. Макс был здесь. Макс был в его руках. А теперь — нет. Паника поднялась острая и внезапная, сжимая ребра. Макс ушел. Снова. Выскользнул за дверь, как делал всегда, оставляя Джорджа выпотрошенным, брошенным, тянущимся к призраку. Он откинул одеяло и вывалился из постели, босые ноги ударились об пол сильнее, чем следовало. В квартире было слишком тихо. Каждая секунда растягивалась в доказательство того, что Макса нет, что Джордж был идиотом, поверившим в обратное. Потом — тихий звук, звяканье, слабое, но реальное, разбивающее тишину откуда-то из коридора. Голова Джорджа дернулась, сердце подпрыгнуло в груди. Он двинулся быстро, почти спотыкаясь на пути, дыхание срывалось с каждым шагом. Гостиная была пуста. Пульс скакнул снова. Пока другой звук не донесся из кухни. Стекло о дерево. Движение. Джордж повернулся туда, пульс грохотал, и вот он. Макс. Стоит у стойки в утреннем свете, свободная рубашка свисает с плеч, в одной руке стакан воды, в другой — У Джорджа оборвалось внутри. Фоторамка. Пальцы Макса вцепились в рамку — ту, что стояла задвинутой на кухонной полке месяцами. Джордж знал фото, даже не видя его: они с Кармен, улыбающиеся в камеру в той мягкой, безопасной жизни, которая уже казалась чужой. Рамка жила на кухонной полке месяцы, нетронутая, собирающая пыль. Теперь она была в руках Макса. Его большой палец медленно провел по стеклу, размазывая отпечаток по лицу Кармен, задержался слишком долго. Макс поставил стакан первым — медленно, нарочито, слабый стук о стойку слишком тихий для того, как громко стало всё остальное. Но рамку... он не отпустил. Хватка только усилилась, пальцы сжались, пока костяшки не побелели, сухожилия не натянулись. Когда Макс наконец поднял голову, Джордж едва не упал под этим взглядом. Лицо не выражало ничего. Ни ярости, ни жара. Просто пустота. И Джордж знал это молчание слишком хорошо. Оно было тем, что приходит перед тем, как шторм разорвет небо. — Придешь домой? — слова были мягкими, почти повседневными, но Джордж слышал жало под ними, жестокое эхо сообщения, отправленного в темноту. Рука Макса взметнулась в воздух, указывая на кухню вокруг них. Редизайн Кармен. — Домой? — в этот раз голос Макса сорвался в хруст, переполненный яростью. А потом это случилось всё сразу. Фоторамка вырвалась из его руки и полетела через комнату, взорвавшись о стену прямо за спиной Джорджа. Звук был оглушительным. Стекло разлетелось, брызнуло, рассыпалось по полу в жестоком веере. Джордж дернулся назад с испуганным звуком, рука взлетела к лицу, защищаясь. Осколки отскочили от стены, несколько впились в босые ноги острыми уколами. Голос Макса последовал за этим — сырой, громкий, прорываясь сквозь звон в ушах: — Это ты вышвырнул меня из этого дома, помнишь? Джордж застыл, руки всё еще подняты как щит, ладони беспомощно висят в воздухе. Дыхание срывалось, неровное, и долгую минуту он не мог выдавить ни слова. Надо было привыкнуть к этому. Он был привычен. К резкому хрусту чего-то, пролетающего мимо, к осколкам стекла и дерева на стенах. К гневу, ставшему физическим. Они делали  и похуже. Но он не был невинен в этом старом языке разрушения, которым они когда-то владели бегло, швыряя всё, что попадало под руку, когда слов было недостаточно. Но сейчас... после стольких лет. После тишины. После Кармен. Это чувствовалось иначе. Не как хаос, которым они когда-то дышали как кислородом. Это чувствовалось чуждым. Уродливым. Неправильным. Руки Джорджа упали к бокам, мертвым грузом, будто даже держать их поднятыми стоило слишком много. Рот открылся, слова были прямо там, горькие и жгучие. Я вышвырнул тебя, потому что ты сказал, что женишься на ней. Хотелось выплюнуть это в лицо Максу, заставить подавиться. Но слова так и не вышли. Потому что Макс уже двигался. Пальцы вцепились в воротник, дернув его вперед так сильно, что Джордж едва успел споткнуться, прежде чем спиной влетел в противоположную стену, удар вышиб дыхание из легких. И прежде чем он успел вдохнуть его обратно, рот Макса был на его рту. Это был не столько поцелуй, сколько атака — весь жар и зубы, отчаянный и жестокий. Макс выпил дыхание, которое только что украл, вжался, пока Джордж не смог попробовать ярость на его языке. Это было грязно, безрассудно, слишком. И всё же Джордж вцепился в это, грудь вздымалась, сердце разбивалось о железный пресс губ Макса. Каждая причина оттолкнуть его, бороться, ревела в голове Джорджа. Но тело предало его мгновенно, сдаваясь огню, по которому он голодал годами, падению, к которому клялся больше не ползти. И хуже всего было то, как правильно это чувствовалось — будто сгорать заживо в единственном пламени, которого он когда-либо хотел. Макс вжался сильнее, его язык требовал, форсируя сомкнутые губы Джорджа, пока не разорвал их. Руки Джорджа рванули к его талии, вцепились крепко, отчаянно, и он приоткрыл рот с дрожью, впуская Макса. В тот момент, когда их языки встретились — влажные, горячие, скользящие друг по другу, — Джордж выдохнул высокий всхлип, целуя в ответ с отчаянностью голодающего. Звук, казалось, только разжег Макса сильнее. Обе руки сомкнулись на шее Джорджа, твердые и собственнические, удерживая его там, будто он был чем-то, что нужно присвоить, а не целовать. Гортанный стон вырвался из глубины горла Макса — грубый, сырой, проливаясь прямо в рот Джорджа. Звук подкосил колени Джорджа, тело выгнулось вперед, ловя больше. И Макс пожирал его — зубами, языком, задыхающейся спешкой, целуя жестче, пока Джорджу не показалось, что от этого останутся синяки. Когда они наконец оторвались друг от друга — задыхающиеся, сырые, — Джордж потянулся за поцелуем инстинктивно, губы приоткрыты, отчаянно ловя еще. Но Макс был быстрее. Его рука вжалась в горло Джорджа, припечатывая обратно к стене. Дыхание Джорджа сбилось, пульс грохотал под ладонью Макса, тело поймано в этой беспощадной клетке. Острые глаза Макса, его разрушительная синева медленно, нарочито скользнули по лицу Джорджа, будто изучая его, препарируя, решая, что сломать первым. Когда он наконец заговорил, голос был хриплым от возбуждения — низкий, опасный, скребущий прямо по коже. — Я хочу тебя под собой. Голого и раскрытого. Слова ударили, воруя последний воздух. Потом, не ослабляя хватки, Макс склонился ровно настолько, чтобы Джордж почувствовал призрак его дыхания на своих губах — жестокий в своей близости. — Иди в душ. Пятнадцать минут. Макс наконец отступил, вес его руки исчез, тело больше не прижимало Джорджа к стене. Но Джордж не двинулся. Не мог. Остался там, позвоночник вжат в стену, грудь вздымалась мелко, будто хватка Макса всё еще держала его на месте. — Понял? — голос Макса расколол тишину — низкий, острый как бритва. Джордж втянул дыхание, дрожащее, мелкое, будто легкие забыли, как работать. Едва перевалило за губы. Он сумел лишь мелко кивнуть — хрупко, предательски, всем телом выдавая дрожь. Этого хватило. Медленная, безжалостная усмешка скривила губы Макса — жестокая, торжествующая. — Иди. Джордж подчинился. Тело двинулось прежде, чем разум, проскальзывая мимо жара Макса, выскальзывая из кухни. Осколки стекла усеивали пол, сверкая минным полем. Он пытался обходить, но несколько острых кусочков все равно впились в нежную кожу ступней, оставляя красные уколы. Он даже не вздрогнул. Не остановился. Не обратил внимания. Потому что боль была ничем по сравнению с огнем, который Макс уже оставил гореть под его кожей.

***

Когда Джордж вышел из ванной, кожа всё еще влажная, полотенце низко на бедрах, Макс уже был там. Уже ждал. Волосы мокрые, капли стекают по изгибу шеи, тело одето только в боксеры, неприлично облегающие кожу. — Двадцать минут, — ровно сказал Макс, голос низкий. Он не дал Джорджу ни вдохнуть, ни извиниться. В следующее мгновение рука Макса вцепилась в его предплечье, дернула вперед, врезая их рты друг в друга с жестокой силой. Поцелуй был жестче, чем на кухне, отчаяннее, диче. Джордж выдохнул в него, спотыкаясь, но Макс не оставил места для слабости. Его рука скользнула с предплечья на затылок, сильные пальцы вплелись во влажные волосы, удерживая на месте, заставляя быть ближе, глубже, пока легкие Джорджа не обожгло от нехватки воздуха. Вторая рука дернула полотенце на поясе, срывая одним резким движением. Ткань бесполезно сползла на пол, брошенная без мысли, оставляя Джорджа голым перед комнатой, перед глазами Макса, перед всем. Макс пожирал его, как человек, который голодал, и Джордж целовал в ответ с беспомощной капитуляцией, дрожа под тяжестью этого. Он вцепился в Макса, потому что не знал, как не цепляться, потому что каждая его часть ждала, когда это падение вернется. Рука Макса скользнула вниз без предупреждения, сжимая член Джорджа. Член дернулся в его хватке, звук собственного всхлипа выплеснулся в рот Макса прежде, чем Джордж успел остановиться. Он уже был больше чем наполовину тверд, натянутый до предела одним предвкушением, стыдом от того, что растягивал себя пальцами для него раньше, и прикосновения Макса было достаточно, чтобы сорвать остатки контроля, которые, как ему казалось, у него еще были. Макс почувствовал это сразу. Джордж слышал одобрение в низком гуле, вибрирующем на его губах, — звуке, от которого грудь сжалась, а колени подогнулись. А потом большой палец Макса нажал, медленно проведя по головке, размазывая влагу там. И эффект был разрушительным. Жар прострелил сквозь Джорджа как молния, все тело содрогнулось о Макса — полномасштабная дрожь, заставившая цепляться сильнее, пальцы впились в плечи, будто это единственное, что держало вертикально. Он целовал в ответ беспомощно, нуждающе, пытаясь проглотить разбитые звуки, собирающиеся в горле. Макс не отпускал. Он никогда не отпускал. Он дрочил ему именно так, как знал — Джордж не выдерживал, точно и безжалостно, большим пальцем обводя точку, которая всегда его добивала. Каждый нерв вспыхнул разом, и Джордж чувствовал, как разваливается слишком быстро, слишком легко, будто Макс дернул за все ниточки в его теле и оставил висеть. Их рты разорвались на вздохе, мокрые и дрожащие, но Макс не дал Джорджу отстраниться — не то чтобы Джордж хоть на секунду подумал об этом. Рука голландца скользнула с затылка, сжимая челюсть, задирая лицо, удерживая прямо там, в клетке его взгляда. — Не смей кончать, пока я не разрешу, — пробормотал Макс ему в губы, слова низкие, приказывающие, горячие достаточно, чтобы жечь. Вторая рука не останавливалась, надрачивая Джорджу в безжалостном ритме, каждое движение — противоречие приказу, который он только что отдал. — Понял? Джордж знал эту игру. Макс играл с ним, будто у него было всё оружие мира и ни капли жалости, загоняя выше, быстрее, обдирая до мяса, при этом требуя сдержанности, которую невозможно было сохранить. Это было нарочно, каждое движение и сжатие созданы, чтобы сделать его отчаянным, толкнуть к краю и держать там, пока он не развалится в руках Макса. Это было про то, чтобы сломать его, заставить умолять, оставить возбуждённым так сильно, что когда Макс наконец позволит ему упасть, это будет прямо в пропасть. Разбитый звук сорвался с губ Джорджа — маленькое, дрожащее согласие, голова дернулась в мелком, отчаянном кивке. Но этого было недостаточно. Хватка Макса на челюсти усилилась, пальцы впились, пока Джордж не всхлипнул, голова задрана, синие глаза пригвоздили его, как ножом. — Словами. Джордж втянул рваный вдох, грудь вздымалась, жар скапливался невыносимо низко. Когда большой палец Макса вдавился в головку члена, жестко втираясь в нежное место с жестокой точностью, все тело Джорджа дернулось, будто током ударило, и он всхлипнул беспомощно — высоко, сломанно. Тело содрогнулось, отчаянно желая разрядки. — Понял, — выдавил он наконец, слово дрожало на языке, рваное, но послушное. Губы Макса изогнулись в медленной, довольной улыбке, и он пробормотал, мягко и одобрительно: — Хорошая девочка. Слова ударили под дых, разрывая Джорджа с унизительной точностью. Вот оно. Эти гребаные слова. Те, что выпотрошивали его каждый раз, сколько бы он ни клялся, что больше не поддастся. Джордж зажмурился, втягивая резкий вдох, сражаясь с дрожью в груди. Но Макс не собирался давать ему ни секунды покоя. Один жесткий толчок — и Джордж споткнулся назад, колени врезались в край кровати, прежде чем рука Макса надавила, заставляя сесть. Матрас прогнулся под его весом, дыхание выбито из легких. И рука Макса исчезла с его члена — внезапное отсутствие, как жестокая смена ритма, забирающее невыносимое удовольствие с собой, оставляя Джорджа ноющим и отчаянным. Руки Макса поймали его колени, раздвигая, пока бедра не раскрылись широко, оставляя его открытым и дрожащим. И Макс шагнул между ними, встраиваясь в пространство. Его рука снова легла на лицо Джорджа, пальцы скользнули под подбородок. Хватка не была грубой на этот раз. Твердой, да, но устойчивой, задирая лицо Джорджа, пока их взгляды не встретились. — Смотри на меня, — пробормотал он, голос низкий. И Джордж смотрел, потому что всегда смотрел. Синие глаза вглядывались в его лицо, прослеживая каждую вспышку колебаний, каждую дрожь. Большой палец Макса провел по челюсти, почти нежно, прежде чем он заговорил снова: — Ты этого хочешь? Если скажешь «да», пути назад не будет. Ты не сможешь отказаться. Ты делаешь всё, что я скажу. Без права передумать. Слова легли, как цепи, встающие на место, но тон Макса делал их похожими на выбор. Будто он предлагал Джорджу крошечную иллюзию свободы, уже зная, в какую сторону тот упадет. Горло Джорджа сжалось. Он всё еще чувствовал призрак руки Макса на своем члене, боль отказа, жгучая низко, невыносимая. Сама мысль сказать «нет» даже не существовала. Это было смешно, невозможно. Он сглотнул с усилием, губы приоткрылись на дрожащем вдохе. — Да. Макс едва заметно кивнул, потом отпустил подбородок Джорджа. И голос последовал за этим — низкий, но с острым краем возбуждения, которое он не мог до конца скрыть: — Ложись. Раскрой себя для меня. Дрожь, пробежавшая по Джорджу от этих слов, была мгновенной — спазм, который он не мог подавить. Он подчинился почти без мыслей, отталкиваясь назад по матрасу, колени всё еще на краю, пока не опустился на спину. Простыни были прохладными на коже, грудь вздымалась слишком часто. Руки скользнули под бедра, сжались там, раздвигая ноги, как приказал Макс. Приказ жег в ушах, в груди, но прежде чем он успел полностью подчиниться, Макс уже двигался к нему. Ладони легли поверх его бедер, прямо туда, где руки Джорджа держали себя. — Вот так, — пробормотал он и надавил. Дыхание Джорджа сорвалось на всхлипе, когда бедра вжали выше, плотнее к животу, растяжение открывало его полностью. Руки напряглись, дрожа от усилия удерживать себя открытым, но это Макс по-настоящему держал его. Сила Макса, воля Макса, хватка Макса. И под этим взглядом, раскрытый и дрожащий, Джордж почувствовал, как последние остатки контроля соскальзывают. Макс держал одну руку впившейся в бедро Джорджа, укореняя его в таком положении. — Держи себя вот так. Руки Джорджа дрожали под напряжением, пальцы впивались в заднюю поверхность собственных бедер, удерживая их раздвинутыми, как хотел Макс. Он едва успел вдохнуть, прежде чем большой палец Макса провел по влажному растяжению его дырочки. А потом, без предупреждения, Макс толкнулся внутрь. Его большой палец скользнул сквозь тугое кольцо мышц с легкостью, погружаясь в него, и голова Джорджа откинулась мгновенно, резкий всхлип вырвался, когда легкие схватило. Тело дернулось от вторжения, руки тряслись, бедра дрожали, пока он боролся, чтобы держать себя открытым, как велел Макс. — Блядь, — пробормотал Макс под нос, выскальзывая ровно настолько, чтобы заменить большой палец двумя пальцами. Он вогнал их глубоко одним плавным толчком, погружаясь до костяшек, и Джордж вскрикнул громко, звук сломался в горле. — Всё еще тугой, — пробормотал он снова. — У тебя было двадцать минут, и ты даже не смог нормально подготовить себя? Джордж всхлипнул беспомощно, звук взвился высоко, но слова не шли. Не могли. Не когда пальцы Макса уже двигались, трахая его с безжалостной точностью, толчок за толчком вбиваясь в простату. Правда была в том, что Джордж вообще не готовился. Десять из этих минут он простоял в пустоте под горячей водой, пытаясь дышать. А когда наконец прикоснулся к себе, был слишком нетерпелив, слишком отчаян, чтобы потратить время, и сдался, позволяя боли остаться. Потому что ему нравилась ощущение после, жжение, которое расходилось глубоко и оставалось. Ему нравилось, как жжет, когда Макс толкается внутрь, — острое напоминание, врезанное в тело. Доказательство того, что Макс всегда оставит его помеченным. Доказательство того, что его тело помнит. Макс ввел третий палец, растягивая шире, глубже, и Джордж сломался мгновенно, всхлип вырвался громче. Тело сжалось и содрогнулось вокруг безжалостного вторжения, каждый нерв зажжен. — Просто... — слово вырвалось из него рваное, наполовину сформированное. Но потом Макс согнул пальцы, жестко вдавливаясь в простату. Все тело Джорджа дернулось, спина выгнулась с матраса, когда член, налитый и тяжелый на животе, выплеснул горячую струю предэякулята на пресс. — Да? — прохрипел Макс, глаза впились в разрушение, которое только что вытащил из Джорджа. Вторая рука впилась в мышцы бедра Джорджа, пальцы сжимались до синяков, заставляя оставаться открытым, принимать. Джорджу хотелось выругаться, хотелось рыкнуть что-то острое, способное ранить. Хотелось оттолкнуть Макса, вцепиться в него, орать, пока горло не сорвется. Он хотел — Боже, он так хотел кончить. Но ничего из этого не достигло поверхности. Из горла вырвался сломанный звук — высокий, отчаянный, всхлип, треснувший где-то в глотке. Грудь вздымалась, губы дрожали, и единственное слово, которое смогло пробиться наружу, было сырым и унизительным в своей простоте. — Пожалуйста, — выдохнул он, едва слышно, хрупко, как стекло. Смех Макса был тихим, почти себе под нос, — жестокий маленький звук, скользнувший под кожу Джорджа. А потом его пальцы выскользнули разом, оставляя Джорджа чудовищно пустым, сжимающимся вокруг ничего. Потеря была невыносимой, острая боль расцвела глубоко внутри, и тело Джорджа предало его отчаянным, сломанным всхлипом. — По крайней мере, умолять ты всё еще умеешь, — пробормотал Макс, жестокая усмешка вилась в голосе. Ладонь твердо прижалась к бедру Джорджа, удерживая открытым еще мгновение, прежде чем он отстранился. — Лежи так. Джордж подчинился, руки всё еще дрожали, пока он держал ноги разведенными, дырочка беспомощно пульсировала на открытом воздухе. Макс отошел от кровати — медленно, не торопясь, позволяя расстоянию ранить так же сильно, как пустоте. Взгляд Джорджа следовал за ним, отчаяние вспыхивало с каждым шагом Макса к тумбочке. Звук выдвигающегося ящика разрезал тишину, за ним — слабый стук сдвигаемых предметов. Потом Макс повернулся обратно с бутылкой смазки, почти полной. Макс не сказал о бутылке ни слова, но его взгляд задержался на ней достаточно долго, чтобы желудок Джорджа скрутило. Это был выбор Кармен — ванильная, мягкая, безопасная. То, что Джордж никогда бы не выбрал для Макса. Макс положил смазку рядом с собой, а потом его пальцы зацепились за пояс боксеров. Наконец-то. Он стянул их, отшвырнул без интереса, и у Джорджа перехватило дыхание. Вид его — член, твердый и налитый, головка влажная и блестящая от предэякулята — был неприличным, разрушительным. Джордж чувствовал себя одновременно благословленным и наказанным за один только взгляд. Рука Макса сомкнулась на себе, медленно, не торопясь, провела раз, другой, размазывая смазку, звук влажной кожи заполнил тишину. Джордж не смог сдержать звук, вырвавшийся из него, — высокий, отчаянный всхлип, пролившийся прежде, чем он успел проглотить его. Тело рвануло вперед, дрожа, раскрытое и ждущее, каждый нерв умолял. Он хотел Макса. Боже, он хотел его сейчас. Хотел внутри так, будто голодал по этому всю жизнь. Вчера, в прошлом году, всегда. Боль была невыносимой, тело кричало о единственном, что мог дать только Макс. И Макс знал. Конечно, знал. Он всегда знал. Этот жестокий, довольный блеск в глазах говорил, что он чувствует потребность Джорджа — сырую, уродливую. Макс снова взял бутылку, двигаясь с бесящей легкостью. Перевернул над ладонью, позволяя смазке стекать медленно, тяжело, прежде чем размазать по члену длинными, нарочитыми движениями. Он работал с собой ленивой точностью, влажное скольжение было неприличным в тишине, но его глаза... глаза не отрывались от Джорджа. Джордж не мог отвести взгляда от того, как кулак Макса скользит вверх-вниз по этой толстой, налитой длине, блестящей от смазки. Но даже глядя на это, он чувствовал жжение взгляда Макса на своем лице, пригвождающего к месту без единого прикосновения. Даже когда не смотрел вверх, он знал. Этот придурок всё еще дразнил его. Когда Макс закончил, он провел рукой по простыне, вытирая излишки, и потянулся вниз. Ладони сомкнулись на ягодицах Джорджа твердо, и он дернул его вперед, притягивая по матрасу, пока бедра Джорджа не уперлись в самый край. Резкий всхлип вырвался из него, когда Макс сместился ближе, просовывая руки под бедра Джорджа и приподнимая. Тело согнулось легко под силой, ноги закинуты на плечи Макса, пока он не оказался раскрытым, беспомощным, голым. Растяжение дернуло остро в бедрах, ноги дрожали от напряжения, грудь вздымалась. И тогда Макс вжался, сокращая последний дюйм между ними. Его член скользнул по члену Джорджа, горячий и скользкий, потираясь вверх по длине, пока оба не легли рядом на живот Джорджа. Толстые, набухшие, сочащиеся предэякулятом на его кожу. Внезапный контакт вырвал звук из горла Джорджа — высокий, рваный, все тело дернулось от шока. Прижатый под Максом, ноги на его плечах, оба члена вместе пульсируют и ноют на его коже — это было невыносимо. Джордж больше не мог. Голова откинулась на матрас, горло открыто, сломанный звук вырвался из него. С ногами, закинутыми на плечи Макса, ему больше не нужно было держать себя открытым, так что руки вцепились в простыни, скручивая, сжимая, цепляясь за них, будто они могли удержать его от распада. Он не хотел этой затянутой жестокости. Не хотел нарочитого, самодовольного темпа, который держал его в подвешенном состоянии. Он хотел того, чего всегда хотел, того, что Макс всегда давал ему в конце. Чтобы его перевернули, вбили в матрас и трахали, пока мир не почернеет по краям. Жестко. Быстро. Безжалостно. Пока мысли не сгорят и не останется ничего, кроме перелома и боли Макса внутри. Эта бесконечная провокация была ничем иным, как пыткой. Каждое движение члена Макса о его, каждая секунда ожидания были новым поворотом ножа, новым толчком к безумию. Джордж дрожал, выжатый, тело предавало его каждым отчаянным движением. Разум сыпался, расплетался. Джордж сломался. Слова вырвались прежде, чем он успел прикусить язык, — сырые, унизительные, голос сорвался на мольбе: — Просто... трахни меня уже. Пожалуйста. Макс рассмеялся, звук разрезал Джорджа. Его член оставался вжат в член Джорджа, горячий и скользкий, где предэякулят размазывался между ними, и потом он начал двигаться. Медленное трение, нарочное, скользящее вдоль него, толчки ровно настолько, чтобы имитировать то, о чем Джордж умолял. Но не давая этого. Пока нет. — Вот так? — протянул Макс, жестокая усмешка вилась в каждом слоге. Его руки гладили бедра Джорджа, лежащие высоко на его плечах, большими пальцами вдавливаясь в напряженные мышцы, будто успокаивая, поглаживая, когда на самом деле он просто удерживал его там, заставляя принимать пытку. Джордж издал звук — полувсхлип, полустон, спина беспомощно выгнулась в дразнящее трение их членов. Пальцы скрутили простыни в узлы, тело дрожало от желания. — Макс, пожа-а-алуйста, — слово вырвалось из него высоким и разбитым, сырым от отчаяния. Бедра дернулись вверх, ловя каждый жестокий толчок, умоляя без стыда. Он дрожал на грани, раздавленный ничем, кроме отказа Макса, нарочитой пытки тем, что давали почти всё. Всё, кроме того, о чем он умолял. Пальцы Макса впились в бедра Джорджа сильнее, сжимая, пока мышцы не задрожали под хваткой. Бедра двигались в медленном, безжалостном ритме, их члены скользили влажно и горячо друг о друга, размазывая предэякулят по животу Джорджа. Каждое движение выбивало очередной сломанный звук из горла Джорджа — разбитый, нуждающийся. — Как красиво ты умоляешь, — пробормотал Макс, слова сочились хрипотцой. Губы скривились в жестокой полуулыбке, когда он снова потерся их длинами друг о друга — неторопливо, смакуя каждую дрожь тела Джорджа под собой. А потом бедра толкнулись чуть жестче, чуть резче, прежде чем снова вернуться к этому мучительному темпу. — Так и хочется оставить тебя вот так навсегда, — пробормотал он, слова сочились темным обещанием, пока большие пальцы гладили почти успокаивающе по дрожащим бедрам Джорджа. Это была не просто провокация. Это было обладание — жестокое и интимное. Оно оставляло Джорджа дрожащим, легким, голова плыла, мир накренялся по краям. Потому что он почти верил. Верил, что Макс может оставить его так навсегда. Раскрытым, прижатым, с членом, беспомощно истекающим на собственный живот, задыхающимся под руками Макса. Верил, что может жить в этой агонии, отчаянный и нуждающийся, удерживаемый под руками Макса, пока от него не останется ничего, кроме желания. Он соскальзывал. Он чувствовал это по тому, как комната расплывалась по краям, как тело больше не принадлежало ему, а стало чем-то податливым и невесомым под руками Макса. Каждое трение их членов, каждое сжимающее до синяков давление на бедра тянуло его вниз, вниз, вниз. Но Макс не дал ему уплыть. Его рука поймала челюсть Джорджа, задирая голову, пока синие глаза не прорезали туман. Хватка Макса жгла, приземляя, и голос был низким, но достаточно острым, чтобы разрезать пелену. — Не отпускай пока. Джордж моргнул, ошалело. Дыхание срывалось мелкими толчками, грудь вздымалась часто, но приземляющая тяжесть руки Макса вернула его обратно. Он сглотнул с усилием, пытаясь сфокусироваться, пытаясь удержаться за огонь во взгляде Макса вместо той мягкой темноты, что манила на краях сознания. — Смотри на меня, — повторил Макс тише, большой палец раз провел по его челюсти. Почти нежно, но не совсем. Это было не утешение; это был контроль. Якорь, удерживающий Джорджа от того, чтобы соскользнуть. И Джордж подчинился, глаза вцепились в него, отчаянно пытаясь удержаться. Потому что Макс попросил. Потому что Макс сказал. Потому что Джордж всегда так делал. — Держи свои красивые глазки на мне, — пробормотал Макс, и слова ударили Джорджа как клеймо, прожигая насквозь. Потом Макс отпустил его подбородок, потянувшись назад к подушкам. Движение заставило бедра Джорджа вжаться выше в его грудь, складывая почти пополам. Напряжение остро впилось в бедра, тело изогнутое, раскрытое, беспомощное под весом Макса. Руки заметались в поисках опоры, вцепились в толстые мышцы бицепсов Макса, ногти впились, когда сломанный всхлип вырвался из горла. Макс задвинул подушку под его голову с нарочитой заботой, устраивая его там, будто размещал именно так, как хотел. Потом, с грубой нежностью, убрал влажные волосы с его лба, зачесывая назад, — жест почти нежный в своей интимности. Беспощадная синева Макса скользнула по его лицу, и рука последовала за ней, пальцы очертили край щеки в мимолетной ласке, которая почти чувствовалась нежной. Почти. Потом прикосновение изменилось. Ладонь скользнула ниже, смыкаясь на горле Джорджа. Дыхание Джорджа сбилось, резкий всхлип вырвался, когда хватка Макса усилилась ровно настолько, чтобы напомнить, кто держит поводья. Большой палец вдавился в твердый выступ кадыка, медленно потирая, чувствуя бешеный пульс под кожей. Не удушение. Просто присвоение. Собственничество, завёрнутое в прикосновение. Предупреждение, замаскированное под ласку. Прижатый так, горло в руке Макса, Джордж не мог отвести взгляд. Не когда Макс сказал смотреть. Глаза Джорджа затуманились, стеклянные и влажные, умоляющие без слов, прежде чем звук вообще сорвался с губ. Горло двинулось под ладонью Макса, слово соскользнуло с губ такое тихое, что почти ничего. — Пожалуйста. Большой палец Макса продолжал гладить бешеный пульс на его горле — медленно, нарочито, будто смакуя панику и желание, пульсирующие там. Он низко гудел в груди, задумчиво, почти забавляя, глаза пили Джорджа. Грудь Джорджа дернулась. Губы задрожали, желание разрывало его на части. Он попробовал снова, слово сырое и сломанное, выплеснулось громче в этот раз: — Макс, пожалуйста... Это было жалко. Голос истончился в нитку, тело дрожало в хватке Макса, умоляя единственным способом, который знал. И рука Макса только сильнее вжалась в его горло. Большой палец Макса протащился от горла к щеке Джорджа — обманчиво нежное прикосновение — прежде чем он наклонился ниже. Вес вжал Джорджа глубже в матрас, складывая туже, делая невозможным думать о чем-то, кроме неизбежности того, что он приближается. Руки Джорджа соскользнули с твердых вздутий бицепсов Макса, дрожа, карабкаясь выше, через плечи, вверх по твердой и толстой линии его шеи. Пальцы сомкнулись там, вцепились. Губы приоткрылись прежде, чем губы Макса вообще коснулись его, — отчаянные и ждущие, готовые быть взятыми. И когда их рты встретились, звук, который издал Джордж, был рваным — полувздох, полукапитуляция, будто Макс украл сопротивление прямо из его легких. Он открылся мгновенно, впустил Макса, позволил взять, целуя в ответ с голодом, заточенным до остроты лезвия всем этим подразниванием, всем этим невыносимым ожиданием. Поцелуй разбился, прежде чем успел стать устойчивым. То, что началось как капитуляция, скрутилось в остроту, рот Макса врезался в его —  в бешенстве зубов и языка. Джордж всхлипнул в него, цепляясь за затылок Макса, будто мог удержать себя в равновесии, но Макс уже пожирал его, утаскивая под воду. Потом рука Макса скользнула обратно вниз, с щеки снова на горло - в этот раз без претензий на нежность. Пальцы сомкнулись твердо вокруг шеи, вжимая его обратно в подушку, большой палец гладил бешеный пульс. Дыхание Джорджа перехватило, пойманное у рта Макса, каждый звук тонул в поцелуе. Он открылся шире, позволил поглощать себя, грудь дрожала, будто тело застряло между мольбой и разрушением. Макс пожирал его, целуя жестче, хватка на горле неослабевающая. Он держал его там, прижатым и почти без воздуха. Бедра Макса давно замерли, но без воздуха в легких Джордж чувствовал, что плывет, невесомый, паря где-то между агонией и блаженством. Бедра безумно дрожали там, где были закинуты на плечи Макса, каждая мышца напряжена, и разбитый стон выплеснулся в рот Макса. И тогда Макс разорвал поцелуй — влажным, грязным движением губ, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Хватка на горле ослабла, наконец позволяя втянуть рваный, отчаянный вдох. Но облегчение длилось не дольше удара сердца. Выдох Джорджа сбился, когда он почувствовал горячее давление головки члена Макса, упершейся в его дырочку, — влажное и неумолимое. Больше никаких дразнящих, ленивых движений, созданных, чтобы мучить его. Макс приставил и толкнулся. Толстая головка растянула его, зацепилась за тугое кольцо мышц, заставляя раскрыться шире, шире, пока с разрушительным «чвак» головка не проскользнула внутрь. Джордж вскрикнул, голос сорвался, звук разорван между болью и отчаянным облегчением. Жжение прожгло глубоко, острое, достаточно, чтобы ранить, но он вцепился крепче, ногти впились в плечи Макса, пока тело предавало его, уже трепеща вокруг вторжения. И Макс не дал ему двинуться. Руки держали крепко, удерживая Джорджа точно там, где он хотел, не оставляя места для бегства. Не то чтобы Джордж хотел бежать. Макс не торопился. Он толкался медленно, устойчиво, безжалостно, заставляя тело Джорджа уступать, растягиваться для него, принимать каждый дюйм. Ногти Джорджа процарапали вниз по плечам Макса, оставляя злые красные полосы, голова откинулась на подушку, когда сдавленный крик вырвался из горла. Каждый нерв горел, каждая мышца дрожала от жжения того, как его медленно раскрывали. Грудь вздымалась, легкие сбивались от усилия втянуть воздух. А Макс смотрел. Синие глаза впились в его лицо, выпивая каждую вспышку боли, каждую дрожь удовольствия, каждое движение губ, когда еще один дюйм входил внутрь. Взгляд был острым, неумолимым, голодным — будто распад Джорджа был единственным, что стоило видеть. — Блять, — выдохнул Джордж, голос сорвался, тело беспомощно трепетало вокруг толстого вторжения. Ноги тряслись на плечах Макса, бедра напряжены, но Макс только вжимал его сильнее, удерживая согнутым, удерживая открытым. Растяжение было восхитительно невыносимым, и Джордж цеплялся за него, цеплялся за огонь, за боль, потому что Макс смотрел на него так, будто это было всем. Будто его распад был священным, будто Джордж, разваливающийся на его члене, был самым красивым зрелищем, которое он когда-либо видел. Когда Макс вошел до конца, он замер. Растяжение было жестоким, наполненность — сокрушительной, и легкие Джорджа сбились, пока он пытался дышать вокруг этого. Макс не двигался, просто держал его там, заставляя чувствовать каждый дюйм, принимать, тонуть в этом. Его руки медленно скользнули по бедрам Джорджа, ладони гладили дрожащие мышцы долгими, нарочитыми движениями. Прикосновение было обманчиво мягким — жестоким контрастом тому, как он только что раскрыл его. А потом Макс опустил голову, поворачиваясь, чтобы вжимать влажные, открытые поцелуи вдоль внутренней стороны бедра Джорджа. Один за другим. Медленные. Почти благоговейные. Это чувствовалось как поклонение, и Джордж ненавидел, насколько хуже это делало всё остальное. Скольжение рта Макса, тепло его дыхания... ничто из этого не помогало ему успокоиться. Если что, это заставляло голову кружиться быстрее, туманнее, толкало глубже под воду. Потому что Макс любил его длинные ноги, всегда любил, и чувствовать это сейчас, вплетенное в его жестокость, оставляло Джорджа сломаным. Раскрытый, набитый до отказа и целованный как подношение, разум Джорджа треснул по краям. Тело тряслось от противоречия, пойманное между острым жжением наполненности и головокружительной дымкой обожания. И чем больше Макс целовал его, тем сильнее это ломало его, пока Джордж не перестал различать поклонение и падение. Рот Макса двинулся выше, оставляя новые влажные, открытые поцелуи вдоль внутренней стороны бедра Джорджа — каждый медленнее, грязнее предыдущего. зубы скользнули по коже, дыхание горячее, и между поцелуями приходили слова. Низкие, грубые, вырванные прямо из груди. — Так хорош для меня. Джорджа пробрала дрожь, кулаки скрутили простыни, голова откинулась, когда похвала ударила сильнее любого толчка. Тело сжалось вокруг толстого растяжения внутри, будто пытаясь доказать это. Еще один поцелуй — влажнее в этот раз, прямо во впадину бедра. — Такой красивый с моим членом в тебе. Слова упали остро — похвала с краем унижения, и Джордж сломался на стоне, бедра задрожали сильнее. Жар прострелил его, стыд и удовольствие переплелись так туго, что невозможно было сказать, где кончается одно и начинается другое. Макс рассмеялся ему в кожу — звук темный, вибрирующий сквозь кости Джорджа. Его рука скользнула вверх, сжимая внутреннюю сторону бедра Джорджа — сильно, собственнически, — прежде чем снова вжать его в матрас. Он навис над ним, грудь касалась груди Джорджа, когда поймал его челюсть. — Скажи, что ты мой, — пробормотал Макс, большой палец вдавился в подбородок Джорджа, пока губы не приоткрылись. — Скажи это. Дыхание Джорджа сбилось, зрачки расширились до предела, комната поплыла вокруг. Горло дернулось, пытаясь проглотить слово, но хватка Макса только усилилась, удерживая на месте. — Мой, — повторил Макс, жестче теперь, склоняясь достаточно близко, чтобы Джордж мог попробовать его дыхание. — Скажи это. Или я не буду тебя трахать. Всхлип вырвался из Джорджа, тело предало его отчаянным сжатием вокруг члена Макса. — Я... я... — голос сломался, жалкий и сырой — Твой. Макс врезался в его рот — зубы и язык, грубо и присваивающе. Поцелуй был коротким, но не менее разрушительным. Когда Макс отстранился, его голос стал еще темнее, тяжелый от жестокой похвалы. Ногти Джорджа впились в плечи Макса, прочерчивая красные линии по коже, скользкой от пота, каждая дрожь в теле выдавала, как глубоко он ушел. Макс склонился ближе, рот коснулся уха Джорджа, дыхание горячее и безжалостное. — Скажи это снова. И потом его бедра качнулись — медленно и разрушительно, входя глубже, втираясь глубоко, пока спина Джорджа резко не выгнулась с подушек. Сдавленный крик вырвался из него, сырой и сломанный, голова откинулась, пока тело подчинялось прежде, чем рот успел. Макс низко простонал, смакуя это, глаза впились в разрушенное лицо Джорджа. — Скажи это, — пробормотал он, толкаясь снова, острее в этот раз. — Скажи, что ты мой. Голова Джорджа упала назад, горло натянуто под рукой Макса, каждый толчок вырывал рваные звуки, пока он не превратился в сплошной пот и дрожащие мышцы. Тело сдалось раньше, чем разум успел догнать, и слово соскользнуло с губ без разрешения, размытое пеленой, поглощающей его целиком. Джордж всхлипнул, голос сломался, когда слово вырвалось снова — беспомощное: — Твой... Звук разбился между ними, и Макс проглотил его поцелуем - жестоким, присваивающим, будто хотел проглотить это признание целиком и оставить себе. Нехватка воздуха и ровные толчки Макса тащили Джорджа ближе к краю, чем когда-либо, каждый нерв горел, каждый вдох был битвой. Губы приоткрылись шире, беспомощно, освобождая больше места для рта Макса, их языки скользили друг по другу в грязном, отчаянном столкновении. Джордж простонал в поцелуй — высоко, сломанно, живот сжался, дырочка трепетала, сжимаясь вокруг толстой длины внутри. Реакция вырвала гортанный звук из груди Макса — острый, голодный. Хватка Макса на его горле усилилась, сжимая сильнее, перекрывая воздух, пока легкие Джорджа не закричали. Он отпускал ровно настолько, чтобы Джордж мог втянуть рваный, жалкий глоток воздуха, прежде чем снова сжать руку, перекрывая его, играя с его дыханием, будто оно принадлежало ему. Ритм не сбивался ни на мгновение, бедра двигались резко, вбиваясь в него с жестокой точностью, каждый толчок врезался в простату, пока искры не взрывались за глазами. Джордж дрожал под ним, бедра тряслись всё сильнее, пальцы впивались в плечи Макса. Его разрушали, трахали в матрас, раздевали до голого звука и отчаянной борьбы за воздух, сводили к мокрым звукам кожи и жестокому ритму члена Макса внутри него. И Макс упивался этим. Пожирал каждый всхлип, каждый стон, каждое отчаянное сжатие вокруг себя. Его рука на горле Джорджа сжималась и отпускала, сжималась и отпускала, каждый жестокий ритм в такт вбивающимся толчкам, которые оставляли Джорджа разрушенным, дрожащим, пойманным между экстазом и краем коллапса. Джордж сумел выдавить слова между рваными вдохами, голос заплетался, сломанный о губы Макса: — Я близко, — всхлипнул он, губы коснулись губ Макса. — Так близко. Бедра Макса рванули вперед, толчок острый, нарочитый, вырывая стон из груди Джорджа. Ответ пришел такой же жесткий: — Нет. Джордж зарыдал в этот отказ, стоны разбивались в жалкие маленькие всхлипы. Тело тряслось, член истекал на живот, пока он пытался держаться. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умолял он, голос разрушенный, тонкий как бумага. — Так близко, пожалуйста... Рука Макса на его горле сжалась сильнее, а член вбивался жестче, глубже, вколачивая его в матрас. — Я сказал нет. Это жгло. Член пульсировал, болезненно твердый, каждый удар крови как огонь под кожей. Он ныл, истекал так сильно, что казалось, он уже кончает, влажный жар размазывался по животу. Но он не сломался. Проглотил это, заставил себя держаться, подчиняться. Потому что Макс сказал нет. Мышцы дрожали от напряжения, но он держал себя прямо там, на краю, тело кричало, пока разум цеплялся за приказ Макса как за закон. И Макс не давал ему пощады. Он продолжал вбиваться в него — жестокий, неумолимый, каждый толчок вколачивался до конца, терзая простату, пока зрение Джорджа не побелело по краям. Дыхание вырывалось рваными всхлипами, сдавленное рукой Макса на горле, грудь напрягалась, будто он тонул в удовольствии, слишком остром, чтобы выжить. Рука Макса отпустила горло Джорджа, скользнула вниз по груди, едва касаясь влажной от пота кожи, пока не опустилась низко на живот. Кончики пальцев очертили нежную кожу прямо над членом Джорджа, обводя, дразня, заставляя мышцы дергаться под прикосновением. Джордж всхлипнул — звук тонкий, разрушенный. Глаза распахнулись, широкие и безумные. — Нет, — прошептал он, голос сломался, грудь вздымалась. — Пожалуйста... Макс, пожалуйста... Не умоляя кончить, а умоляя не кончать.  Потому что Макс сказал нет. — Тш-ш, — пробормотал Макс, мягкий тоном, но безжалостный в намерении. Потом его рука скользнула ниже и твердо сомкнулась на члене Джорджа. Джордж вскрикнул, голова врезалась в подушку, когда член дернулся в кулаке Макса. Предэякулят выплеснулся тяжелыми толчками, смачивая руку Макса почти мгновенно, стекая по животу Джорджа. Каждое медленное движение вырывало новый всхлип из горла, тело дрожало так близко к краху, что казалось, он вот-вот вспыхнет. Но он держался, цеплялся за послушание, будто это было единственным, что удерживало его от падения. — Моя хорошая девочка, — пробормотал Макс, голос острый и мягкий одновременно, похвала темным и теплым сворачивалась в груди Джорджа. Его рука двигалась медленно, нарочито, вытягивая больше влаги из головки, размазывая по налитой длине. — Ты не кончишь. Джордж зарыдал — звук надламывающийся, слезы жгли уголки глаз. Тело умоляло освободиться, бедра беспомощно дергались в руку Макса, но он сдерживал себя, давясь болью. Он не кончит. Не мог. Потому что Макс так сказал. Макс продолжал двигаться, неумолимый, его член вбивался глубоко каждым толчком, пока кулак медленно и жестко двигался по длине Джорджа. Ритм был безжалостным, ровным и наказывающим, но разрушительно хорошим. Пытка и благословение одновременно. Джордж дрожал под этим, разрушенный желанием, его член истекал бесконечно, но он всё не кончал. Не мог. Потом Макс отстранился. Его рука оставила член Джорджа и вместо этого скользнула вниз, подхватывая под колени. Он задрал их выше, складывая Джорджа плотнее, раскрывая сильнее, пока бедра снова не врезались в него с жестокой силой. Темп ускорился, толчки жестче, острее, вбивались глубоко, пока Джордж не закричал — голос сорванный, сырой. — Не прекращай трогать свой красивый член, — приказал Макс, острый и нежный одновременно, слова — команда, не терпящая отказа. Джордж всхлипнул, но подчинился. Потому что всегда подчинялся. Дрожащая рука обхватила себя, надрачивая в отчаянных, грязных движениях, которые с трудом поспевали за жестоким ритмом Макса. Удовольствие было невыносимым, белым калением, сжигающим его заживо изнутри. Каждый нерв кричал, пока вбивания врезались прямо в простату, рука скользкая и неверная на члене. Хватка срывалась, соскальзывала, но голос Макса снова был рядом: — Не останавливайся. И Джордж не останавливался. Не мог. Он рыдал насквозь, продолжая надрачивать, продолжая выдаивать из себя больше влаги, пока Макс вколачивал его в матрас, разнося на части изнутри наружу. Макс тоже не останавливался. Пока его темп не сорвался в что-то быстрое и отчаянное, пока он наконец не излился внутрь Джорджа. С гортанным стоном, заливая того белым, наполняя до краев. Джордж простонал от внезапного жара, тело сжалось туго, острый край разрядки врезался в него. Он был прямо там, дрожал на грани, готовый упасть вместе с ним. Но Макс сказал нет. Так что он не упал. Макс продолжал двигаться, втирая свою разрядку глубже, влажные звуки заполняли комнату, пока он снова и снова трахал свою сперму в Джорджа. Каждый толчок растягивал отголоски дольше, удерживал его в тумане собственного пика, выдаивая последнюю каплю, пока Джордж дрожал под ним, натянутый и отчаянный, его член истекал всё больше и больше. Паника скрутилась в груди Джорджа — сырая, острая. Голос сорвался, когда она выплеснулась наружу, безумная, почти рыдание: — Макс... — он вцепился в него, ногти впились в скользкую кожу. —Хочу кончить на твоем члене, пожалуйста, пожалуйста... Еще один жесткий удар оборвал его, сила выбила воздух из легких. Джордж всхлипнул, глаза закатились, когда Макс вогнал себя до упора и замер там, грудь вздымалась, дыхание неровное. — Ты не кончишь, — выдавил Макс, голос жесткий, сломанный по краям собственной разрядки. Джордж всхлипнул, надрачивая себе дрожащей, скользкой рукой, тело тряслось от усилия сдержаться. Голос истончился до нитки, умоляя без стыда теперь: — Макс, пожалуйста... Слова разбивались в горле — разрушенные, унизительные, но это было всё, что у него осталось. Всё, что он мог дать. Макс оставался погруженным глубоко, член внутри, втирался в Джорджа, будто хотел сплавить их вместе. Одна рука метнулась вниз, накрывая дрожащий кулак Джорджа, обхвативший его собственный член. Хватка Макса была твердой, заставляя руку Джорджа двигаться, таская вверх-вниз с безжалостной точностью, пока он не начал надрачивать себе быстро и жестко. Джордж разлетелся на части. Слезы, которые он сдерживал, наконец прорвались, горячими ручьями потекли по щекам, пока рыдания вырывались из него острыми маленькими всхлипами. Все тело выгнулось с матраса, безумно дрожа. — Пожалуйста, — умолял он, голос разрушенный. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Мольба трескалась каждый раз — убогая, неприкрытая, срываясь с губ, будто больше ему не принадлежала. Он пропал, потерян, расплетался в руках Макса. И Макс смотрел на это всё. Держал его открытым, держал устойчивым, вбивая член глубоко и заставляя кулак двигаться быстрее, жестче, выдаивая больше влаги каждым движением. Он питался слезами, разрушенными криками, тем, как член Джорджа беспомощно дергался в его хватке. Разбивая его на части дюйм за дюймом. Удерживая прямо там. На краю. Потом рука Макса замерла. И вместе с ней рука Джорджа застыла тоже - пойманная в его хватке, трение оторвано так внезапно, что казалось, все тело дернулось от потери. Удовольствие исчезло мгновенно, оставляя только сырую боль, пустое жжение отказа. — Нет, — повторил Макс, слово безжалостное. Глаза Джорджа метнулись к нему —мокрые, отчаянные, разрушение вырезано в каждой дрожащей линии лица. Губы приоткрылись, дыхание тряслось, когда слово треснуло, вырываясь из него: — Нет? Макс склонился, жар его тела придавил, их рты почти коснулись, достаточно близко, чтобы Джордж мог попробовать его, достаточно близко, чтобы обещать облегчение. Джордж приоткрыл губы инстинктивно, ожидая поцелуя, приказа, чего угодно. Но рот Макса лишь скользнул мимо его губ. — Нет, — прошептал он снова, мягче на этот раз — финальный и разрушительный. Джордж разлетелся на части, рыдания рвали его острыми маленькими всхлипами, звук распадался во что-то маленькое и жалкое, как скулеж раненого зверя. Грудь схватило, каждый вдох рваный, потому что он знал. Боже, он знал, что это значит. Макс собирался оставить его вот так. Он чувствовал это — жестокий финал. Макс получил, что хотел, взял свою месть, и теперь уйдет. Он оставит Джорджа открытым и разрушенным, дрожащим, отчаянным, отвергнутым. И всё еще влюбленным. Джордж даже не осознал, что слова сорвались, пока звук их не разбил воздух, вырванный прямо из груди: — Не уходи, — зарыдал он, голос расплетался в скулеж, в крик. — Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста, не уходи. Макс... не уходи. Макс... Макс небрежно вытер руки о простыни, потом склонился, обеими ладонями обхватывая лицо Джорджа. Большие пальцы провели по влажной коже, пока он шептал — низко, ровно, будто мог зашить панику обратно: — Тш-ш, малыш. Успокойся. Но Джордж не мог. Он затряс головой безумно, губы дрожали, всё еще бормоча, всё еще умоляя, паника выплескивалась изо рта без остановки, будто он тонул в ней: — Не уходи, не уходи, не... пожалуйста... — Я не уйду, — сказал Макс тверже теперь, пытаясь успокоить. Голос нёс вес уверенности, но это не помогало. Слова отскакивали от безумных рыданий Джорджа, грудь вздымалась с каждым разбитым звуком. Руки впились в плечи Макса, цепляясь с отчаянной силой. Ногти врезались глубоко, оставляя острые полумесяцы на коже, пока Макс не зашипел от боли. Но Джордж не отпускал. Он сжимал сильнее, будто единственный способ удержать Макса — это отметить его, держаться, пока тело не сдастся. И Макс позволил. Лицо близко, дыхание смешано, удерживая щеки Джорджа устойчиво, даже когда тот дрожал и рыдал. — Я не уйду, — попытался успокоить он снова. — Я не уйду. Я обещаю. Обещаю, малыш. Слова Джорджа наконец сбились, безумные мольбы растворились в разбитой тишине. Веки дрогнули и опустились, ресницы мокрые, грудь вздымалась, будто каждый вдох мог разорвать его на части. То, что соскользнуло с губ, было маленьким, хрупким, шепотом, треснувшим по краям: — Спасибо, — выдохнул он, слоги дрожали. — Спасибо, спасибо... Макс склонился ближе, прижимаясь ртом к губам Джорджа, потом к щеке, потом прямо под опухший глаз, где всё еще держались слезы. Каждый поцелуй был твердым, приземляющим, созданным, чтобы удержать. — Я не уйду, — снова пробормотал Макс, голос низкий, но уверенный, обещание, вдавленное в кожу Джорджа так же, как и в уши. Джордж вздрогнул, дыхание сбилось, тело всё еще дрожало, но тише теперь, мягче, хватка ослабла на коже Макса. — Спасибо, — прошептал он снова, разбито и благоговейно, будто присутствие Макса было единственной милостью, оставленной ему.