Четвёртый этаж

Пролог. На стене подъезда, сразу за бронированной дверью, несмываемым маркером было выведено: «Здесь живет Ветеринар. Лечит людей и скот. Плата: еда, патроны, информация. Не входи с оружием. Если ты заразен — уйди и застрелись сам, чтобы я не тратил на тебя пулю». Под надписью стояла корявая, но четкая подпись: Гера. Гера стоял на лестничной клетке четвертого этажа и смотрел вниз, в пролет. Там, тремя этажами ниже, кто-то скребся. Звук был ровным, механическим, как будто собака грызет кость, но слишком ритмичным для бешеного. Просто существо, потерявшее человеческий облик, застряло в парадной и теперь, по крупицам тупея, пыталось выполнить последнюю команду поврежденного мозга: «Иди домой». Восемнадцать ему было, когда это началось. Теперь двадцать один. Три года. Целая жизнь. В его четырехкомнатной квартире на Алтушке пахло сеном, куриным пометом и отваром ромашки. В бывшей детской, самой солнечной комнате, под самодельными лампами (он выменял три упаковки антибиотиков на пару старых автомобильных аккумуляторов и инвертор) зеленел огород. Помидоры черри, перец, укроп. На балконе, затянутом армированной пленкой, в клетках возились кролики. Куры сидели на шкафах в спальне, а в ванной, где он специально разобрал часть стены, чтобы вывести вентиляцию, жили три козы. Точнее, козел и две козы. Как он их затащил на четвертый этаж — история темная. Соседи с пятого, которые тогда еще были людьми и пытались устроить «общину», просто подарили ему их, лишь бы он их принял к себе, потому что от коз воняло, а кормить их в той общине было нечем. Через неделю община на пятом сожрала сама себя. В прямом смысле. Бешенство не та болезнь, которую лечат разговорами о морали. Сначала грызутся, потом заражаются, потом жрут. Процесс долгий, мучительный и мерзкий. Гера прислонился лбом к холодному стеклу. За окном была трасса. Окна выходили на родной район. СВАО. Серые коробки домов, кривые улицы, брошенные машины. Внизу, у подъезда, валялся скелет велосипеда. Раньше тут ездили на работу, в метро, в магазины. Теперь магазины были пусты. Он сам вынес оттуда всё ценное еще в первую неделю. Тогда он понял главное: власть, политика, новости по телевизору — всё это исчезло в тот момент, когда первые бешеные собаки вырвались из какого-то приюта. Говорили, это была диверсия. Кому-то очень хотелось дестабилизировать Москву перед большими торгами. Собаки были не просто бездомными. Они были подопытными. Лаборатория под приютом. Подпольная. Кто-то хотел создать биологическое оружие на основе вируса бешенства, но что-то пошло не так. Ирония. Теперь тут был просто мир, где за пачку парацетамола могли убить. Глава 1. В свои шестнадцать он экстерном окончил школу и поступил в Тимирязевскую академию. Ветеринар. Идиотский выбор для зумера из Алтуфьево, как тогда говорили его подружайники. Теперь этот выбор значил всё. Когда начался ад, он знал, что антибиотики широкого спектра — это золото, а вакцины от столбняка — платина. Он не брал дорогие витамины и бесполезные бинты. Он брал «Цефтриаксон», «Амоксициллин», лидокаин, системы для переливания, капельницы, шприцы. Цефтриаксон парень наверное сгреб во всех аптеках. Он вскрывал аптеки не как мародер, а как профи. Две спортивные сумки, четкий список, никакой паники. Легкий стук в дверь. Не в ту, что вела в подъезд, а в ту, что вела на черную лестницу, к мусоропроводу. Гера бесшумно снял с предохранителя помповик (выменял у военных на блоке за то, что вылечил их собаку от банальной инфекции). Подошел к двери, посмотрел в глазок. — Чего? — спросил он устало. — Гера, это я, Пашка с третьего. Слышь, там мужики с Алтуфьевского пруда пришли. Говорят, у них бабу свою зараженную покусали. Хотят, чтоб ты глянул. Могут заплатить. Аккумулятор принесли. Гера вздохнул. Взгляд его серых глаз остался скучающим. «Хоть бы хны» — так говорила мать про его характер, когда он был мелкий. Ее уже три года как нет. Соседи сожрали. — Пусть оставят бабу у подъезда, а сами отойдут на пятьдесят метров. Я спущусь, гляну. — Гера, она ходить не может, — заныл Пашка. — Тем более. У подъезда, на асфальте. Если у нее перелом, я помогу. Если она уже с температурой и в поту — я ее пристрелю, чтобы не мучилась. Передай им это сразу. Пусть решают. Тишина. Потом шаги вниз. Гера прошел на кухню, налил себе воды из пятилитровой бутыли (бегал на крышу, собирал дождевую, фильтровал самодельным фильтром). Посмотрел на карту Москвы, висящую на стене. Алтуфьевское шоссе, Бибирево, Лианозово. Везде одно и то же. Он планировал уйти. Давно. На сто пятидесятый километр, в Московскую область, где есть земля, леса, где можно спрятаться от этой каменной клетки. Но где гарантия, что там лучше? Сельское хозяйство ценится до ужаса. Там за мешок картошки режут друг друга. А здесь у него бетон. Четвертый этаж. Бешеный не пробьет бетон. Они тупы, они бьются лбом в стены, пока череп не треснет, но бетон им не по зубам. Здесь у него козы, куры, тепло. Здесь он король этого маленького вертикального мирка. Внизу хлопнула дверь подъезда. Он выглянул в окно. Трое мужиков тащили женщину. Положили на асфальт у самой двери и отошли к обгоревшему остову «Логана». Гера неторопливо натянул высокие резиновые сапоги, перчатки, строительные очки (капли крови и слюны — главные враги) и респиратор. Взял рюкзак с медикаментами и спустился. Женщина была в сознании. Лет сорока. Глаза бешеные, но не от вируса — от боли. Левая рука висела плетью, разорванная выше локтя. Гера присел на корточки в метре от нее. — Слышишь меня? — спросил он. Голос сквозь респиратор звучал глухо. — Ага... — прохрипела она. — Кто кусал? — Сосед... он утр... утром с ума сошел... — Сколько времени прошло? — Часа три... Гера посмотрел на рану. Кровь темная, венозная, но без характерного гнилостного запаха, который появляется через шесть-восемь часов, когда вирус активируется. Он достал фонарик, посветил в зрачки. Реакция есть. — Ты везучая, — сказал он, вставая. — Если бы не притащили сразу, через пять часов я бы тебя просто пристрелил. Он крикнул мужикам: — Эй! Тащите носилки. И тащите плату вперед. Аккумулятор и банку тушенки. И запомните: если она начнет чесаться, биться в конвульсиях или у нее поднимется температура, я ее выкину с четвертого этажа. И вас следом. Понятно? Мужики закивали. В их глазах не было злобы. Было что-то другое. Уважение? Страх? В этом новом мире он был единственным, кто знал, что такое «асептика» и «антибиотики первого поколения». Он прооперировал её прямо на кухне, на столе, застеленном клеенкой. Рану промыл хлоргексидином (запас бездонный), наложил швы (научился сам, по видео с ютуба, которое скачал на ноутбук в первый день, благо электричество ещё было), вколол тройную дозу антибиотика. Женщина потеряла сознание от болевого шока, но это и к лучшему. Мужики ушли, оставив плату. Аккумулятор. Старенький, но живой. Гера подключил его к системе, довольно хмыкнув. Теперь можно еще неделю не включать генератор, экономить бензин. Ближе к вечеру он залез на крышу. Там, в будке техэтажа, стояли колонки. Огромные, советские, от старого ДК, который снесли. Он притащил их сюда полгода назад, подключил к плееру и старому автомобильному усилителю. Это была его гениальная стратегия. Если орда бешеных (он называл их «психами») скапливалась в районе и начинала угрожать его запасам, он включал музыку. На полную катушку. Металл, панк-рок, что погромче. Психи сбегались на звук, как мотыльки на свет, и собирались у подъезда, ломясь в стены. А Гера, стоя на крыше с биноклем, смотрел, как эта серая масса колышется внизу. Потом, когда их становилось слишком много, он просто выключал звук. Психи тупели, теряли цель и начинали жрать друг друга. Саморегуляция популяции. Проблема решалась без единого выстрела. Но сегодня музыка была не нужна. Внизу, на шоссе, было тихо. Он посмотрел на юго-запад. Там, где центр Москвы. Туда он не ходил. Говорили, что метро превратилось в отдельный мир. Там, глубоко под землей, работают генераторы, там есть порядок, своя политика, свои цари и свои рабы. Ценятся любые электронщики, умеющие чинить платы. Солнечные батареи там на вес золота. Гера мог бы пойти туда. Он умный, у него есть знания. Но он знал, что в таких местах власть быстро портит людей. Там снова начнется то, что было до апокалипсиса — борьба за ресурсы, интриги, предательство. А ему надоело всё это еще в той, прошлой жизни. Он устал от людей еще тогда, когда сдавал ЕГЭ экстерном. Глава 2. Прошла неделя. Женщина, которую звали Лена, пошла на поправку. Температуры не было. Гера держал её в коридоре на раскладушке, не пуская в комнаты с животными. Он кормил её баландой из перловки и козьего молока. Она оказалась неглупой. Смотрела на него с благодарностью, но без подобострастия. В глазах была та же усталость, что и у него. — Ты почему один? — спросила она однажды, когда он менял ей повязку. — А зачем мне кто-то? — Скучно же. — Хоть бы хны, — отозвался он привычной фразой. — Животным не нужны разговоры. Им нужно сено и вода. — А мне? Гера поднял на неё свои серые глаза. Она не отводила взгляд. — А тебе нужно выздороветь и уйти. Я не богадельня. — А если я не хочу уходить? Если мне идти некуда? Те мужики... они меня просто как груз тащили. Если бы ты не взял, они бы меня бросили. — Значит, бросили бы. Такая жизнь. Ты должна мне аккумулятор. Я его уже использовал. Долг закрыт. Выздоравливай. Она замолчала. В ту ночь он проснулся от тихого шороха в коридоре. Схватил ружье, вышел. Лена стояла у двери в ванную, где жили козы, и слушала, как они возятся. — Отойди, — тихо сказал Гера. — Напугаешь — молоко пропадет. — Ты правда один тут всё это... сам? — спросила она, не оборачиваясь. — Правда. — А если бы я была заражена? — Тогда бы я тебя убил. Вон из того ружья. Она обернулась. В темноте коридора её глаза блестели. — Ты странный, Гера. Ты спасаешь людей, но ненавидишь их. — Я не спасаю. Я оказываю услуги. Есть разница. Это рынок. Раньше были деньги, теперь — аккумуляторы и еда. — А если бы у тех мужиков не было аккумулятора? Гера помолчал. — Тогда они бы отнесли тебя в другое место. Или закопали. Я не Бог. Я просто человек на четвертом этаже. Глава 3. — Надпись внизу... «лечит людей и скот». Ты написал это не просто так. Ты хочешь, чтобы к тебе шли. Ты хочешь быть нужным. — Я хочу, чтобы меня не трогали. А надпись — это фильтр. Кто читает и понимает — тот свой. Кто не понимает и ломится с пушкой — тот или труп, или псих. Тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь для пациентки? Она усмехнулась и пошла обратно на раскладушку. Через месяц Лена стала частью его быта. Он не заметил, как это произошло. Просто однажды утром она уже знала, сколько корма сыпать курам, и не боялась доить коз. Она оказалась инженером-проектировщиком, работала раньше в институте рядом с метро «Владыкино». И когда у него сломался инвертор, она починила его паяльником, подключенным к аккумулятору. Они сидели вечером на кухне, пили чай с мятой (росла в теплице). За окном шоссе тонуло в сумерках. Где-то вдалеке горел пожар. На северо-западе, в сторону Дмитровки, иногда стреляли. Жизнь продолжалась. — Гера, — сказала Лена. — А ведь это никогда не кончится. — Знаю. — И что ты будешь делать? Сидеть здесь, пока бетон не рухнет? — Бетон не рухнет. — А я про что. Ты превратился в часть этого бетона. Ты сидишь в своей крепости и смотришь, как мир сходит с ума. А ведь там, — она махнула рукой в сторону области, — там земля. Там можно жить по-настоящему. — Там войны за мешок картошки. — А здесь? Ты сам сказал — рынок. Здесь война за пачку амоксициллина. И ты — главный игрок на этом рынке в радиусе трёх километров. Ты для них — и Бог, и Дьявол. Ты лечишь, но можешь и убить, просто не открыв дверь. Это не жизнь, Гера. Это существование в норе. Он долго молчал. Смотрел на свои руки. Руки ветеринара, которые перевязали сотни ран, зашивали разорванные мышцы, делали уколы и... убивали. Он убивал. И людей, и животных. Когда не было выбора. Когда бешеный сосед лез на него с пеной у рта, он выстрелил ему в голову. И не почувствовал ничего. Хоть бы хны. Это пугало его больше всего. — А если я уйду отсюда, — начал он медленно. — Если мы уйдем... Туда, за сто пятидесятый километр... Что изменится? — Там нет бетона, — просто сказала она. — Там есть лес, речка, земля. Там можно построить дом не в клетке. — А люди? — Люди везде люди. Но там их меньше. И там, если мы будем сильны и умны, мы сможем договориться. — Договориться... — он усмехнулся. — Ты идеалистка, Лена. — Нет. Я просто хочу жить, а не выживать. Чувствуешь разницу? Он почувствовал. Впервые за три года он почувствовал, что в груди что-то шевельнулось, кроме равнодушия. Глава 4. Решение пришло не сразу. Гера был стратегом. Он начал готовиться. Неделями он собирал карты, прокладывал маршруты в обход крупных городов, через леса. Он копил припасы — сухие пайки, семена, инструменты. Лена чинила всё, что могло пригодиться: портативную рацию, солнечную панель, найденную в закрытом магазине «Электроника», старый велосипед с прицепом. Перед уходом он совершил последний обход своих владений. Спустился на первый этаж. В подъезде по-прежнему пахло сыростью и смертью. На стене висела его надпись. Он достал маркер и дописал снизу: «Уезжаю. Лечиться больше не у кого. Не ищите. Гера». Он вышел на улицу. Алтуфьевское шоссе было пустынно. Ветер гонял мусор. Вдали, со стороны метро, доносился странный гул — там, глубоко под землей, всё еще теплилась жизнь, но это была уже не его жизнь. Лена ждала его у подъезда с велосипедом. Сзади, в прицепе, в самодельных клетках, тихо возились кролики и куры. Двух коз они вели на поводках. Третью, самую старую, пришлось зарезать и засолить мясо впрок. — Готова? — спросил Гера. — Готова, — кивнула она. Они пошли на север. Мимо магазина «Пятерочка» с выбитыми витринами, мимо остановки с перевернутым автобусом, мимо школы с заколоченными окнами. Гера шел и чувствовал, как бетонный панцирь, который он носил на себе три года, начинает трескаться. Ему было страшно. Не за жизнь — за то, что там, за сто пятидесятым километром, он снова станет человеком. А он уже забыл, как это. Из подворотни вышли трое. Оборванные, с палками и арматурой. Увидели животных. Глаза загорелись жадностью. — Слышь, пацан, — крикнул один. — Курей оставь и валите. Гера остановился. Посмотрел на них своим усталым, скучающим взглядом. Медленно снял с плеча помповик. Не целясь, выстрелил в воздух. Грохот разорвал тишину улицы. — Валите, — сказал он тихо. — Я не хочу вас убивать. Но если вы подойдете ближе, я вас убью. Мне не привыкать. В его голосе не было злобы. Не было ярости. Была та же усталая констатация факта. Трое переглянулись. В их глазах мелькнуло узнавание. Это же Гера с четвертого этажа. Тот самый ветеринар, что лечил, но мог и убить. Они попятились и скрылись в подворотне. Лена выдохнула. — Это было близко. — Это было обычно, — ответил он. — Пошли. Глава 5. Они миновали эстакаду на 91-м километре МКАД. Город оставался позади. Впереди была Московская область. Леса, поля, полуразрушенные деревни. И надежда, которую Гера боялся впускать в свое сердце. Они нашли место через две недели. Заброшенная ферма за 150-м километром, у самой кромки леса. Дом был старый, но крепкий, с печкой, с подвалом, с небольшим участком земли, огороженным покосившимся забором. Рядом был ручей. Идеально. Гера осмотрел дом. Дерево, не бетон. Уязвимо. Но тихо. Здесь не было орды, не было стрельбы. Только ветер в кронах сосен. — Ну что, ветеринар, — Лена улыбнулась, впервые за долгое время. — Принимай рабочее место. Он оглянулся на клетки с животными, на коз, щипающих траву у крыльца, на кур, разбежавшихся по двору. Потом посмотрел на Лену. — Знаешь, — сказал он, — а ведь они не бесятся. — Кто? — Козы. Куры. Им плевать на апокалипсис. Они просто живут. Едят, спят, размножаются. Единственные адекватные существа в этом мире. Лена засмеялась. — Ты сравниваешь людей с козами? — Я сравниваю коз с людьми. Козы лучше. Она подошла и взяла его за руку. Он не отдернул. Впервые за три года чужое прикосновение не вызвало желания проверить, нет ли у человека температуры. — Гера, — тихо сказала она. — Ты спас меня не за аккумулятор. — Знаю. — И что ты теперь будешь с этим делать? Он посмотрел на заходящее солнце, пробивающееся сквозь ветви. Серые глаза на миг перестали быть усталыми. В них мелькнуло что-то, похожее на... покой. — Жить, — ответил он. — Попробую пожить. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, в стороне Москвы, ухает тяжелый взрыв. Там продолжалась своя война. Там метро жило своей подземной жизнью, там люди убивали друг друга за аккумуляторы и генераторы. Там был хаос, жестокость и насилие без границ и цензуры. А здесь, на сто пятидесятом километре, двое людей и несколько животных начинали строить мир. Без героизма, без пафоса. Просто потому, что больше нечего было делать. Хоть бы хны. Глава 6. На дверях старой фермы висела новая табличка, выжженная паяльником на куске фанеры: «Ветеринарная помощь. Люди и скот. Лекарства в обмен на семена, инструмент или информацию. Убедись, что ты здоров, прежде чем войти». И подпись: Гера и Лена. Внизу кто-то приписал углем: «Спасибо, дядь Гера». Почерк детский. Гера стоял на крыльце, пил чай с мятой и смотрел, как Лена возится с козами. В загоне радостно блеяли козлята. Куры копошились в пыли. Жизнь, черт возьми, продолжалась. Он улыбнулся. Сам того не заметив. *** Рассвет вставал над лесом мутный, сырой. Гера сидел на крыльце, кутаясь в старую армейскую куртку, и смотрел, как туман ползет по земле, цепляется за траву, липнет к забору. Козы уже проснулись и тыкались мордами в калитку, требуя еды. Обычное утро. Таких утр за этот год было больше трехсот. Он поймал себя на мысли, что считает. Раньше не считал. Раньше ему было плевать — сегодня, завтра, через год. А теперь считает. Потому что появилось что-то, что хотелось измерять. Из дома вышла Лена, зевая и поправляя спутанные волосы. Протянула ему кружку с горячим травяным чаем. — Опять не спал? — Спал. — Врешь. Я слышала, ты на крыльцо вышел в четыре. — Козы шумели. — Козы спят в четыре. Люди не спят. Он ничего не ответил. Просто взял кружку, грея озябшие пальцы. Лена села рядом, плечом к плечу. Тепло. Живое. Он уже начал привыкать к этому — к тому, что кто-то есть рядом. И это пугало сильнее, чем любая орда бешеных. — Сегодня пойду в деревню, — сказал он. — К Петровичу. У него корова заболела. Говорят, мастит. — Далеко? — Километров семь. К вечеру вернусь. — Один? — А с кем? Коз с собой брать? Лена помолчала. Потом тихо сказала: — Гера, там... в той стороне, говорят, люди пропадают. Не бешеные. Люди. Банда какая-то шастает. Из-за сто двадцатого километра приходят. — Слухи. — Три раза слухи не повторяются. Он допил чай, поднялся. Посмотрел на неё сверху вниз. Серые глаза всё такие же усталые, но теперь в них появилась какая-то другая усталость. Не та, безнадежная, а та, которая бывает, когда есть что терять. — Я осторожно. Запрись. Если до завтра не вернусь... — Не начинай. — Если до завтра не вернусь, бери коз, курей и уходи на юг. К сто семидесятому километру. Там леса глухие, там тише. — Я без тебя не уйду. — Уйдешь. Ты умная. Она встала, взяла его за руку. Сильно сжала. — Ты тоже умный. Поэтому вернись. Он кивнул. Коротко, сухо. Хоть бы хны. Но когда он шел по тропинке к лесу, он чувствовал её взгляд спиной. И этот взгляд грел сильнее, чем чай. Деревня называлась Старые Пни. Когда-то тут жило человек сто, теперь — от силы два десятка. Выжившие, которые держались вместе, обрабатывали огороды, меняли овощи на патроны у военных, которые изредка проезжали на броневиках по старому шоссе. Гера бывал тут несколько раз — лечил собак, лошадь, даже одного мужика, который поранил ногу пилой. Петрович встретил его у крайнего дома. Старик, лет шестидесяти, с жилистыми руками и вечно прищуренными глазами. — Гера! — обрадовался он. — А я уж думал, не дождусь. Пойдем, покажу животину. Корова стояла в хлеву, тяжело дышала. Вымя распухло, красное, горячее. Гера ощупал, поморщился. — Запустила ты, Петрович. Тут без антибиотиков не обойтись. А у меня с собой только обезбол. — Так сделай что-нибудь! — взмолился старик. — Это ж кормилица. Без неё мы зиму не протянем. — Сделаю. Но плата двойная. — Чего хочешь? — Мешок картошки. И информацию. — Какую? — Кто на сто двадцатом шалит? Петрович крякнул, отвел глаза. — А тебе зачем? — Затем, что мне моя шкура дорога. Говори. Старик почесал затылок, понизил голос: — Люди с той стороны. Из-за Дмитрова. Там, говорят, база какая-то была, военная, разграбленная. Они оттуда оружие тащат. Сильные. Человек двадцать. Приходят, забирают еду, баб. Если кто сдачи дает — убивают. Мы от них в лесу прячемся. — Кто главный? — Кличут Седой. Сам молодой еще, но волосы белые с детства. Жестокий, говорят, зверь. Своих не жалеет, чужих и подавно. — Давно здесь орудуют? — С месяц. Ты это... Гера... ты поосторожней. Ты ж человек видный. Ветеринар. Лечишь всех. Тебя знают. Если они про тебя прознают, что ты тут один с бабой на ферме... — Я понял. Гера достал шприц, ампулы. Сделал корове укол, дал Петровичу порошки. — Три дня поишь этим, утром и вечером. Если спадет опухоль — выживет. Если нет — режь на мясо, пока не пропало. — Спасибо, Гера. Спасибо, родной. — Картошку завтра привезут? — Привезут, обязательно привезут. Глава 7. Обратно Гера шел лесом, а не тропой. Чутье, наработанное тремя годами выживания в городе, вопило: что-то не так. Тишина была какая-то неправильная. Птицы молчали. Даже ветер затих. Он остановился, прислушался. Где-то слева, метрах в ста, хрустнула ветка. Потом еще. Кто-то шел. Не один. Гера бесшумно сошел с тропы, залег в кустах. Достал нож. Стрелять нельзя — звук привлечет остальных. Мимо прошли трое. Все с оружием — два автомата, один обрез. Одеты кто во что, но на лицах одно и то же выражение: сытое, наглое, хищное. У среднего волосы белые-белые, как снег. — ...говорили, ветеран тут есть, — донеслось до Геры. — Лечит всех подряд. Значит, и лекарства у него есть. Антибиотики, морфий. Нам такое надо. — Далеко его хата? — За лесом, у ручья. С ним баба. Говорят, молодая еще. — Баба тоже в хозяйстве пригодится. Гера замер. Внутри что-то оборвалось и упало вниз. Лена. Они знают про Лену. Он лежал в кустах, слушая, как решается его судьба, и впервые за долгое время чувствовал не усталость, а злость. Горячую, липкую, которая поднималась изнутри и застилала глаза. — Седой, — прошептал он, врезая это имя в память. Голоса стихли вдали. Гера поднялся. Ноги не слушались. Он заставил себя идти. Быстро, но осторожно. Надо предупредить. Надо успеть. Он выскочил к ферме, когда солнце уже клонилось к закату. Всё было тихо. Слишком тихо. Козы мычали в загоне — голодные, их не кормили. Куры разбежались по двору. Дверь в дом распахнута настежь. Гера вбежал внутрь, сжимая ружье. — Лена! Тишина. Пусто. Стол перевернут, кружки разбиты, его аптечка разбросана по полу. Лекарства забрали. Все до одной. В спальне он нашел её. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая руками живот. Между пальцев сочилась кровь. — Лена... — голос сорвался. Она подняла на него глаза. Бледная, губы синие. — Гера... ты... ты жив... — Кто? Кто это сделал? — Они... пришли... через час после того, как ты ушел... Я спряталась в подпол... но они нашли... Сказали, что ты им нужен... что ты... лечишь... — Молчи, молчи. Он разорвал на ней рубашку. Рана в животе. Ножевая. Грязная. Кишки не задеты, но кровь... крови много. Очень много. — Лена, слышишь меня? Сейчас будет больно. Я остановлю кровь. — Гера... — она схватила его за руку. — Гера... не надо... они забрали всё... все лекарства... ты не сможешь... — Я смогу. У меня есть заначка. В тайнике под полом в хлеву. Я сейчас, я быстро... Она покачала головой. Слабо, едва заметно. — Не уходи... не оставляй меня... Гера, мне страшно... — Я рядом. Я здесь. Он сидел рядом, держал её за руку, смотрел, как жизнь уходит из неё с каждой секундой. Он ветеринар. Он знал, как это бывает. Знал, что шансов нет. Знал, что даже если бы были лекарства, даже если бы он успел, — рана слишком грязная, слишком глубокая. Но он всё равно ненавидел себя за то, что ушел. За то, что оставил одну. За то, что лечил чужую корову, когда его человек остался без защиты. — Гера... — прошептала она. — Ты не плачь. — Я не плачу. — Врешь... я чувствую... рука мокрая... — Это кровь. — Нет... это ты врешь... ты всегда врешь... хоть бы хны... Она улыбнулась. Последний раз. И глаза закрылись. Глава 8. Он сидел так до утра. Не двигаясь. Не чувствуя ни рук, ни ног, ни времени. Только её холодную ладонь в своей руке. Утром он зарыл её за фермой, под старой березой. Копал долго, руками, потому что лопата сломалась о корни. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Только пустоту внутри, которая была хуже любой боли. Козы орали голодные. Куры бродили по двору. Жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. Как будто Лены никогда не было. Он вернулся в дом. Беспорядок. Разгром. Лекарства пропали. Почти все. Осталось только то, что было в тайнике в хлеву — пара ампул, бинты, йод. На это долго не прожить. Он сел на крыльцо, там, где они сидели вчера утром. Кружки валялись разбитые. Чай давно выдохся. В голове было пусто. А потом, сквозь эту пустоту, начало проступать одно слово. Оно стучало в висках, царапало изнутри, требовало выхода. Седой. Гера поднялся. Зашел в дом, достал из тайника под половицей помповый ружье, патроны, нож. Посмотрел на себя в осколок зеркала, висевший на стене. Серые глаза. Усталые. Мертвые. Но теперь в них было кое-что еще. Ярость. Три дня он готовился. Собрал всё, что осталось из лекарств — не для лечения, для себя. На случай, если его зацепят. Перетащил коз и кур в подпол, оставил им воды и корма на неделю. Если не вернется — выпутаются сами, или сдохнут. Всё равно. На четвертый день он пошел в Старые Пни. Петрович увидел его и побледнел. — Гера... ты чего... на тебе лица нет. — Где они? — голос хриплый, чужой. — Кто? — Седой и его свора. Где их искать? — Гера, не ходи. Их много. Они тебя убьют. — Петрович, — Гера достал нож, покрутил в руке. — Я не прошу. Я спрашиваю. Где? Старик сглотнул. Понял, что перед ним не тот спокойный ветеринар, который лечил коров. Перед ним зверь. — На старой заправке, за лесом. У них там база. В здании кафе. Гера... послушай... у них заложники. Людей из соседних деревушек собирают, в рабство. Ты один не справишься. — А мне никто и не нужен. Он ушел, не обернувшись. Заправка встретила его тишиной. Два старых бензовоза, пара машин, костер перед входом. У костра сидели трое, грели руки, смеялись. Автоматы висели на плечах расслабленно. Гера вышел из леса не таясь. Подошел ближе. Трое вскинулись, но, увидев одного человека с ружьем, расслабились. — Э, мужик, ты откуда? — лениво спросил один. — С оружием шастаешь, нехорошо. — Седого позовите, — сказал Гера. — Седого? А по какому вопросу? — По личному. Один из охранников хмыкнул, скрылся внутри. Через минуту вышел. За ним — тот самый, с белыми волосами. Молодой, лет двадцати пяти, с холодными глазами и улыбкой, которая не касалась глаз. — Кто таков? — спросил Седой. — Ветеринар с фермы. Ты мою бабу убил. Тишина. Потом охранники заржали. — Слышь, Седой, к тебе мстить пришли! Один! Седой не смеялся. Он смотрел на Геру внимательно, изучающе. — А, тот самый лекарь. Я про тебя слышал. Лекарства у тебя хорошие. Жаль, мало взяли. Еще есть? — Есть. — Гера не отводил взгляда. — Пришел отдать. — Отдать? — Седой приподнял бровь. — Интересно. И что же ты хочешь взамен? — Чтобы ты вышел ко мне. Один на один. Без оружия. Охранники снова заржали. Но Седой поднял руку, и они заткнулись. — Ты смелый парень, — сказал он. — Или дурак. За бабу решил подохнуть? Любовь, что ли? — Не твое дело. — А если я не выйду? Если я просто прикажу тебя пристрелить? — Тогда ты никогда не узнаешь, где я спрятал остальное. Антибиотики. Морфий. Инсулин. У тебя есть больные? Есть. Я знаю. Тебе это нужно. Седой задумался. Потом усмехнулся. — Интересный ты человек. Ладно. Выйду. Он скинул автомат, отдал одному из своих. Вышел в круг, освещенный костром. — Ну, давай, лекарь. Удиви меня. Гера положил ружье на землю. Достал нож. — У тебя оружие, — заметил Седой. — У тебя тоже. — Гера кивнул на нож у пояса Седоя. — Справедливо. Седой вытащил нож. Кривой, охотничий. Встал в стойку. Опытный. Гера понял это сразу. Тот умел драться. Они сходились медленно. Охранники подбадривали своего главаря криками. Гера не слышал их. В ушах шумела кровь. Он видел только белые волосы и холодные глаза. Первый удар Седой нанес быстро, профессионально. Гера едва уклонился, лезвие полоснуло по куртке. Второй удар пришелся в блок — Гера встретил нож своим, сталь лязгнула. Седой надавил, используя вес, Гера пошатнулся. — Слабоват ты, лекарь, — прошипел Седой. — Коз лечить — не людей резать. — А ты много людей резал? — выдохнул Гера. — Достаточно. Седой рванулся, попытался сделать подсечку. Гера не стал уклоняться — упал, увлекая противника за собой. Они покатились по земле. Ножи мелькали в свете костра. Гера чувствовал, как лезвие входит ему в бок, но боли не было. Была только ярость. Он ударил. Вслепую, наугад. Попал. Нож вошел Седою под ребра. Тот захрипел, обмяк. Гера ударил еще раз. И еще. Пока белые волосы не стали красными. Охранники опешили. Секунду они стояли, не веря своим глазам. А потом бросились к оружию. Гера поднялся. Весь в крови. Своей и чужой. В боку горело огнем. Он подобрал ружье. — Кто следующий? — спросил он. Тишина. Они смотрели на него и не решались подойти. Один сумасшедший, который только что зарезал их главаря голыми руками. Это было за гранью их понимания. — Валите, — сказал Гера. — Пока я не передумал. Они попятились. А потом побежали. В лес, к машинам, куда глаза глядят. Гера постоял минуту, глядя на труп Седоя. Потом развернулся и пошел обратно. В лес, к ферме, к березе, под которой лежала Лена. Глава 9. Он шел долго. Падал, поднимался, снова падал. Бок горел огнем, кровь текла, но он не останавливался. В голове было пусто, и только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделал это. Я сделал это для тебя». На ферму он выполз уже ночью. В хлеву, в тайнике, были бинты, йод и последняя ампула антибиотика. Он кое-как перевязал себя, вколол лекарство. Лег на сено рядом с козами. Они тыкались в него мордами, теплыми, живыми. Мычали тихо, будто спрашивали: «Где Лена?». Гера закрыл глаза. Впервые за много лет он плакал. Не скупо, не сдержанно, а в голос, навзрыд, уткнувшись лицом в сено, чтобы никто не слышал. — Лена... — шептал он. — Леночка... Прошло три месяца. Гера выжил. Рана затянулась, оставив уродливый шрам. Козы давали молоко, куры несли яйца, в теплице зрели помидоры. Жизнь продолжалась. Он сидел на крыльце, смотрел на закат. Рядом стояла пустая кружка. Он больше не пил чай по утрам. Не с кем. В деревне Старые Пни его теперь считали героем. Седого больше нет, банда разбежалась, люди вздохнули свободно. Приходили, благодарили, несли еду, звали жить к ним. Гера отказывался. К нему приходили лечиться. Со всей округи. И люди, и звери. Он принимал всех. Брал плату — семена, инструменты, патроны. Жил дальше. Но по ночам он выходил на крыльцо и смотрел на березу. Там, где лежала Лена, он посадил цветы. Дикие, лесные. Они прижились и цвели всё лето. — Я не умею говорить красиво, — шептал он в темноту. — Ты это знаешь. Но я... я теперь живу. По-настоящему. Ты меня научила. Спасибо тебе. Ветер шелестел листвой, будто отвечал. Гера поднимался и шел в дом. Кормить коз, доить, убирать. Жизнь продолжалась. И в этой жизни была память. И была надежда. Надежда на то, что однажды утром он проснется и не будет чувствовать эту пустоту внутри. Или будет, но научится с ней жить. Хоть бы хны. Но уже не совсем. *** Осень в тот год пришла рано. В конце августа уже желтели листья, по ночам землю сковывал холод, а по утрам трава хрустела под ногами, будто стеклянная. Гера сидел на крыльце, закутавшись в тулуп, который выменял у Петровича на две банки тушенки и курс лечения от радикулита. В руках дымилась кружка — не чай, просто горячая вода с листом смородины. Заварка кончилась еще месяц назад. Козы жались к стене хлева, грели друг друга. Куры попрятались в сарае. Только петух, дурак, орал каждое утро, будто назло всему этому миру, которому давно было плевать на рассветы. Гера смотрел на березу. Цветы под ней давно отцвели, засохли, превратились в серую труху. Он не сажал новые. Не потому, что забыл или разлюбил. Просто понял: память не в цветах. Память в том, как ты просыпаешься утром и первым делом поворачиваешь голову налево, где раньше лежала она. И никого там нет. Он привык. Человек ко всему привыкает. Даже к пустоте. Из леса вышел человек. Гера заметил его сразу — тренированный глаз выхватывал движение за полкилометра. Человек шел шатко, спотыкался, падал, поднимался и снова шел. Не псих — психи так не ходят, у них другое движение, дерганое, нечеловеческое. Этот просто вымотан до предела. Гера снял с плеча ружье, но не вскидывал. Ждал. Человек доковылял до калитки, схватился за нее руками и повис. Лет сорок, худой, обросший, в грязной одежде. Глаза дикие, но не бешеные. Обычные человеческие глаза, в которых плещется отчаяние. — Помогите... — прохрипел он. — Там... там люди... им плохо... Гера не двинулся с места. — Кто такие? Где? — Мы из-за Дмитрова... нас бандиты... мы убежали... дети есть... раненые... помогите, ради бога... — Далеко? — Километра три... у старой часовни... Гера смотрел на него минуту, другую. Потом поднялся, убрал ружье. — Впустить не могу. Сам понимаешь. Если заражены — я тут же пристрелю. Если нет — помогу. Сиди здесь, жди. Он зашел в дом, собрал сумку. Бинты, йод, антибиотики (осталось совсем чуть-чуть), обезболивающее. Подумал и взял топор. На всякий случай. Человек так и сидел у калитки, тяжело дыша. Гера вышел, запер дверь, свистнул — козы откликнулись из хлева, успокаиваясь. Он знал, что они без него не пропадут. На три дня воды и еды хватит. — Пошли, — бросил он. — Показывай дорогу. Старая часовня стояла на опушке, вся покосившаяся, с проваленной крышей. Раньше тут, говорят, был монастырь, но еще до всего этого его забросили. Теперь сюда прятались те, кому некуда было идти. Их было семеро. Двое мужчин, три женщины и двое детей. Девочка лет пяти и мальчик лет десяти. Все сидели внутри на кучах прелой соломы, жались друг к другу. У одного мужика рука была перетянута жгутом выше локтя — рваная рана, видно, собака покусала или человек. У женщины — глубокая рана на ноге, грязная, запущенная. Дети целы, только перепуганы до смерти. Гера осмотрел мужика первым. Снял жгут — кровь не хлынула, значит, сосуды не задеты, повезло. Обработал рану, зашил, вколол антибиотик. — Как звать? — спросил, не отрываясь от дела. — Коля, — мужик морщился от боли, но терпел. — Коля, ты везучий. Еще бы полдня с жгутом — и без руки бы остался. А то и без жизни. — Спасибо, доктор. — Я не доктор. Я ветеринар. Подошел к женщине. Осмотрел ногу, покачал головой. — Плохо. Грязно. Заражение уже пошло. Чистить надо, резать. Здесь я этого не сделаю. — Сделай, — прошептала женщина. — Я все стерплю. — Не в терпении дело. Инструментов нет, света нет. Заражение в кость ушло. Если резать здесь — умрешь от болевого шока или заражения крови. Надо на ферму. Там смогу. Женщина заплакала. Дети заплакали следом. — Тише, — сказал Гера устало. — Не на тот свет зову. Выживешь, если дойдешь. Он поднялся, посмотрел на остальных. Обычные люди. Не бандиты, не мародеры. Беженцы. Таких он видел сотни в первые месяцы, пока не ушел из Москвы. Они бежали оттуда, где становилось слишком опасно, туда, где, казалось, тише. Только тихо теперь нигде не было. — Как вы сюда попали? Старший мужик, тот, что привел Геру, заговорил: — Мы из поселка за Дмитровом. Там люди жили, община. А неделю назад пришли эти... с автоматами. Сказали, что теперь это их земля. Кто работать согласен — тех оставили. Кто нет — тех... ну, тех нет. Мы ночью ушли. Лесами, полями. Думали, тут спрячемся. — А те, кто согласился? Мужик отвел глаза. — Рабы теперь. Будут на них пахать, пока не сдохнут. Гера молчал долго. Потом спросил: — Много их? — Человек двадцать. С оружием. Главарь у них — Седой. Слышал про такого? Гера замер. Внутри похолодело. Потом жаром ударило в голову. — Седой? Белые волосы? Молодой? — Ты знаешь его? — Знал. — Гера отвернулся, чтобы не видели его глаз. — Он мертв. Тишина. Потом шум, переглядывания. — Как мертв? Кто убил? — Я. Семеро беженцев смотрели на него с ужасом и надеждой одновременно. — Значит, они без главаря теперь, — медленно проговорил мужик. — Может... — Нет. — Гера отрезал жестко. — Я не армия. Я один. И мне своих животных кормить надо. Помогу вам здесь, чем смогу, а дальше сами. Женщина с раненой ногой снова заплакала. — Куда ж мы сами? Дети... зима скоро... — Не мои проблемы. Он сказал это и сам почувствовал, как внутри что-то противно сжалось. Лена бы так не сказала. Лена бы уже придумала, как всех разместить, накормить, обогреть. Лена умела жалеть. А он умел только выживать. На ферму они вернулись затемно. Гера нес на руках женщину — Коля тащил мальчика, остальные плелись сзади. Восемь человек, считая детей. В его доме, где он привык к одиночеству, где каждый угол был пропитан тишиной и порядком. Он уложил женщину в комнате, где раньше спала Лена. Сам долго не мог зайти туда. Потом пересилил себя, зашел, сделал операцию при свете керосиновой лампы. Резал, чистил, зашивал. Женщина орала, но терпела. Детей увели в другую комнату, чтобы не видели. К утру она уснула. Гера вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Рядом пристроился Коля. — Ты не такой уж злой, как хочешь казаться, — сказал он. — Я не хочу казаться. Я просто есть. — А чего один? — Ничего. — Баба была? — Была. — Где теперь? — Там. — Гера кивнул в сторону березы. Коля замолчал. Долго сидели молча. — Моя тоже там, — сказал наконец Коля. — В первую неделю. Я с работы пришел, а она... сосед уже бешеный был. Не успел. С тех пор один. — Сочувствую. — Сам себе сочувствую. А ей уже все равно. Они сидели до рассвета, грели руки о кружки с горячей водой и молчали. Иногда молчание лучше всяких слов. Месяц пролетел незаметно. Беженцы обжились. Коля оказался плотником — починил крышу в хлеву, заделал щели в доме. Женщина, которую звали Тамара, пошла на поправку, начала помогать по хозяйству. Дети — девчонка Катя и мальчишка Пашка — привязались к Гере, сначала боялись, потом привыкли. Катя все время крутилась возле коз, пыталась их доить, но у нее не получалось, и она злилась. Пашка помогал таскать воду из ручья, молчаливый, серьезный не по годам. Остальные двое мужиков и две женщины ушли через неделю — на юг, к сто семидесятому километру, искать тихое место. Гера дал им еды на дорогу и попрощался без сожаления. А эти остались. Сначала Гера думал, что они уйдут, как только Тамара встанет на ноги. Но они не уходили. И он не гнал. Не потому, что не мог. Просто... привык. К голосам в доме, к топоту детских ног, к тому, что утром на кухне кто-то уже разжигает печку и ставит чайник. Лена бы обрадовалась. Он поймал себя на этой мысли и испугался. Не потому, что предавал память. А потому, что впускал в себя новую боль. Потому что эти люди могли умереть. Их могли убить. И тогда он снова останется один. А второй раз он этого не выдержит. — Ты чего такой хмурый? — спросила Тамара, когда он вернулся с улицы, натаскав дров. — Нормальный. — Не ври. Я мать, я вранье за версту чую. С детьми так же. Они говорят «нормально», а у самих глаза мокрые. — Не мокрые у меня. — А я и не про глаза. Она хромала по кухне, мешала похлебку в котелке. Сильная баба. Ногу спасла, теперь ходит с палкой, но не жалуется. — Гера, ты нас не гони, ладно? Мы работу всю делаем, не обуза. А зимой одной тут каково? Волки придут — что делать будешь? С ружьем против стаи не выстоишь. А нас трое мужиков считай, если Коля и ты. — Я не мужик. Я ветеринар. — Для волков разница невелика. Стрелять умеешь — уже мужик. Он усмехнулся краешком губ. Первый раз за долгое время. — Ладно. Живите. До весны. — А там посмотрим? Она улыбнулась. Хорошая улыбка, теплая. Гера отвернулся, чтобы не видеть. В конце октября ударили морозы. Река стала, земля промерзла насквозь. Коз перевели в дом, в ту самую комнату, где раньше была теплица — там теплее. Куры оккупировали кухню, сидели на жердочках, смотрели на людей круглыми глазами. В доме пахло животными, похлебкой и дымом. Гера привык к этому запаху. Даже находил в нем что-то уютное. Катя подошла к нему вечером, когда он чинил сбрую. Встала рядом, теребя подол платья, которое Тамара сшила из старой занавески. — Дядь Гера, а где твоя Лена? Коля поперхнулся чаем, закашлялся. Тамара замерла у печки. В комнате стало тихо. Гера поднял глаза на девочку. Маленькая, худенькая, с серьезными глазами. Ждет ответа. — Там, — сказал он тихо. — Под березой. — Она умерла? — Умерла. — А почему? — Плохие люди пришли. — Ты их убил? Гера помолчал. Потом кивнул. — Убил. Катя подошла ближе, положила ладошку ему на колено. — Мою маму тоже убили. А папу не знаю. Он ушел и не вернулся. Я теперь с тетей Томой живу. — Я знаю. — А можно я иногда к тебе буду приходить? Просто так? Ты не будешь меня гнать? Гера смотрел на эту маленькую ладошку на своей коленке. Тонкие пальцы, грязные ногти. Ребенок. Которому некуда идти, кроме как к нему, угрюмому ветеринару с пустыми глазами. — Приходи, — сказал он хрипло. Катя улыбнулась и убежала играть с козлятами. В комнате долго молчали. Потом Тамара всхлипнула, уткнулась в тряпку. — Ты чего? — спросил Коля. — Да так... дети... они же чистое всё... а мы... — Не реви. Рано реветь. Гера сидел неподвижно. В груди что-то шевелилось, щипало, мешало дышать. Он не знал, как это называется. Надежда? Боль? Жизнь? Наверное, всё вместе. В ноябре пришли волки. Гера проснулся от дикого визга коз. Вскочил, схватил ружье. В коридоре уже стоял Коля с топором, Тамара сжимала кочергу. — Сколько? — спросил Гера. — Не знаю. Много. Воют. Он выглянул в окно. Лунная ночь, снег блестит. У хлева, где раньше жили козы, метались серые тени. Волки. Штук десять, не меньше. Они поняли, что в доме тепло и пахнет едой, пришли на запах. Выстрел. Один волк взвизгнул, закрутился на месте. Остальные отпрянули, но не ушли. Замерли, глядя на дом горящими глазами. — Патронов мало, — сказал Гера. — На всех не хватит. — Что делать? — Ждать. Они до утра не уйдут. А утром... — А утром что? — Утром посмотрим. Они просидели до рассвета, сменяя друг друга у окна. Дети спали за печкой, прижавшись друг к другу, не зная об опасности. На рассвете Гера вышел на крыльцо. Волки лежали у хлева, усталые, голодные. Вожак поднял голову, зарычал. — Уходите, — сказал Гера тихо. — Здесь вам нечего жрать. Вожак не уходил. Гера поднял ружье. Выстрелил в воздух. Волки вскочили, но не убежали. Стояли, смотрели. — Упрямые твари, — Коля вышел следом. — Чего делать будем? — Стрелять. По одному. Он убил троих, пока стая не поняла, что этот человек не шутит. Остальные ушли в лес, унося с собой раненых. — Придут снова, — сказал Гера. — Волки злопамятные. — И что? — Будем готовиться. Забор укрепить, капканы поставить. — Ты умеешь? — Научусь. Они стояли на крыльце, глядя на окровавленный снег. Из дома вышла Катя, заспанная, с козленком на руках. — Дядь Гера, а почему стреляли? — Волки приходили. — Убили? — Убили. — А зачем? — Чтобы они нас не убили. Она подумала, кивнула. — Правильно. Ты их защищал. Нас всех. Гера посмотрел на неё. Маленькая, серьезная. Сказала так просто, будто это само собой разумеется. — Иди в дом, холодно. — А ты? — Я скоро. Она ушла. Гера постоял еще минуту, глядя на лес, где скрылись волки. Потом повернулся и зашел в дом. Там было тепло. Там были люди, которые ждали его. Там была жизнь. Декабрь выдался снежным. Морозы стояли такие, что деревья трещали. Гера почти не выходил из дома — только за дровами да проведать замерзший огород под снегом. Они жили впятером: Гера, Коля, Тамара, Катя и Пашка. Иногда казалось, что так было всегда. Гера ловил себя на том, что улыбается, когда Катя рассказывает свои детские истории, или когда Пашка молча приносит ему инструмент, не дожидаясь просьбы. Коля оказался отличным мужиком — работящим, не жадным, с золотыми руками. Тамара взяла на себя хозяйство, готовку, детей. Гера лечил, чинил, думал о том, как пережить зиму. В середине декабря пришли люди. Гера увидел их издалека — четверо, с санками, шли от леса. Не прятались, шли открыто. Значит, либо свои, либо дураки, либо настолько сильные, что бояться нечего. Он вышел на крыльцо с ружьем. Коля встал рядом с топором. — Кто такие? — крикнул Гера. — Свои! — ответил один. — Из Старых Пней. Петрович послал. Помощь нужна. Гера узнал голос. Опустил ружье. — Заходите. Их было четверо. Трое мужиков и одна женщина. У женщины распухшее лицо, зуб болит. У одного мужика палец гниет — поранил, не доглядел. У второго — кашель, тяжелый, грудной. Третий — просто сопровождающий. — Петрович сказал, ты поможешь, — проговорил тот, что с пальцем. — Мы заплатим. Мясо есть, крупа. — Помогу. По очереди. Он принял всех. Зуб вырвал (женщина орала, но терпела), палец почистил, перевязал, кашляющему дал трав и велел парить ноги. Простых людей, простые болезни. К вечеру они ушли, оставив плату. Катя крутилась рядом, смотрела на мясо голодными глазами. — Соскучилась по мясу? — спросил Гера. — Ага. — Завтра сварганим похлебку. — С мясом? — С мясом. Она улыбнулась и убежала. Гера посмотрел ей вслед и вдруг понял, что ему хорошо. Несмотря ни на что. Впервые за долгое время. Под Новый год Тамара затеяла уборку. Перетрясли всё, вымыли, вычистили. Коля срубил маленькую елочку у опушки и поставил в углу. Катя и Пашка навешали на неё всякой всячины — сушеных ягод, бумажных игрушек, которые сами склеили из старых книг. — А праздновать-то что будем? — спросил Коля. — Новый год? Рождество? — Всё подряд, — ответила Тамара. — Жизнь праздновать будем. Что живы. Вечером сидели за столом. Похлебка с мясом, вареная картошка (последняя, берегли), компот из сушеных яблок. Керосиновая лампа коптила, по стенам плясали тени. — За то, чтобы дожить до весны, — поднял кружку Коля. — За жизнь, — добавила Тамара. — За всех, — тихо сказал Гера. Чокнулись. Выпили. Катя зевнула и привалилась к Гере. — Дядь Гера, а Дед Мороз есть? — Нет. — А почему? — Потому что его придумали, чтобы детям сказки рассказывать. — А зачем рассказывать, если неправда? — Чтобы верить во что-то хорошее. — А во что верить, если Деда Мороза нет? Гера задумался. Погладил её по голове. — В людей, Катя. В людей надо верить. Которые рядом. — В тебя верить? — Можно. — А ты не обманешь? — Не обману. Она уснула прямо за столом, уткнувшись носом ему в плечо. Гера сидел не шевелясь, боялся разбудить. Смотрел на пламя лампы и думал. Он не заметил, как эти люди стали его семьей. Не той, что была когда-то и исчезла в московском аду. А новой, странной, собранной по кускам из чужих жизней, потерь, боли. Но настоящей. Коля подмигнул ему, поднялся, начал убирать со стола. Тамара укладывала Пашку на лежанку. Тихо, мирно, по-домашнему. Гера вдруг почувствовал, что глаза щиплет. Сдержался, конечно. Хоть бы хны. Но внутри что-то таяло. Лед, который три года сковывал сердце, дал трещину. Глава 10. В марте пришла весна. Рано, бурно, с шумными ручьями и звонкой капелью. Снег осел, почернел, обнажил прошлогоднюю траву. Козы радовались солнцу, куры начали нестись чаще. В один из таких дней Гера пошел к березе. Долго стоял, глядя на холмик, который почти сравнялся с землей. Потом присел на корточки, провел рукой по мокрой траве. — Лена, — сказал он тихо. — У меня теперь семья. Не такая, как мы с тобой планировали. Но семья. Коля, Тамара, Пашка, Катя... Ты бы их полюбила. Ты всех любила. Я не умею так. Но я стараюсь. Ради тебя. Ради них. Ради себя, наверное. Помолчал. — Я скучаю. Каждый день. Но теперь не так больно. Тепло внутри. Ты мне это тепло оставила. Спасибо. Он поднялся и пошел обратно. К дому, где его ждали. Где из трубы вился дымок, где пахло хлебом (Тамара научилась печь из прошлогодней муки), где слышался смех Кати и серьезный голос Пашки. У калитки его встретил Коля. — Гера, там люди идут. Много. Со стороны шоссе. — С оружием? — Вроде нет. Бабы, дети, старики. Беженцы, похоже. — Сколько? — Человек двадцать. Гера посмотрел в ту сторону. По дороге, огибая лужи, тянулась вереница людей. Усталые, оборванные, но живые. — Опять война? — спросил Коля. — Не знаю. — Пустим? Гера молчал долго. Потом вздохнул. — Пустим. *** Весна в тот год выдалась ранняя, но какая-то неправильная. Гера чувствовал это кожей еще в апреле, когда снег сошел почти весь, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, а из леса потянуло гнилостным сладковатым запахом. Сначала думал — зверье какое-то сдохло за зиму, разлагается. Но запах не уходил, наоборот, усиливался с каждым теплым днем. Люди в их маленьком поселении — уже почти три десятка — начали шептаться. Старики вспоминали приметы, бабы крестились, мужики хмурились и чаще обычного проверяли оружие. Гера сидел на крыльце с биноклем, смотрел на опушку леса. Третий день подряд он замечал там какое-то движение. Не людей — те ходят иначе. Что-то бесформенное, медленное, будто сама земля шевелится. — Опять смотришь? — Коля вышел с кружкой, присел рядом. — Смотрю. — Что там? — Не пойму. Может, звери. А может... Он не договорил. Из леса вышла фигура. Человек. Точнее, то, что когда-то было человеком. Одежда истлела, висела лохмотьями. Кожа серая, с зеленоватым отливом, местами слезла, обнажая почерневшее мясо. Двигался псих медленно, неуклюже, будто каждое движение давалось ему с трудом. Голова была неестественно вывернута, рука волочилась по земле. — Твою мать, — выдохнул Коля. — Они же зимой дохнут. Всегда дохли. Мороз их убивал. — Видимо, перестали. Гера поднял бинокль, всмотрелся. Псих остановился на опушке, повел головой из стороны в сторону, будто принюхивался. Потом сделал еще несколько шагов и замер, глядя прямо в сторону фермы. Невидящими глазами, но глядя. — Он нас видит? — Коля побледнел. — Не знаю. Чует, может. По запаху. — Что делать будем? — Ждать. Смотреть. За первым психом вышел второй, потом третий. Они собирались на опушке, как муравьи, выползающие после зимы. Медленные, страшные, но живые. Точнее, не мертвые. Гера считал. К вечеру на опушке стояло больше двадцати фигур. Они не двигались, просто стояли, обратив лица к ферме. — Чего они ждут? — прошептал подошедший Пашка. — Не знаю, — ответил Гера. — Иди в дом. И всем скажи, чтобы без нужды не выходили. Окна занавесить, свет не зажигать. Пашка убежал. Гера еще долго смотрел в бинокль, пытаясь понять, что изменилось. Бешенство — вирус. Он убивает мозг, вызывает агрессию, потом паралич, потом смерть. Так было всегда. Максимум две недели — и псих либо дохнет, либо его добивают. Зимой они замерзали насмерть, потому что вирус не греет, а организм не вырабатывает тепло. Но эти не замерзли. Они пережили зиму. Значит, вирус мутировал. Адаптировался. Ночью Гера не спал. Сидел у окна, смотрел на опушку. При свете луны было видно, как фигуры шевелятся, переступают с ноги на ногу, но не уходят. Будто пасутся. К утру их стало больше. Уже около полусотни. На рассвете они двинулись. Медленно, очень медленно, они пошли к ферме. Не бежали, как бешеные, не кидались — шли. Размеренно, неотвратимо, как природное явление. — Гера! — Коля вбежал в комнату. — Они идут! — Вижу. Буди всех. Оружие к окнам. Детей в подпол. Закипела работа. Мужики заняли позиции у окон, бабы тащили детей в подвал, забивались сами. Тамара тащила Катю, та упиралась, хотела остаться с Гериными козами. — Козы в доме! — рявкнул Гера. — Им ничего не будет. А ты будешь мешать — и мы все погибнем. Поняла? Катя кивнула и нырнула в подпол. Первые психи подошли к калитке через час. Они не пытались лезть через забор — просто остановились, глядя на дом. Гера выстрелил в ближнего. Попал в голову. Тот рухнул, как подкошенный. — Работает, — выдохнул кто-то. — Работает, — подтвердил Гера. Он выстрелил еще раз. Еще. Психи падали, но остальные даже не вздрагивали. Они просто стояли и смотрели. Ждали. — Чего они ждут? — Коля перезаряжал ружье дрожащими руками. — Не знаю. Может, темноты. Может, сигнала какого. Гера смотрел на их лица. Вернее, на то, что от них осталось. Глаза у многих затянуты бельмом, но некоторые смотрели вполне осмысленно. Нет, не осмысленно. Там не было мысли. Там было что-то другое. Инстинкт. Программа. Один псих, стоявший ближе всех, вдруг открыл рот и издал звук. Не вой, не рык — нечто среднее, низкое, вибрирующее. Другие подхватили. Через минуту воздух наполнился этим гулом, от которого закладывало уши и холодело внутри. — Они общаются, — прошептал Гера. — Они, мать их, общаются. Три дня психи стояли вокруг фермы. Не нападали, не уходили. Просто стояли. Иногда некоторые уходили в лес и возвращались с другими. Количество росло. Гера почти не спал. Он наблюдал, делал заметки в старой тетради — привычка ученого, въевшаяся в кровь. «День первый. Температура воздуха +8. Активность низкая. Реакция на свет отсутствует. Реакция на звук — поворачивают голову. Реагируют на выстрелы, но страх отсутствует. Координация движений нарушена, но не критично. Предположение: вирус поражает лобные доли, отвечающие за эмоции, но сохраняет стволовые структуры, отвечающие за базовые инстинкты. Зимняя спячка — возможно, вирус впадает в анабиоз при низких температурах, сохраняя носителя. Весной — реактивация». — Гера, — Коля тронул его за плечо. — Еда кончается. У нас три дня, от силы четыре. — Знаю. — Что делать будем? — Думать. Он думал. Вспоминал лекции в Тимирязевке, профессора вирусологию, которую читали на ветеринарном факультативно. Вирус бешенства — рабдовирус. Поражает нервную систему, вызывает энцефалит. Передается через слюну. Инкубационный период от недели до года. Но это был старый вирус. Новый... — Они не едят, — сказал вдруг Гера. — Ты заметил? Они стоят трое суток и не жрут. Ни друг друга, ни нас. Просто стоят. — И что это значит? — Это значит, что программа изменилась. Раньше бешеные жрали всё подряд, пока не сдохнут. А эти... они как солдаты. Ждут команды. — Команды от кого? — Не знаю. Может, от самого сильного. Может, от вируса. Ночью Гера решился на эксперимент. Взял фонарь, вышел на крыльцо. Коля пытался его удержать, но он отмахнулся. — Смотри, — сказал он. — И слушай. Он включил фонарь, направил луч в толпу психов. Те даже не шелохнулись. Слепые, что ли? Тогда на что реагируют? Он выключил фонарь. Достал из кармана маленький динамик, который когда-то принес из Москвы, подключил к плееру. Включил музыку — тяжелый рок, громко. Психи ожили. Головы повернулись к источнику звука. Некоторые сделали шаг вперед. Потом музыка стихла — и они снова замерли. — Звук, — сказал Гера. — Они реагируют на звук. Зрение, похоже, атрофировалось за зиму. Сети не нужны под землей. — Под землей? — Они же где-то зимовали. В подвалах, в пещерах. В темноте. Глаза им больше не нужны. А слух обострился. Он выключил динамик, убрал в карман. — Значит, музыка больше не поможет, — тихо сказал Коля. — Раньше ты их собирал колонками, а теперь... — А теперь они и так придут. На любой звук. Гера посмотрел на серую массу за забором. Полсотни тварей, которые не едят, не спят, почти не двигаются, но ждут. И от этого ожидания становилось страшнее, чем от любой атаки. На четвертый день они начали наступление. Медленно, очень медленно, первые ряды двинулись к забору. Они не бежали, не рычали — просто шли, давя друг друга, переступая через упавших. Забор затрещал под напором десятков тел. — Огонь! — крикнул Гера. Выстрелы загремели из всех окон. Психи падали, но на их место тут же вставали другие. Они карабкались по телам, по забору, лезли вперед, не чувствуя боли, не зная страха. Забор рухнул. Серая масса хлынула во двор. — В дом! Все в дом! — Гера схватил ружье, выстрелил в упор в ближайшего. Тот упал, но двое других уже были рядом. Коля бил топором, разрубая головы. Тамара стреляла из окна, не давая подойти к дверям. Психи лезли со всех сторон, молча, страшно, неотвратимо. Гера увидел, как один схватил Колю за руку. Коля закричал, вырываясь. Гера выстрелил — псих упал, но на его месте оказалось двое. — Коля! — заорал Гера. Но было поздно. Коля упал под грудой серых тел. Его крик оборвался. Гера не успел ничего сделать. Чья-то рука схватила его за плечо, потащила внутрь. Тамара захлопнула дверь, задвинула засов. — Гера! Гера, очнись! — она трясла его за плечи. — Их нет. Коли нет. Надо держать дом. Он смотрел на нее пустыми глазами. Коля. Который чинил крышу. Который сидел с ним ночами на крыльце. Который стал почти братом. Нет. — Гера! — Я слышу. — голос чужой, хриплый. — Держим дом. Они держались до вечера. Психи бились в стены, в двери, но дом был крепкий, бревенчатый, старый. Выдержал. К ночи они отступили. Просто отошли к опушке и снова замерли, глядя на дом незрячими глазами. Гера сидел на полу, сжимая ружье. Рядом плакала Тамара. Дети в подполе молчали, прижавшись друг к другу. — Коля, — прошептал Гера. — Коля... Он не плакал. Не мог. Внутри было пусто и холодно. Опять. Снова. Каждый раз, когда он позволял себе привязаться, приходила смерть. Лена, теперь Коля. Кто следующий? Катя? Пашка? Тамара? — Хватит, — сказал он вслух. — Хватит. — Чего? — Тамара подняла голову. — Хватит сидеть и ждать, пока они придут. Надо уходить. — Куда? — В Москву. — Ты с ума сошел? Там же... — Там метро. Там генераторы, там люди, там защита. Там, может, есть ученые, которые знают, что с этим делать. Здесь мы сдохнем. Все. Он поднялся, подошел к окну. Смотрел на серые фигуры на опушке. — Они мутируют. Вирус становится умнее. Еще год-два — и они научатся открывать двери. Или ждать, пока мы сами не выйдем от голода. Надо уходить. Сейчас, пока есть силы. Тамара молчала. Потом кивнула. — Когда? — Завтра. На рассвете. Собери всё, что можно унести. Еда, вода, лекарства, семена. Детей не грузи — они сами пойдут. — А козы? Куры? Гера посмотрел на животных, жавшихся в углу. — Отпустим. Пусть бегут. Их не тронут — они не люди, не пахнут человеком. Может, выживут. Глава 11. На рассвете они вышли. Гера, Тамара, Катя, Пашка и еще трое мужиков, которые решили идти с ними. Остальные остались — боялись Москвы больше, чем психов. Психи на опушке ожили, когда услышали шаги. Повернули головы, загудели. — Не бежать, — скомандовал Гера. — Идти медленно, не шуметь. Они реагируют на звук. Чем тише мы будем, тем позже они поймут, что мы уходим. Они шли лесом, обходя замершие фигуры. Психи поворачивали головы, но не двигались с места. Видимо, у них была своя территория, и они ее охраняли, но в лес не заходили. — Почему они не идут за нами? — прошептал Пашка. — Может, у них есть хозяин, — ответил Гера. — Или программа. Ждать у дома, пока кто-то выйдет. А мы вышли не из дома. Мы из леса. Он не был уверен в своих догадках, но другого объяснения не находил. Они шли три дня. Ночевали в лесу, разводили костры только в крайнем случае — боялись привлечь внимание. Ели сухари, запивая водой из ручьев. Катя почти не жаловалась, только терла уставшие ноги. Пашка молчал, но глаза у него были взрослые-превзрослые. На четвертый день они вышли к МКАДу. Город встретил их запахом гнили и тишиной. Машины стояли брошенные, кое-где виднелись скелеты. Высотки чернели пустыми глазницами окон. Где-то вдали выли психи — новый вой, не похожий на старый. — Страшно, — прошептала Катя. — Знаю, — ответил Гера. — Но назад дороги нет. Они двинулись вдоль шоссе. Алтуфьевское. Родные места. Гера смотрел на дома, где когда-то жил, учился, прятался. Все это было в другой жизни. На подступах к метро их встретили. Из подворотни вышли трое. Все с автоматами, в камуфляже, сытые, злые. — Стоять! Кто такие? — Люди, — ответил Гера. — Идем к метро. — С какой стати мы вас пустим? — У меня есть лекарства. И знания. Я ветеринар. — Ветеринар? — один из них усмехнулся. — Нам люди нужны, а не скот лечить. — Я и людей лечу. Три года практики. И я знаю, что с вирусом. Он мутировал. Усмешка сползла с лица. — Что значит мутировал? — Психи перестали дохнуть зимой. Они замерзают и оттаивают. Как лягушки. Вирус адаптировался. Если у вас там, внизу, есть ученые — им это надо знать. Охранники переглянулись. — Ждите. Один ушел вглубь, к станции. Вернулся через полчаса с высоким мужчиной в очках, с усталым лицом. — Вы утверждаете, что вирус изменился? — Я утверждаю, что видел своими глазами. Полсотни психов, которые простояли у моего дома четыре дня, не жрали, не нападали, просто ждали. А потом пошли в атаку организованно, молча. Это не бешенство в старом смысле. Это что-то новое. Мужчина смотрел на него долго, изучающе. — Меня зовут Сергей Петрович, я бывший эпидемиолог. Пойдемте. Расскажете всё подробно. Ваших людей пропустят. Гера обернулся. Тамара держала детей за руки, смотрела на него с надеждой. — Идем, — сказал он. — Кажется, мы дома. Метро встретило их гулом генераторов, запахом машинного масла и тысяч людей. Тут был свой мир. Лампочки под потолком, палатки вдоль стен, очереди за водой, патрули с оружием. Жизнь. Гера шел и смотрел по сторонам. Дети жались к нему, боясь потеряться в толпе. Тамара не отставала. Их поселили в бывшем техническом помещении, на нарах. Дали еды, воды, пообещали принять позже. — Отдыхайте, — сказал охранник. — Завтра к начальству. Ночью Гера не спал. Сидел, прислонившись к стене, слушал гул генераторов и думал. О Коле, о Лене, о тех, кто остался наверху. О вирусе, который учится. О будущем, которого могло и не быть. Катя спала, уткнувшись ему в бок. Теплая, живая. — Я справлюсь, — прошептал он в темноту. — Для тебя справлюсь. Для всех. Утром пришли за ним. Сергей Петрович ждал в лаборатории — небольшой комнате, заставленной приборами, пробирками, микроскопами. — Рассказывайте, — сказал он. — Всё. С самого начала. И Гера рассказал. О приюте на Алтуфьевском, о первых днях, о мутации, о зиме, о психах, которые оттаивают по весне. О звуке, на который они реагируют. О слепоте. О странном поведении — ожидании, организованности. Сергей Петрович слушал, записывал, задавал вопросы. Когда Гера закончил, он долго молчал. — Знаете, что это значит? — спросил он наконец. — Что? — Вирус ищет носителя. Он перестал быть просто убийцей. Он пытается создать... не знаю, колонию. Организм. Где каждая особь — клетка. Слепая, глупая, но выполняющая функцию. — Функцию? — Ждать. Охранять territory. Размножаться? Они размножаются? — Не знаю. Детей среди них не видел. Они вообще никого не трогали, кроме людей. Животные мимо ходили — ноль реакции. — Значит, цель — человек. Только человек. Вирус мутировал под человека. Сергей Петрович встал, подошел к карте на стене. — Если они перестали дохнуть, если они организовались... через год они заполонят всё. Москву, область, страну. Нам нужно оружие. Не только против них — против вируса. — У вас есть идеи? — Пока нет. Но теперь, когда я знаю, что искать, — может быть. Он повернулся к Гере. — Вы нам нужны. Ваши знания, ваш опыт. И ваши глаза — вы видели то, чего не видел никто из наших. Оставайтесь. Работайте с нами. Гера посмотрел на него долгим взглядом. — У меня дети. И женщина. Они должны быть в безопасности. — Будут. Обещаю. — Тогда я останусь. Глава 12. Прошло три месяца. Гера почти не поднимался наверх. Работал в лаборатории, изучал образцы, писал отчеты. Иногда ему приносили захваченных психов — они висели на цепях в клетках, мычали, дергались. Он изучал их, искал уязвимости. Вирус был умным. Он прятался в нервной ткани, перестраивал организм, делал его выносливым, почти бессмертным. Но у него была слабость — холод. При минусовых температурах активность падала до нуля. Но весной они просыпались. Значит, надо было уничтожать их зимой. Пока они спят. — Мы можем устроить зачистку, — сказал он на совете. — Зимой, когда они в анабиозе. Пройти по известным точкам, сжечь. — Где их искать? — спросил военный. — В подвалах. В метро — в старых тоннелях. В подземных переходах. Там, где температура плюсовая круглый год. План приняли. Зимой отряды выходили наверх, жгли гнезда психов. Работа шла медленно, но верно. Катя и Пашка ходили в школу — в метро организовали классы. Тамара работала в столовой. Они жили в одной комнате, тесно, но дружно. По вечерам Гера иногда выходил на платформу, садился на край, смотрел на людей. Они шли мимо, занятые своими делами. Жизнь продолжалась. Даже здесь, глубоко под землей, в мире, где солнце заменили лампы, а небо — бетонные своды. Однажды Катя подошла к нему, села рядом. — Дядь Гера, а мы когда-нибудь вернемся наверх? — Наверное. — Там страшно? — Страшно. — А зачем тогда возвращаться? Он погладил её по голове. — Затем, что там земля. Там солнце. Там можно посадить дерево и смотреть, как оно растет. Здесь деревья не растут. — А психи? — Психов мы победим. Не сразу, но победим. Мы люди, Катя. Мы умеем придумывать. — И ты придумаешь? — Я постараюсь. Она улыбнулась и убежала. А Гера остался сидеть, глядя в темноту тоннеля. Где-то там, наверху, шли своим чередом времена года. Пришла осень, потом зима. Психи замерзали, впадали в спячку. Отряды выходили на зачистку. Весной их стало меньше. Но они все еще были. И ждали. Вирус ждал. А люди ждали ответа. Гера знал: это только начало. Впереди долгая война. Война не с мертвецами — с болезнью. С тем, что когда-то было частью жизни, а стало смертью. Но он был готов. Ради Кати, ради Пашки, ради Тамары, ради памяти Лены и Коли. Ради всех, кто еще жив и хочет жить. Он поднялся и пошел в лабораторию. Работа ждала. Хоть бы хны. Но теперь эти слова значили другое. Не безразличие — силу. Силу идти дальше, когда хочется лечь и не вставать. Силу бороться, когда кажется, что всё кончено. Силу жить. Жизнь продолжалась. И он будет жить. За всех. *** Гера сидел на краю платформы, свесив ноги вниз, туда, где между рельсами поблескивала вода. Метро гудело ровно, привычно — генераторы работали без сбоев, лампы под потолком давали ровный желтоватый свет, люди ходили туда-сюда по своим делам. Обычный вечер в подземном городе. Ему было двадцать четыре. Он поймал себя на этой мысли и удивился. Двадцать четыре. Когда это началось, ему было восемнадцать. Шесть лет. Целая жизнь. В той, прошлой жизни, он был студентом-ветеринаром, таскал домой бездомных котят, ругался с матерью из-за беспорядка в комнате, мечтал открыть свою клинику. Наивный мальчишка, который считал, что самое страшное в жизни — это не сдать экзамен. Теперь он сидел в бункере глубоко под землей, слушал гул генераторов и вспоминал всех, кого потерял. Мать. Соседи сожрали её в первую неделю. Он так и не успел попрощаться, не успел сказать, что любит. Просто ушел на четвертый этаж, закрыл дверь и больше никогда не видел её лица. Лена. Она научила его чувствовать. Вытащила из бетонного кокона, показала, что жизнь — это не только выживание. И умерла у него на руках, истекая кровью, потому что он ушел лечить чужую корову. Он до сих пор просыпался по ночам с её именем на губах. Коля. Простой мужик с золотыми руками. Сидел с ним ночами на крыльце, молчал, когда надо было молчать, и говорил, когда молчать уже было нельзя. Погиб под грудой серых тел, пытаясь прикрыть остальных. Были и другие. Имена, лица, голоса — всё слилось в один долгий список потерь. Люди, которых он лечил, и люди, которых не успел спасти. Люди, которые уходили и не возвращались. Люди, которые оставались и все равно умирали. Гера провел рукой по лицу. Щетина колола ладонь. Надо побриться, подумал он рассеянно. Тамара вчера говорила, что он похож на лешего. Тамара. Она стала для него... кем? Другом? Сестрой? Чем-то большим? Он сам не мог определить. Просто знал, что без неё ему было бы пусто. Она штопала его одежду, готовила еду, ругала, когда он забывал есть, и молча сидела рядом, когда его накрывало. Она тоже потеряла всё. Муж, родители, дом. Но не озлобилась, не очерствела. Носила в себе тепло и делилась им, не требуя ничего взамен. Катя. Ей уже было девять. Вытянулась, похудела, но глаза остались такими же светлыми. Она называла его "дядь Гера" и приносила рисунки — солнце, дом, деревья, коз. Она никогда не видела настоящего солнца, не бегала по траве, не нюхала цветы. Родилась в старом мире, а выросла в новом. И всё равно рисовала солнце. Потому что верила, что однажды увидит его. Пашка. Тринадцать лет. Молчаливый, серьезный, с глазами взрослого мужика. Работал в мастерской, чинил генераторы, помогал таскать тяжести. Никогда не жаловался, никогда не просил лишнего. Гера ловил себя на мысли, что гордится им, как сыном. Сын. У него никогда не будет сына. И дочери тоже. Лена умерла, а других женщин он не хотел. Не потому, что не мог — физически мог. А потому, что внутри все было выжжено. Для любви там не осталось места. Только для долга. Для памяти. Для работы. Он встал, прошелся по платформе. Люди здоровались с ним, кивали уважительно. Доктор Гера, так его звали в метро. Ветеринар, который стал главным специалистом по вирусу. Тот, кто первым заметил мутацию, кто разработал тактику зимних зачисток, кто сутками сидел в лаборатории, пытаясь найти противоядие. Он не нашел. Пока не нашел. Вирус оказался хитрее, чем они думали. Он менялся, адаптировался, учился. Прошлой зимой они сожгли больше тысячи гнезд. А весной психи вышли снова. Их было меньше, но они были. Ждали. Смотрели незрячими глазами в сторону метро. — Гера! — окликнул его знакомый голос. Сергей Петрович шел по платформе, размахивая какой-то бумагой. Старый эпидемиолог сильно сдал за эти месяцы — осунулся, поседел, но глаза горели всё так же ярко. — Есть новости! — крикнул он еще издалека. — Кажется, мы нашли! Гера напрягся. За год работы в лаборатории он привык к таким крикам. Обычно за ними следовало разочарование. — Что нашли? — Смотри! Они зашли в лабораторию. Сергей Петрович ткнул пальцем в микроскоп. — Смотри сам. Гера прильнул к окуляру. На стеклышке был образец ткани погибшего психа, которого привезли с последней зачистки. Вирусные частицы, знакомые уже до боли. Но что-то изменилось. Они были... окружены чем-то. Какими-то другими клетками. — Это что? — Это антитела, Гера! Настоящие, мать их, антитела! У этого экземпляра была иммунная реакция! Он не просто носитель — он пытался бороться! — Но как? Они же все заражены... — Не все. Смотри внимательно. Этот псих был укушен недавно, может, месяц назад. Вирус в активной фазе. Но организм не сдался сразу. Какое-то время он сопротивлялся. И выработал антитела. Понимаешь, что это значит? Гера медленно кивнул. — Это значит, что у некоторых людей есть природная устойчивость. И если мы сможем выделить эти антитела, синтезировать... — Мы получим вакцину. Или лекарство. Они смотрели друг на друга, и в глазах у обоих было одно и то же — надежда. Та самая, которую Гера боялся впускать в сердце все эти годы. — Где он? Этот псих? — Уничтожен. Сожжен. Но ткани сохранились. У нас есть образцы. Этого достаточно, чтобы начать работу. — Сколько времени? — Год. Может, два. Если повезет. Гера отошел от микроскопа, сел на табурет. — Два года. — Много? — Мало. Если за это время вирус снова мутирует. — Не мутирует. Я проверял. Эта ветка стабильна. Если мы найдем ключ к ней, остальные тоже поддадутся. Гера молчал. Думал. Два года работы. Два года надежды. Два года страха, что не успеют. — Я помогу, — сказал он наконец. — Чем смогу. — Я знал, что ты согласишься. Вечером они собрались все вместе. В их комнате — бывшем техническом помещении — было тесно, но уютно. Тамара наварила похлебки из того, что было, Катя разложила свои рисунки, Пашка чинил старый фонарь. Гера сидел в углу, смотрел на них и думал о том, как странно устроена жизнь. Шесть лет назад он был один. Совсем один, в бетонной клетке на четвертом этаже, с кроликами и курами, и считал, что это и есть счастье — никого не подпускать, никого не терять. А теперь у него была семья. Странная, собранная по кускам из чужих жизней, но семья. И ради них он готов был работать, бороться, жить. — Дядь Гера, — Катя подсела к нему, ткнулась носом в плечо. — А расскажи про солнце. — Что рассказать? — Какое оно? Я забыла уже. Мне было три года, когда мы ушли в метро. Я помню только желтое пятно и тепло. Гера погладил её по голове. — Оно большое. Огромное. Утром оно встает из-за горизонта, такое оранжевое, мягкое. А днем становится ярким-ярким, на него нельзя смотреть — глаза заболят. Оно греет. Не как лампочка, а по-настоящему. Если выйти на солнце, через минуту становится жарко. А еще оно дает свет. Настоящий свет, не как здесь. — А трава? Трава какая? — Зеленая. Ярко-зеленая. На солнце она блестит, будто ее лаком покрыли. И пахнет. Трава пахнет жизнью. — А мы когда-нибудь выйдем? Туда, к солнцу? Гера посмотрел на Тамару. Та улыбнулась, кивнула. — Выйдем, — сказал он твердо. — Обязательно выйдем. Я обещаю. Прошел еще год. Гере было двадцать пять. Он постарел — не лицом, нет, лицо осталось почти таким же, только морщины у глаз стали глубже. Постарел внутри. Столько смертей, столько боли, столько работы — это не проходило бесследно. Но работа давала результаты. Они с Сергеем Петровичем выделили антитела. Синтезировали первый образец вакцины. Испытали на добровольцах — тех, кого кусали и кто выжил благодаря вовремя сделанным уколам старого образца. Работало. Не на сто процентов, но работало. Психов становилось меньше. Зимние зачистки приносили плоды. Весной их выходило в два раза меньше, чем в прошлом году. Люди наверх выходили чаще, смелее. Кто-то даже начал восстанавливать дома на поверхности, в зоне, очищенной от заразы. Гера не выходил. Не мог. Слишком много воспоминаний было там, наверху. Алтуфьевское шоссе, его дом, четвертый этаж, береза под окнами, где лежала Лена. Он знал, что однажды придется. Но не сейчас. Сейчас — работа. В тот день его вызвали к Сергею Петровичу. Старик выглядел взволнованным. — Гера, у меня для тебя новость. — Хорошая или плохая? — Хорошая. Мы заканчиваем. Через месяц — массовое производство вакцины. Еще через полгода — прививки всем желающим. А через год... — Что через год? — Через год мы можем начать возвращение. Наверх. Туда, где солнце. Гера молчал. Долго. Потом спросил: — А психи? — Будут. Но уже не как угроза. Как болезнь, которую можно контролировать. Мы научились с ними бороться. Теперь надо учиться жить дальше. Гера кивнул. Вышел из лаборатории, побрел по платформе. Люди здоровались, он отвечал машинально. Мысли были далеко. Он зашел в свою комнату. Тамара спала на нарах — уставшая после смены. Катя и Пашка были в школе. Тишина. Он сел на свой топчан, достал из-под подушки старую фотографию. Мать, Лена, Коля — всех не было в живых, но лица их остались на снимке, сделанном еще в старом мире. Лена смеялась, щурилась на солнце. Солнце... она любила солнце. — Я сделал это, Лена, — прошептал он. — Мы почти победили. Ты видишь? Никто не ответил. Только генераторы гудели ровно, привычно. Месяц пролетел как один день. Производство вакцины наладили. Люди выстраивались в очереди, чтобы получить укол. Детей прививали в первую очередь. Катя и Пашка привились без страха. Пашка только поморщился, когда игла вошла в руку, а Катя даже не пискнула — сидела с серьезным лицом, смотрела, как медсестра обрабатывает место укола. — Теперь я не заболею? — спросила она. — Теперь не заболеешь, — ответил Гера. — Ты защищена. — А наверх можно? — Можно. Но не сразу. Надо подождать, пока всех привьют. — Я подожду. Я умею ждать. Она улыбнулась, и у Геры защемило сердце. Она умела ждать. Этот ребенок, который не видел солнца шесть лет, умел ждать. Потому что верила ему. Потому что он обещал. Глава 13. День выхода назначили на первое мая. Символично — праздник весны, труда, новой жизни. Гера не верил в символы, но люди хотели праздника. Людям нужно было во что-то верить. Утром они собрались у выхода. Толпа — тысячи людей, которые годами жили под землей, ждали этого момента. Дети, старики, женщины, мужчины — все смотрели на тяжелые двери, ведущие наверх. Гера стоял в первом ряду. Рядом — Тамара, Катя, Пашка. Сергей Петрович — с другой стороны. — Готов? — спросил старик. — Готов. — Боишься? — Не знаю. Волнуюсь. — Это нормально. Я тоже волнуюсь. Двери открылись. Солнце ударило в глаза. Яркое, настоящее, живое. Гера зажмурился, прикрыл лицо рукой. Катя взвизгнула и спряталась за него. — Ой, больно! — Это оно, Катя. Это солнце. Привыкай. Они вышли наружу. Москва лежала в руинах. Трава пробивала асфальт, деревья росли прямо из стен разрушенных домов. Воздух пах зеленью и чуть-чуть — гарью, старой, давнишней. Птицы пели. Настоящие птицы, живые. Люди плакали. Обнимались. Смеялись. Кто-то упал на колени и целовал землю. Кто-то просто стоял и смотрел, боясь поверить. Катя осторожно выглянула из-за спины Геры. Посмотрела на небо — синее, чистое, с редкими облаками. На солнце — огромный желтый шар, от которого невозможно оторвать взгляд. На траву — зеленую, настоящую, с цветами. — Дядь Гера... — прошептала она. — Оно правда такое... красивое... — Правда. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Отошла от него на несколько метров и вдруг побежала. Прямо по траве, размахивая руками, смеясь и плача одновременно. — Я помню! Я вспомнила! Это солнце! Солнышко! Пашка смотрел на неё и улыбался. Редкая улыбка для этого серьезного мальчика. Тамара вытирала слезы, не стесняясь. Сергей Петрович снял очки, протер их дрожащей рукой. Гера стоял и смотрел на всё это. На солнце, на руины, на людей, на Катю, бегущую по траве. И думал. Шесть лет. С восемнадцати до двадцати четырех. Целая жизнь. Он потерял всех, кого любил. Мать, Лену, Колю. Потерял дом, город, страну. Потерял веру в людей и в себя. Превратился в машину для выживания, в бетонную стену, за которой прятал сердце. А потом нашел. Нашел снова. Тамару, Катю, Пашку. Нашел дело — не просто выживание, а борьбу. Нашел надежду — сначала робкую, потом всё более уверенную. И наконец — вышел к солнцу. Лена говорила: "Я просто хочу жить, а не выживать. Чувствуешь разницу?". Теперь он чувствовал. Всем сердцем, всей душой, всей израненной, уставшей, но живой душой. — Гера! — Катя подбежала к нему, запыхавшаяся, счастливая. — Пойдем! Там цветы! Много цветов! Я хочу нарвать букет! — Для кого? — Для тебя! И для тети Тамары! И для... — она запнулась, посмотрела на него серьезно. — А можно, я отнесу цветы туда, где Лена лежит? Гера вздрогнул. — Ты помнишь про Лену? — Помню. Ты рассказывал. Она была хорошая. И она тебя любила. Я хочу, чтобы у неё тоже был праздник. Он смотрел на эту девочку. Девять лет. Полжизни провела под землей. Ничего не видела, кроме бетона и ламп. И думает о других. О мертвых. О тех, кого даже не знала. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Сходим. Все вместе. Они шли по разбитой дороге. Мимо покосившихся домов, заросших дворов, брошенных машин. К Алтуфьевскому шоссе. К его дому. К березе. Город изменился. Природа брала свое — деревья пробивали асфальт, кусты росли прямо на балконах, лианы оплетали стены. Где-то вдалеке выли психи — но далеко, не опасно. Теперь они знали, как с ними бороться. Они дошли к вечеру. Дом стоял — серый, обветшалый, но целый. Четвертый этаж, его квартира. Окна выбиты, внутри темно. Но стены стояли. Бетон выдержал. Береза тоже была на месте. Толще, выше, раскидистее. Под ней — холмик, заросший травой и цветами. Гера не был здесь три года. Катя подошла первая. Положила букет прямо на траву. — Здравствуйте, тетя Лена, — сказала она серьезно. — Спасибо вам, что дядя Гера есть. Он хороший. Мы за ним смотрим. Не волнуйтесь. Гера стоял, смотрел и не мог вымолвить ни слова. В горле стоял ком, в глазах щипало. Он не плакал — разучился, наверное. Но внутри что-то разрывалось и собиралось заново. Тамара подошла, взяла его за руку. Молча. Пашка встал рядом, тоже молча. — Лена, — сказал Гера наконец. — Я сделал всё, что обещал. Мы победили. Не совсем, но почти. И теперь... теперь мы будем жить. По-настоящему. Ты меня научила. Спасибо тебе. Ветер шелестел листвой. Солнце садилось за дома, раскрашивая небо в оранжевый и розовый. Где-то пела птица. Жизнь продолжалась. Они вернулись в метро к ночи. Но теперь это был не дом — просто временное убежище. Дом был там, наверху. Под солнцем. Среди травы и деревьев. Через месяц они начали строить. Новый поселок, на месте старой фермы. Туда, где когда-то Гера жил с Леной, Колей, а потом с беженцами. Туда, где теперь снова будет жизнь. Катя бегала босиком по траве, визжала от восторга, когда кололась о сухие стебли. Пашка таскал доски, помогал мужикам строить дом. Тамара хлопотала по хозяйству, ругалась на всех, кормила рабочих. Гера строил вместе со всеми. Руки в мозолях, спина болит, но на душе легко. Впервые за шесть лет легко. Вечером они сидели у костра. Смотрели на звезды — настоящие, миллионы, всё небо в них. Катя прижималась к Гере, засыпая. — Дядь Гера, — прошептала она. — А мы теперь всегда будем здесь жить? — Всегда. — И солнце будет каждый день? — Каждый день. — И травка зеленая? — Зеленая. — И никто не умрет? Он помолчал. Погладил её по голове. — Все умирают, Катя. Так устроена жизнь. Но мы будем жить долго. И хорошо. Обещаю. Она уснула. Тамара переглянулась с ним через костер. Пашка подбросил дров — искры взметнулись к небу. Гера смотрел на огонь и думал. Обо всем, что было. О матери, которую сожрали соседи. О Лене, умершей у него на руках. О Коле, разорванном психом. О всех, кого потерял. Боль никуда не делась. Она осталась внутри, зарубцевалась, но не исчезла. И никогда не исчезнет. Но рядом с болью было другое. Тепло. Надежда. Любовь — не та, романтическая, а другая, простая и сильная. К этим людям, которые стали его семьей. К этому миру, который они строили заново. К жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Ему было двадцать четыре. Впереди — вся жизнь. Короткая или длинная — неважно. Важно, что она есть. И что в ней есть ради чего просыпаться по утрам. Костер трещал, звезды мерцали, дети спали. Гера сидел и смотрел в ночь. Усталый, израненный, постаревший душой, но живой. По-настоящему живой. — Хоть бы хны, — прошептал он одними губами. И улыбнулся. Потому что теперь эти слова значили совсем другое. Не безразличие. А силу. Силу принимать боль, потери, страх — и идти дальше. Силу любить, даже зная, что можешь потерять. Силу жить, когда хочется лечь и не вставать. Он поднялся, поправил одеяло на Кате, подкинул дров в костер. Завтра будет новый день. Новая работа. Новая жизнь. А сегодня — сегодня он просто был счастлив. *** Прошло еще два года. Гере было двадцать шесть. Поселок разросся — теперь здесь жило больше сотни человек. Дома, огороды, куры, козы, даже коровы привели. Настоящая деревня, почти как в старые времена. Вакцина работала. Психи встречались редко и уже не представляли такой угрозы, как раньше. Люди выходили в лес, собирали грибы, ягоды, охотились. Жизнь налаживалась. Гера лечил. И людей, и животных. Его уважали, ценили, иногда боялись — он все еще оставался замкнутым, малоразговорчивым. Но дети его любили. Особенно Катя, которая теперь помогала ему в "больнице" — маленьком домике с белым крестом на двери. — Дядь Гера, а у козленка что болит? — спрашивала она, склонившись над дрожащим комочком. — Животик. Объелся травы. — А что делать? — Лекарство дадим. И травку уберем, чтобы больше не объедался. — Я уберу! Она убегала, а Гера смотрел ей вслед и улыбался. Той самой улыбкой, которую так редко видели люди. Тамара ждала его вечером дома. Простой ужин, теплый разговор, тишина. Они так и не стали мужем и женой — не нужно было. Просто были вместе. Этого хватало. Пашка вымахал — шестнадцать лет, почти взрослый. Работал в мастерской, чинил всё, что ломалось. Иногда ходил в дозор с мужиками, проверял окрестности на наличие психов. Возвращался молчаливый, серьезный, но дома оттаивал. Однажды вечером Гера сидел на крыльце своего дома. Смотрел на закат — такой же красивый, как всегда. Рядом пристроилась Катя, уже большая, двенадцать лет. — Дядь Гера, а расскажи, как всё начиналось. — Тысячу раз уже рассказывал. — Еще раз. Я люблю слушать. — Ну, слушай. Было мне восемнадцать... Он рассказывал, а сам смотрел вдаль, туда, где за лесом угадывалась Москва. Там осталось прошлое. Там остались те, кого он любил и потерял. Но здесь, рядом, было настоящее и будущее. — ...и вот теперь мы здесь. Живем. — А страшно было? — Страшно. — А чего больше всего боялся? — Остаться одному. — А теперь? — Теперь не боюсь. Потому что вы есть. Катя прижалась к нему, как делала это всегда, когда хотела тепла. — Мы всегда будем, дядь Гера. Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю. Он обнял её, поцеловал в макушку. Закат догорал, звезды зажигались одна за другой. Где-то залаяла собака, замычала корова, засмеялись дети. Жизнь продолжалась. Самая обычная, самая простая, самая прекрасная. Гера закрыл глаза и вдохнул вечерний воздух. Пахло травой, дымом, цветами. Пахло жизнью. — Спасибо, Лена, — прошептал он. — За всё. И ветер донес его слова куда-то ввысь, к звездам, к тем, кто уже не вернется, но навсегда останется в сердце. Эпилог. На могиле под березой всегда лежали цветы. Катя приносила их каждую неделю, даже зимой — сухие, засушенные с лета. Трава давно скрыла холмик, но место это знали все. Иногда сюда приходил Гера. Садился на траву, молчал, смотрел на небо. Иногда говорил — рассказывал новости, делился радостями и горестями. Разговаривал, как с живой. — Катя в школу пошла, представляешь? Настоящую школу, с учителями. Пашка уже взрослый совсем, девушки на него заглядываются. Тамара всё хлопочет, ругает меня, что мало ем. Жизнь идет, Лена. Такая, как ты хотела. Настоящая. Ветер шелестел листвой, будто отвечал. Солнце светило, птицы пели, мир жил. Гера поднимался и шел обратно. В деревню, к людям, к дому. К тем, кто ждал и любил. Потому что в этом и была жизнь. Не в выживании, не в борьбе, не в победах. А в том, чтобы было к кому возвращаться. И у него теперь было. Хоть бы хны.