on the prince's lips.

их дворец был выделен своей прекрасной роскошью, которая веками копилась за этими гранитными стенами. он стоял на берегу невы, огромный и холодный снаружи, но пышущий теплотой и радостью молодого князя внутри. каждый из новых слуг, кто переступал порог, чувствовал, что сам воздух здесь становится гуще, пропитанный ароматами воска, дорогого табака и седых парфюмов, которые не выветривались десятилетиями. парадная лестница была вырезана из цельного куска белого каррарского мрамора. ее перила, инкрустированные малахитом и позолотой, изгибались, словно застывшие волны в море, увлекая гостя наверх, к бесконечным анфиладам залов. потолки здесь были такими высокими, что росписи на них казались живым небом: пухлые амуры, античные боги и золотые облака плыли над головой, подсвеченные исполинскими люстрами. каждая такая люстра состояла из тысяч хрустальных слез, которые при малейшем сквозняке начинали тихо, мелодично звенеть, будто замок приглашал спутников вовнутрь. стены залов были обтянуты тяжелым лионским шелком — изумрудным, глубоким синим и нежно-кремовым в комнате тэхена. юноша сам выбирал все сочетания в своих покоях. порой поданные даже шептались: откуда у юного императора такой шикарный вкус в столь малые годы от роду? в то время, повсюду стояли зеркала в массивных рамах, которые множили пространство до бесконечности, создавая иллюзию, что замок не имеет границ. в каждом углу теснились вазы из китайского фарфора высотой в человеческий рост, наполненные охапками свежих лилий и роз, которые привозили из оранжерей даже в самые лютые морозы. сердцем замка был центральный зал. его паркет, собранный из десятков сортов ценной древесины — розового дерева, дуба, черного эбена, — напоминал сложный восточный ковер, по которому было страшно ступать в грубой обуви. ведь он выглядел настолько хрупким, что если треснет, то и жизни не хватит заплатить за него. свет здесь падал из огромных арочных окон, отражаясь от позолоченных колонн так ярко, что слепило глаза. замок жил своей жизнью: шорох платьев фрейлин, тихий перезвон серебряных ложечек в столовой и далекое, едва слышное пение тэхена из его покоев. это была золотая клетка, настолько прекрасная, что ее обитатели искренне верили: ни одна буря в мире не сможет разбить эти драгоценные стекла. но они слишком сильно ошибались по этому поводу. в то время петроград еще казался вечным, а жизнь в зимнем дворце — прекрасным сном, который никогда не прервется. весна только вступала в свои права, и в воздухе, помимо легкого невского бриза, витал аромат акаций и предвкушение большого бала в честь именин императрицы. тэхен был душой этого дома. пока старшие братья обсуждали скучные дела на фронте и спорили о политике, он жил в своем собственном мире, сотканном из музыки и света. в тот вечер в его комнате, залитой мягким золотом закатного солнца, было особенно уютно. на спинке кресла уже висел парадный мундир, расшитый серебряными нитями, а на столике ждали белоснежные перчатки. но юноше не было это интересно, он кружился на своем пушистом ковре. его тонкие пальцы перебирали невидимые клавиши, а губы тихо напевали французский романс, который он разучивал к вечеру к занятию со своим педагогом по пению. тэхен пел о любви, о весне и о далеких звездах, не зная, что его собственный мир уже начал осыпаться по краям. он подбежал к зеркалу и, поправив непослушную прядь волос, широко расправил уголки губ в теплой улыбке своему отражению. в его глазах не было ни капли страха, только искристое, детское ожидание праздника. омега представлял, как зажгутся тысячи свечей в огромных люстрах центрального зала, как оркестр ударит первый вальс и как он будет скользить по зеркальному паркету, ловя на себе восхищенные взгляды дам. для него жизнь была одной бесконечной симфонией. он выбежал на балкон, подставив лицо прохладному ветру. пушистые волосы непослушно развевались на ветру, попадая в глаза, но это сейчас волновало куда меньше, чем прекрасный вид из окон его спальни или ожидание праздника. тэхен не замечал, что внизу, на набережной, люди в серых одеждах уже смотрели на золоченые окна с затаенной злобой. он не видел, как в типографиях уже печатались листовки, призывающие к бунту. для него существовал только этот миг: запах дорогого мыла, шелк сорочки на коже и мелодия из граммофона, которая, казалось, будет звучать вечно. он вновь закружился, едва не задев вазу с белыми лилиями. их тяжелый, сладкий аромат кружил голову. мальчишка рассмеялся, упав в мягкое кресло, и прикрыл глаза, представляя свой триумф на балу. он был самым счастливым принцем в самой великой империи, и ему казалось, что так будет всегда. он не знал, что это последняя спокойная весна в его жизни и что очень скоро эти самые лилии будут пахнуть гарью, а его песня оборвется на самой высокой ноте, захлебнувшись в грохоте восстания. солнце в то утро было слишком жарким, словно пыталось ослепить, отвлечь от происходящих событий за пределами золотой клетки. тэхен щурился, поправляя перчатку, и вдыхал густой, сладковатый аромат лилий из дворцового сада. на нем был редингот цвета горького шоколада, сшитый так идеально, что казался второй кожей. — оставайтесь здесь, — бросил омега гвардейцам, даже не обернувшись. — агат сегодня не в духе, лишний шум его пугает. он пришпорил жеребца, и величественная громада из камня и золота начала стремительно уменьшаться за спиной. парень любил эту скорость. когда ветер свистел в ушах, казалось, что никакие крики голодных рабочих с площадей не смогут его догнать. здесь, в старом лесу, он был просто юношей, а не наследником, чья фамилия вызывала у одних трепет, а у других — жажду крови. у старого каменного моста, где тени от дубов ложились на землю тяжелыми черными полосами, агат внезапно всхрапнул. конь задрожал, перебирая ногами, и тэхен натянул поводья. — тише, мальчик... что там? — из-за широкого ствола дерева вышел человек. на нем не было ни ливреи, ни мундира — только грубое, пахнущее мазутом и дешевым табаком пальто. мужчина поднял голову, и юноша вздрогнул. — вам нужна помощь? — голос тэхена сорвался на крик, прозвучав слишком нежно для этой оглушительной тишины. мужчина же не ответил. он медленно вытащил руку из кармана. тусклый блеск вороненой стали револьвера показался тому чем-то нереальным, деталью из дурного сна. палец незнакомца, испачканный в чем-то черном, лег на спусковой крючок. время растянулось, превратившись в вязкий мед. тэхен видел, как расширились зрачки стрелка. выстрел. звук был коротким и сухим, как треск ломающейся кости. агат истошно заржал и рванул вверх, вставая на дыбы. всадника качнуло назад, он мертвой хваткой вцепился в гриву, чувствуя, как мимо самого уха с коротким «фьють» пролетела смерть. резкий запах пороха мгновенно перебил аромат леса, ударя в нос. конь приземлился на все четыре копыта и, обезумев от испуга, понесся прочь. мальчишка не оглядывался, но и не хотел. он чувствовал, как по спине струится холодный пот, а сердце колотится о ребра, как пойманная птица. остановился он только у ворот резиденции. дыхание коня было тяжелым на сухих губах. тэхен соскочил на землю, едва не подкосившись в коленях. он дрожащими пальцами коснулся своего плеча. пуля не задела плоть, но на дорогом сукне сияла рваная дыра с обгоревшими краями. она пронеслась в миллиметре от него, лишь сильно его напугав. — ваше высочество! что случилось? — к нему уже бежали люди, сверкая эполетами. тэхен быстро прикрыл дыру ладонью. в его голове все еще стояло лицо того человека. кажется, он будет помнить его даже спустя 10 лет. это был первый, кто лично при встрече попытался убить его. конечно, королевским семьям не привыкать, но руки все равно предательски дрожали, а ноги подкашивались. — ничего, — выдохнул он, заставляя губы слушаться. — агат понес, зацепился за ветку. все в порядке. идите. — он шел к замку, чеканя шаг, а внутри него что-то трескалось. тэхен понял: тот выстрел предназначался не только ему. это был салют в честь конца их прекрасной эпохи. тот влетел в свои покои, с грохотом захлопнув тяжелую дубовую дверь. дыхание вырывалось из груди рваными, колючими вспышками, а перед глазами все еще стояло лицо и ледяной блеск револьверного ствола. ноги стали ватными, и юноша просто опустился на пол прямо у порога. дорогой редингот смялся, но ему было плевать. он обхватил голову руками, зарываясь пальцами в пушистые волосы, и сжал их так сильно, что кожа на костяшках побелела. его только что пытались убить. эта мысль билась внутри, не давая вздохнуть полной грудью. он пытался переварить, уложить в голове этот факт, но он не помещался в его привычный мир шелков, музыки и ароматов акации. человек в сером пальто не был случайностью. в его взгляде был приговор, который мальчишка, в своем светлом мире, до этого дня просто отказывался замечать. омега сидел на холодном паркете, раскачиваясь из стороны в сторону, и чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно трескается — так же легко, как тонкий китайский фарфор в его залах. династия кимов правила этой землей три сотни лет, и казалось, что их власть высечена из того же векового гранита, что и стены их зимнего замка. семья жила в коконе из бесконечной роскоши, золотых залов и тихих молитв в личных часовнях. император был убежден, что народ любит его как отца, а его дети — статные великие князья. они завтракали на тончайшем фарфоре, пока в столице замерзали очереди за черствым хлебом, и танцевали на балах, когда на далеких фронтах великой войны солдаты гнили в окопах без сапог и патронов. ненависть не вспыхнула в один миг — она копилась десятилетиями, как яд все больше бродит в закрытом сосуде. народ видел в кимах не защитников, а чужих людей, запертых в своей позолоченной клетке. слухи о том, что императрица попала под влияние странных старцев и лекарей, шепотки о предательстве при дворе и вечное молчание императора на просьбы о переменах превратили любовь в глухую ярость. люди голодали, теряли сыновей на бессмысленной войне и замерзали в своих лачугах, в то время как за высокими заборами замка звуки граммофонов не стихали до самого утра. бунт подняли те, кому больше нечего было терять. рабочие заводов, изможденные солдаты, дезертировавшие с фронта, и тени из темных переулков петрограда объединились под красными знаменами. во главе встали люди, которые обещали мир и хлеб, но несли с собой только огонь и месть. в ту роковую ночь ноябрьский ветер принес к стенам замка не снег, а многотысячный рев толпы. тысячи людей, вооруженных винтовками, ломами и жаждой расплаты, хлынули к воротам. они больше не верили в божественное право кимов на власть. для них этот замок был символом их страданий. в этот день тэхен проснулся не от ласкового прикосновения слуги, а от далекого, нарастающего гула, похожего на рокот приближающегося шторма. он сел на огромной кровати, утопая в шелковых простынях, и его сердце испуганно затрепетало под тонкой тканью кремовой сорочки. этот гул быстро превратился в хаос. снаружи, за массивными дверями, которые всегда казались незыблемой границей между ним и остальным миром, послышались крики и топот сотен ног. громкий приказ защищать лестницу прозвучал так близко, что тэхен невольно вжался в свою же постель, обнимая ноги руками и прижимая к себе подушку. это был голос одного из гвардейцев, но в нем не было привычного спокойствия. он пытался позвать на помощь еще слуг, но никто не откликнулся, а его голос тонул в звоне разбиваемого стекла. ворота, украшенные имперскими орлами, дрогнули под ударами тяжелого бревна. толпа ворвалась во двор. восставшие не шли грабить — они шли уничтожать всё, что напоминало им о прошлом. они топтали ковры, срывали тяжелые люстры и штыками протыкали портреты предков тэхена, стремясь добраться до самой семьи. мир кимов перестал существовать в ту секунду, когда первый сапог простого матроса ступил на белый мрамор парадной лестницы. двери его спальни, украшенные искусной резьбой и позолотой, не просто распахнулись — их буквально сорвали с петель мощным ударом ноги. в комнату ворвался холод и запах махорки, вытесняя нежный аромат лилий, стоявших в вазе у окна. тэхен увидел их — людей в серых шинелях и грязных бушлатах с красными повязками на рукавах. их сапоги, испачканные уличной грязью и кровью, безжалостно топтали светлый ворсистый ковер, на который тэхену раньше запрещали наступать босиком, чтобы не простудиться. один из вошедших, высокий солдат с обветренным лицом и глазами, полными ярости, наставил на него винтовку со штыком. холодная сталь блеснула в свете хрустальной люстры, которая начала зловеще раскачиваться от сотрясавших замок ударов. — кто вы? уходите! что вам нужно?! — голос тэхена дрожал; он хотел кричать, но выдавил из себя лишь тихий шепот. он забился в самый угол кровати, пытаясь стать как можно меньше, раствориться в тенях балдахина. его пальцы судорожно сжимали подушку, а по щекам уже катились первые слезы, оставляя влажные дорожки на бледной коже. он смотрел на этих людей и не узнавал в них тех подданных, которые когда-то склоняли головы перед его семьей. теперь в их взглядах было только одно — жажда возмездия. — вы только посмотрите на него, — солдат обернулся к своим товарищам, указывая концом штыка на кружевные манжеты сорочки тэхена. — вы только посмотрите на этого выблядка! ты хоть раз в жизни знал, каково это — просыпаться от того, что твой собственный желудок сворачивается в узел от голода и нехватки еды в стране? пока ты выбирал, на каком шелке тебе сегодня спать и какие духи разбрызгивать по этим стенам, мои дети доедали кору с деревьев и умирали в сырых подвалах, потому что у нас не было ни дров, чтобы согреться, ни копейки, чтобы купить черствый кусок хлеба. мы годами гнили в окопах, задыхаясь в собственной крови, пока вы здесь устраивали балы и жрали с золотых тарелок то, что было украдено у нас. ты думаешь, мы пришли забрать ваше богатство? нет, мы пришли за тем, что твой отец задолжал нам за каждую минуту нашего голода, за каждую смерть от холода, за каждую слезу матерей, которым нечем было кормить младенцев. и сегодня мы это дело наконец-то завершим. ты — последний из тех, кто жировал на наших жизнях, и поверь, никто из нас не дрогнет, когда твоя кровь окропит этот проклятый паркет. эти слова, произнесенные с пугающим спокойствием, лишили тэхена возможности дышать. он видел, что за спиной солдата другие люди кивали, и в их глазах отражалась та же самая бесконечная обида. в этой длинной речи было столько презрения к его титулу, к его нежной коже и к этой роскошной комнате, что тэхену стало физически больно. в этот момент хрустальная люстра над его головой жалобно звякнула, и этот звук напомнил ему о песнях, которые он порой пел на заре, о том, как и вправду наслаждался балами, думая, что обычные люди живут так же. всё то, что он считал своим домом, своей крепостью, медленно превращалось в руины. ваза с его любимыми лилиями покачнулась и с грохотом упала на пол, разлетаясь на тысячи острых осколков. вода из нее растеклась по паркету холодной лужей, в которой отражалось его искаженное ужасом лицо. он чувствовал, как страх парализует его, как холод штыка, направленного в его сторону, пробирает до костей, а во рту копится слюна от невозможности проглотить ее из-за кома в горле. за спинами солдат он видел, как другие мародеры срывают со стен гобелены и разбивают зеркала, в которых веками отражалась история его рода. он зажмурился, шепча только одно слово, которое могло его спасти: «мама... мамочка, где ты? пожалуйста, приди ко мне, мне страшно...». каждый удар приклада о мебель, каждый выкрик снизу и этот невыносимый звон хрусталя впивались в его сознание, стирая грань между реальностью и безумием. он еще не знал, что это — только начало его долгого пути в вечность, но уже чувствовал, как золото его клетки плавится, обжигая его душу. когда солдат замахнулся штыком, тэхен почувствовал, как время замедлилось. он рванулся в сторону, и когда босые ноги едва коснулись пола, он буквально перелетел через низкую банкетку. позади раздался яростный рык: «стой, щенок!». он слышал, как тяжелые сапоги бьют по паркету, как двое солдат, задыхаясь от бега и собственной злобы, несутся за ним по длинной галерее. впереди был тупик, но тэхен знал то, чего не знали эти солдаты. замок хранил комнаты, о которых знали только члены королевской семьи и самые преданные подданные, которые были с ними не один десяток лет. он на бегу толкнул массивную напольную вазу с синими узорами, что стояла здесь достаточно давно; это был очередной подарок отцу и матушке на их юбилей, но сейчас было куда важнее спастись, а не пытаться защитить семейные ценности. она с грохотом рухнула, разлетаясь на тысячи осколков прямо под ноги преследователям. один из них с криком повалился на пол, срезав ладони о фарфор, и это дало тэхену те самые драгоценные пять секунд. он подлетел к стене, судорожно шаря пальцами по резным завиткам дубовой панели, пока не нащупал скрытый выступ. панель подалась с тяжелым, натужным вздохом. он ввалился в узкий проем, и дверь захлопнулась прямо перед лицом солдата, оставив того биться в глухую стену. внутри узкого потайного прохода царила душная тьма, и он бежал вниз по каменным ступеням, которые уходили в самое сердце фундамента. лестница была крутой и скользкой от вековой сырости; на одном из поворотов нога тэхена соскользнула, и он кубарем полетел вниз. боль обожгла колени и локти — он чувствовал, как нежная кожа лопается, как липкая кровь мгновенно смешивается с пылью. «бежать... бежать... не смотреть назад», — эта мысль пульсировала в голове, перекрывая гул в ушах. он выполз из темноты в небольшую каморку, освещенную лишь одинокой лампой, и там его ждала она. мама. тэхен замер, глядя на нее, и его сердце едва не разорвалось. эта женщина всегда была для него эталоном безупречности: ее волосы всегда лежали волосок к волоску, а голос звучал как самый чистый хрусталь. но теперь перед ним стояла не та улыбчивая дама, которую он привык видеть. ее благородное лицо, обычно такое гладкое и светлое, было изрезано глубокими бороздами страха. на лбу залегла тяжелая складка, а под глазами, покрасневшими от слез и бессонницы, расплылись темные тени. седые пряди выбились из-под чепца и прилипли к влажным вискам, делая ее похожей скорее на измученную служанку, нежели на императрицу.  она была в простом домашнем платье, которое теперь казалось ей на несколько размеров великоватым. когда она увидела тэхена — грязного, в разорванной сорочке и с окровавленными коленями — из ее груди вырвался надрывный, хриплый звук. она бросилась к нему, лампа в ее руке опасно покачнулась, и в этом движении было столько боли и отчаяния. ей хотелось кричать от того, что сейчас происходило, она не знала, что делать. впервые.  ее руки, всегда такие ухоженные и пахнущие дорогими маслами, теперь были ледяными и дрожали. она обхватила его голову ладонями, и тэхен почувствовал каждую морщинку на ее пальцах, каждую венку, пульсирующую от страха, и дрожь пальцев. мама прижала его к себе так сильно, что он увидел, как тряслись ее губы и как она, всхлипывая, уткнулась носом в его спутанные волосы, качаясь всем телом. — мой мальчик... мой тэхен... — шептала она, и ее голос ломался от боли и осознания того, что происходит. — ты жив, господи, ты жив... твои братья... они... их... — не выдержав, из уголков ее глаз вновь полились горячие слезы. они падали ему на лоб, смешиваясь с грязью и потом. она целовала его лицо, его дрожащие веки, ее пальцы судорожно перебирали ткань его сорочки, проверяя, нет ли ран на груди. — мой нежный мальчик, я обещаю... мы выберемся отсюда... — она пахла лавандой и чем-то горьким, как лекарство, и этот родной запах был единственным, что удерживало тэхена от обморока. она прижимала его к своей груди, закрывая его уши ладонями, пытаясь подарить ему хотя бы секунду тишины в этом аду. но она была нарушена. — туда, сын! быстрее! — резкий голос отца нарушил тишину, разрезая воздух. он стоял у двери в центральный зал, и в его взгляде не было ничего, кроме страха за свою семью. он пытался спасти их любыми силами, точнее... то, что от нее осталось. тэхен и его жена были единственными, кто остался у него в этом безжалостном мире.  мама вздрогнула, ее пальцы на секунду впились в плечи тэхена, прежде чем она медленно, с огромным усилием, отпустила его. она подтолкнула его к свету, шепча из последних сил: «беги, родной... беги и не оборачивайся... я буду прямо за тобой...» она солгала. тэхен видел это в ее глазах. она знала, что не пойдет. она осталась там, в полумраке, маленькая и хрупкая женщина, которая только что отдала свою жизнь за его побег. тэхен бежал. его босые ноги шлепали по холодному камню, а в ушах всё еще звенел мамин шепот, обещавший, что она будет следом. он не оборачивался — не потому что не хотел, а потому что боялся увидеть правду, которая уже дышала ему в затылок. слезы застилали глаза, превращая коридор в размытое пятно из серого камня и дрожащего света лампы. он не видел, как в ту самую секунду, когда дверь в центральный зал начала закрываться, один из мужчин с силой дернул его мать за волосы, заставляя ее голову запрокинуться. он не видел, как холодная сталь ножа, тускло блеснув в полумраке каморки, прикоснулась к ее бледной, пахнущей лавандой коже. тэхен слышал только звук. резкий, влажный всхлип стали, разрезающей плоть, и то, как лампа выпала из ее рук, со звоном разбиваясь о пол. пламя вспыхнуло на мгновение, освещая то, как маленькая и хрупкая императрица оседает на колени, прижимая ладони к шее, сквозь пальцы которой стремительно уходила жизнь.  она не вскрикнула — она лишь издала тихий, булькающий звук, пытаясь позвать его в последний раз, но воздух больше не слушался ее. — мама!... — крикнул тэхен, спотыкаясь на ровном месте. его сердце пропустило удар. он почувствовал этот холод, будто лезвие коснулось его собственной кожи, лишив его жизни, а не его матушку. он не видел, как ее тело обмякло в руках грубых солдат, как ее светлое платье начало темнеть, пропитываясь тем, что уже нельзя было остановить. он просто продолжал бежать, захлебываясь собственным рыданием, чувствуя, как за спиной гаснет последний источник тепла в этом мире. замок будто содрогнулся вместе с ним, когда тяжелая дверь окончательно отрезала его от той каморки, превращая обещание матери в вечную, кровоточащую ложь. он влетел в центральный зал, падая на колени. здесь было пусто и страшно. он прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить воображаемый звук упавшей лампы, но тишина зала была еще страшнее — она кричала о том, что за его спиной только что оборвалась целая вселенная. его мама... мертва. она умерла на его глазах... хоть он и не видел этого напрямую. удары в главные двери зала теперь напоминали раскаты грома, от которых содрогался весь замок. дуб трещал, железные засовы стонали под натиском тяжелых бревен и прикладов. тэхен, свернувшийся калачиком в самом центре бескрайнего зеркального паркета, казался крошечным пятном на фоне величия этого зала. он прижимал ладони к ушам, но крики «добейте их!» и «выходи, щенок!» всё равно просачивались сквозь пальцы, ввинчиваясь в мозг. — пожалуйста... хватит... — шептал он в пустоту, и его голос терялся под высокими сводами. — я не хочу больше быть принцем... — ему казалось, что если он закроет глаза достаточно крепко, то всё это окажется просто затянувшимся кошмаром. он представил маму, пахнущую лавандой, и братьев, их звонкий смех в саду, и то, как солнце золотило верхушки деревьев. он звал это тепло каждой клеточкой своего существа, умоляя замок, который веками хранил его род, защитить его. и, видимо, тот его услышал. сначала изменился воздух. он стал густым, прохладным и удивительно тихим. тэхен почувствовал, как вибрация от ударов в дверь начала утихать, становясь всё более далекой, будто он погружался на дно глубокого, кристально чистого озера. холод паркета больше не обжигал его израненные колени — наоборот, он начал мягко окутывать его тело, поднимаясь выше. странное онемение поползло от кончиков пальцев к плечам. тэхен почувствовал, как страх, еще секунду назад разрывавший его сердце, вдруг начал гаснуть. его дыхание замедлилось, становясь ровным и почти неслышным. он перестал чувствовать жжение в разбитых локтях. боль в душе, та самая невыносимая дыра на месте материнского обещания, начала затягиваться какой-то прохладной, серой дымкой. «тихо. теперь будет очень тихо», — прошептал голос внутри его сознания, который звучал как шелест старых гобеленов. лунный свет, льющийся из высоких окон, вдруг стал ослепительно-белым. он залил зал, превращая всё вокруг в сияющее марево. юноша почувствовал, как его тело обретает странную тяжесть и одновременно небывалую легкость. когда двери центрального зала с грохотом вылетели и внутрь ворвались солдаты, спотыкаясь о собственные сабли и размахивая факелами, зал встретил их мертвой, величественной тишиной. под высокими сводами не было ни души. факелы выхватывали из темноты лишь пустые колонны и блеск чистого паркета. лидер восставших, тяжело дыша, пробежал до самой середины зала, туда, где на полу еще виднелись влажные пятна от воды из разбитой вазы. к огромному удивлению омеги — через пару минут они ушли, бросив факелы на пол оставляя его в гробовой тишине, но те быстро погасли. а в зале воцарилась вековая тьма. тэхен остался сидеть там, где упал на колени, — безмолвный свидетель конца своей династии.