Гидрофобия / Hydrophobia

«Человек ли я или оружие?» Ему всегда было важно знать, что он — человек. Он всё время подсовывал мне разные варианты, будто надеялся, что однажды я оступлюсь и скажу: «Ты не человек». — «Ты определенно человек. Но, как и любой другой, ты тоже можешь быть оружием». — Борн. Джефф Вандермеер, 2017 — – 𖤓 – Едва время перевалило за 11 вечера, как пришло уведомление. ——— От: Савамура Дайчи Кому: Кагеяма Тобио Тема: Хината? 06.07.2012, 23:05 Кагеяма, ты видел, как Хината уходил домой после тренировки? ——— Кагеяма, недоумевая, пялится на сообщение. Переписка — вещь для него чуждая: от неё слегка сводит живот, стягивает горло, и он так и не понимает, почему. Ему говорили, что его манера переписываться ужасна, но что это вообще значит? Он же использует правильную пунктуацию, аккуратно расставляет пробелы, следит за тоном сообщения — может, есть ещё что-то, чего он не улавливает? И всё же сообщение было здесь, прямо перед ним — залитое холодным синим светом экрана: ему написал капитан. Он ждал ответа. ——— От: Кагеяма Тобио Кому: Савамура Дайчи Re: Хината? 06.07.2012, 23:06 Да. А что? ——— Молчание. А потом – вибрация, уведомление. ——— От: Савамура Дайчи Кому: Кагеяма Тобио Re: Хината? 06.07.2012, 23:06 Я только что получил звонок от тренера. Мама Хинаты сказала, что он всё ещё не пришёл домой, она переживает, что он мог потеряться. Я пытался позвонить ему, но он не поднял трубку. ——— В ответ на это Кагеяма приподнимает бровь. Этот мелкий паразит уже давно ездит по одной и той же дороге, так что вероятность, что он вдруг забыл путь, по идее, невелика. — Хотя… — размышляет Кагеяма, — Он ведь довольно тупой. Может, опять забыл, где у него левая сторона. ——— От: Кагеяма Тобио Кому: Савамура Дайчи Re: Хината? 06.07.2012, 23:07 Мы живём не так близко друг к другу, так что рано расходимся. Я попробую позвонить ему. ——— Телефонный гудок идёт несколько минут, нарушая священную тишину ночи, пока Кагеяма терпеливо ждёт ответа. ——— — Привет! — Хина— — Извини! Я не могу сейчас ответить на звонок! Пожалуйста, оставь сообщение, и я супер быстро тебе перезвоню! Спасибо! — Вот же… — мысленно шипит Кагеяма. Этот придурок из тех, кто даже автоответчик настраивает под себя, потому что стандартное приветствие для него слишком формальное. Щёки у него слегка заливает румянец — из-за того, что он только что повёлся, но тут в мысли начинает просачиваться лёгкое беспокойство. Он пробует ещё раз. И снова ему отвечает автоответчик, выплёвывая в тишину бодрый голос Хинаты. Не к месту. Режет слух. В этот момент на его телефон приходит новое уведомление. ——— От: Савамура Дайчи Кому: Кагеяма Тобио Re: Хината 06.07.2012, 23:10 Я спросил всех первогодок — знают ли они хоть что-нибудь. Не хочу тебя пугать, но его мама думает, что он пропал, так что мы сейчас немного в панике. Пожалуйста, дай мне знать, если узнаешь что-нибудь. ——— Пропал? Он усмехается этому предположению, почти фыркая, но в груди остаётся неприятное покалывание — маленькая тяжесть, которая медленно переваливается в живот. Вся эта ситуация казалась глупой: по мнению Кагеямы, у Хинаты внимание как у плодовой мушки, и импульсивности не меньше. Он слишком легко представляет это: Хината замечает какого-нибудь странного зверька или классный камешек и, как маленький ребёнок, сворачивает с дороги — посмотреть поближе, а потом спохватывается, когда уже время уже поздно, почти полночь. И из-за этого теперь всем приходится беспокоиться. Уже почти полночь. Кагеяма хмурится. Мысль — одна-единственная, чёткая, как бенгальские огни в ночи, — всплывает у него в памяти. Месяц назад… нет, пару недель, поправляет он себя. Тогда была гроза. Ливень, тяжёлые раскаты грома. Он пытается вернуться в тот тускло освещённый спортзал: спиной к стене, пока через зарешеченные окна тянет запахом озона и мокрой травы, а к его левому боку прижимается дрожащий комок — и он жалеет, что остался после тренировки допоздна. Хината. Он видел его лицо во вспышке молнии: напряжённое, наполовину скрытое, зубы сжаты в попытке выглядеть серьёзным. Маленькие руки вцепились в ткань его футболки, скрутили её — тогда ему даже показалось, что эти складки уже никогда не разгладятся. Что же Хината тогда пробормотал тем вечером? Он ведь хотел было посмеяться, потом припоминать ему это… но — — Это не из-за грома, это… я… я просто не люблю темноту, ясно? Это не смешно! Эй! Перестань угарать— Кагеяма бросает взгляд в окно. Давно стемнело. Скоро пойдёт дождь. Автоответчик снова развеивает надежду на «в третий раз уж точно повезёт» и только сильнее прорезает складку между его бровей. Внутри что-то тянется — желание положить ладонь ему на плечо, успокоить, прогнать тот страх темноты, как он сделал тогда, несколько недель назад. Это чувство расползается по нервам. Нетерпение. Ему нужны ответы. ——— От: Кагеяма Тобио Кому: Савамура Дайчи Re: Хината? 06.07.2012, 23:17 Я пытался позвонить ему, но мне ответил автоответчик. Не знаешь, ищет ли его уже кто-нибудь? ——— От телефона теперь идёт особенно неприятное ощущение: ладонь потеет от его нагрева, пальцы будто не слушаются и не могут нормально его удержать. Кагеяма пытается отвести взгляд, посмотреть на часы — убедить себя, что уже поздно и ему нужно отдыхать, — но жужжание в ладони не даёт. ——— От: Савамура Дайчи Кому: Кагеяма Тобио Re: Хината? 06.07.2012, 23:18 Нет. Похоже, пора сообщить в полицию. ——— Пауза. Свет от телефона режет глаза, но он не может отвести взгляд. Полиция… В горле встаёт ком. То немногое спокойствие, что у него оставалось, рассыпается от этого слова: полиция — это для крайних случаев, для сирен, разрывающих воздух, для стихийных бедствий и школьной паники. Полиция — это то, что показывают в новостях. Полиция — это для ситуаций, которые этого требуют. Не для Хинаты. Он слишком яркий, слишком… слишком счастливый, слишком полный жизни, чтобы для него нужно было вызывать полицию. Разве нет? Тяжесть, что скручивала грудь, разрастается, пока ему не кажется, что лёгкие вот-вот лопнут, как воздушные шары. Образ нелепый, противоречивый, но он вспыхивает в сознании, как ослепительная белая вспышка — слишком резкая, чтобы на ней задержаться, и всё же не отпускающая: у ворот его никто не ждёт, никто не машет ему своей дурацкой рукой, будто он вернулся с войны, — ни улыбки, ни лица. Никого. Пропал. И Кагеяма решает — прямо здесь и сейчас, что это официально самое уродливое слово, какое он когда-либо слышал, и он бы хотел, чтобы его не существовало вовсе. ——— От: Кагеяма Тобио Кому: Савамура Дайчи Re: Хината 06.07.2012, 23:19 Ок. – ☾ – Ритм. Цепь велосипеда урчит в своём темпе, который Хината ускоряет по мере того, как солнце выгорает в пепельную ночь. Движение ног в педалях становится привычкой. Он погружается в мысли, теряется в рутине. «Почти середина лета». Жара напоминает ему об этом: липкая и тяжёлая, влажная, вездесущая. Он скучает по прохладной жаре, той, что скользила через балконные колокольчики, волосы и листья. Уже совсем немного. Улыбка скользит по лицу при воспоминании о холодных мороженых в палящий полдень — сладкий лёд и холодный сахар. Осталась всего неделя. Руки зудят от желания снова почувствовать азарт игры, тренировочного лагеря, которого он так ждал. Это постоянный голод, бесконечный. Скрип кроссовок по восковому полу. Стук и глухой удар хорошо набранного очка. Тип-тап-тап разбега, затем порыв полёта, восторг от продолжающегося времени в воздухе. Переднее колесо зацепилось за камешек. Мелочь, на самом деле, маленькое напоминание природы о том, что всегда нужно быть внимательным. Среди густых кустов на горной тропе по пути домой велосипед Хинаты теряет равновесие: трясётся, дёргается, руль опасно дребезжит из стороны в сторону, пока он пытается справиться с управлением. Ещё мгновение велосипед грохочет и дрожит, как недовольная лошадь, пока Хината наконец не давит на тормоза, вдавливая пятку в истёртую тропинку и слыша это «кшшш» от трения о землю. Его дёргает вперёд — его, сумку, — он по инерции проезжает чуть дальше, потом останавливается. И тут сразу чувствуется отсутствие веса: Он что-то уронил. Папоротники возмущённо шелестят и шуршат, и там, слева, в тени тропы, Хината видит, как его волейбольный мяч неловко катится в темноту, а ручки и карандаши рассыпаются, как дождь. — Вот дерьмо. Велосипед он бросает без раздумий — потом как-нибудь найдёт его снова, наверняка. Папоротники достаточно густые, чтобы замедлить мяч, но сила тяжести, уклон, инерция — всё равно толкают его дальше и дальше. Хината семенит за ним, как утёнок за мамой, кончиками пальцев едва касаясь поверхности. Хватает — сорняки цепляются за ладони. Мимо. Он тянется снова, уже сильнее, но мяч, сделанный из кожи, всё ещё ускользает из пальцев. Что-то впивается в центр ладони. Крапива — или какой-то колючий куст. Хината отдёргивает руку и трясёт ею, но никакие лёгкие дуновения не помогают избавиться от жгучего укола. И именно здесь он понимает то, чего не может разглядеть: кроны деревьев над головой образовали тёмную комнату, заросли, пропитанные чёрной ночью. Светлячки дают ему крошечное утешение, но они мимолётны — мерцают и исчезают, когда он больше всего в них нуждается. Ладони начинают потеть. — Вот дерьмо! Надо возвращаться… но он не мог укатиться так далеко. Я просто схвачу его и уйду. Изи. Он продолжает идти — шаг, второй, четвёртый, шестой, восьмой. Он сбивается со счёта к тому моменту, когда заходит достаточно далеко, чтобы различить в темноте вихрь синего и жёлтого; глаза постепенно привыкают к тому скудному лунному свету, что просачивается сверху. — Мама меня убьёт, — бормочет он в пустоту, уже ощущая тяжесть этих слов: пропустить ужин — это одно, а вот не вернуться к комендантскому часу — совсем другое. Но ведь бывают исключения, невинные случаи, которые можно объяснить. Волейбольный мяч можно заменить, конечно… но не то место, которое он занимает в воспоминаниях Хинаты. Да и темноту он, если честно, никогда особо не любил. Грунт тянет его за кроссовки, будто всасывает. Спутанная зелень здесь выровнялась, спускаясь по изгибу горы и редея. Тонкие камыши чернеют в тени, торчат из земли, словно шипы; мох рассыпан скользкими пятнами. Лишь подойдя ближе, он замечает, что мяч движется — едва заметно покачивается вверх и вниз. Он щурится, делает ещё один тяжёлый шаг— И почти сразу же ослепляется резким светом. Ряд светлячков, выстроившихся бок о бок, словно маленькая армия, смотрит на него из темноты. Это природное явление… или какое-то особое событие, которого он никогда раньше не видел? Он пытается вспомнить: у светлячков вообще бывают такие ритуалы, когда они выстраиваются в ряд? Может, это что-то вроде спаривания? Тихо и осторожно, он тянется и вытаскивает мяч из лужи, весь пропитанный грязью. Светлячки не шевелятся и не колышутся. В их порядке есть своя красота, и руки сами тянутся сделать фото. Он не может отвести взгляд. Пока свет не исчезает. Не мигает. — Ладно. Я взял мяч. Пора повернуться и… Не может. Он не может обернуться. Он пытается встать снова, приказывает себе сотней разных способов повернуть голову, переставить ноги, сделать что угодно — двигаться, двигаться, просто двигаться, просто двигаться. Сердце бешено колотится: возможно, он мало пил воды, и конечности окостенели? Он что, во сне? Светлячки что-то замышляют? Почему они не мерцают? Хината не может издать ни звука. Он не может моргнуть. Не может пошевелить глазами. Олень при свете фар. Зацепился. Папоротники шуршат, расступаясь для того, что движется к нему, гнутся и ломаются под этим «нечто»: что-то массивное, имеющее тело. Оно движется к нему. Он не может отступить. Паника достигает апогея. Он пытается сопротивляться, но не может — не тогда, когда что-то движется прямо к нему. — Ладно. Самое время проснуться. Правда? Проснуться. Давай. Проснуться! Я же во сне, да?! Это… это сон! Значит, нужно проснуться! Проснуться! Просну– Тёплое и влажное давление охватывает его руку. Через секунду оно поднимается выше, захватывает плечо, затем шею, наполняет лёгкие, горло, рот, уши, глаза. Глаза. Последнее, что он видит — это то, что светлячки вовсе не светлячки. Это были глаза. Десятки глаз. Туман сна не рассеивается, даже когда каждая часть его тела начинает кричать. Кричать — по-настоящему, в абсолютную темноту. Каждый сантиметр, где есть это давление, вспыхивает огнём — жжёт, как кислота, как соль, втёртая так глубоко под кожу, что боль проедает мышцы и сухожилия под ней. Ему хочется извиваться, нужно кричать, метаться, царапать землю, содрать с себя собственную кожу — что угодно, что угодно, лишь бы это прекратилось — но руки не двигаются, ноги не шевелятся, и единственный звук, который он издаёт, — это короткий, сдавленный выдох капитуляции, настолько жалкий, что ему было бы стыдно, если бы он мог думать хоть о чём-то, кроме боли. Снаружи тёмная, извивающаяся масса нарастает на него, как мох, пока он просто сидит. С широко распахнутыми глазами. Загипнотизированный. Бесполезный. Мне страшно. Это всё, что его мозг способен вытолкнуть вперёд, пока он одновременно осознаёт собственное бессилие — каждое ощущение перегревается и плавится, как реактор, ушедший в ядерный разгон. Словно вода и кровь в его теле закипают, превращаясь в алый пар, словно каждый сустав распадается на мелкую костяную пыль, и костный мозг вытекает наружу. Это единственная мысль, которую позволяет боль. Мне страшно. Мне страшно. Я не понимаю, что со мной происходит и почему. Я не знаю, заслужил ли я это, не знаю, как это началось и когда закончится. Я просто знаю, что мне страшно. Мне страшно. Существо с сотней глаз полностью поглощает его, топя в густых, кромешно-чёрных водорослях, которые жгут при каждом касании. И происходит предательство: человеческий инстинкт — паниковать, подростковый — метаться и кричать, детский — плакать, но ничто, ничто не даёт ему даже дёрнуться. Никакая боль не заставляет его пальцы разжать волейбольный мяч, не заставляет глаза закрыться. Сухо. Жжёт. Моргнуть. Дай мне моргнуть. Сбой биологии. Если это смерть, то она пошла не так, ужасно, неправильно. Потому что смерть должна была усыпить его. Это должна была быть необратимая ошибка — тело выключается, чтобы прекратить невыносимую агонию. Последний отдых в конце пути. Финальное облегчение, даруемое живому существу. Вещи должны ломаться. Вещи должны ломаться. Но это нечто держит его склеенным, даже когда перемалывает каждый нерв в пасту настолько мелкую, что она растекается, как вода, в землю под ним — землю, которую он не видит. Заложник в собственной коже. Почему он всё ещё чувствует это всё? – 𖤓 – Его велосипед находят на следующий день. Он всё ещё мокрый, лежит на боку, как павшая лошадь. Ничего больше, даже следов обуви. Дождь заново вылепил землю — свежая глина, стеревшая все старые следы и создавшая новые. Следующее, что они находят, обыскивая склон вокруг горной тропы, — его сумка. Промокшая, перепачканная грязью, брошенная. Наполовину скрыта кустами, из неё высыпались карандаши и прочие мелочи. Кагеяма наблюдает за этим, стоя под зонтом. Дождевик с каждой секундой становится всё тяжелее. Полицейские возвращаются на тропу с пустыми руками. Шум дождя и липкая влажность заглушают треск рации: что-то про возможный внезапный паводок, разлив. Застрял в канаве. Сорвался в лес. Останков нет — только несколько обрывков ткани на колючках. Может, животное. Может, человек. Теории. Похищение. Нападение кабана. Насколько вообще часто в этих местах встречаются дикие животные? Каждая версия — как новый плохой финал, который он отчаянно пытается выбросить из головы. Он вдруг ловит себя на том, что уже идёт вперёд — почти бежит, несмотря на взгляды, кричащие, что он вмешивается. — Вы… вы его нашли? Офицер слева поднимает бровь, не прекращая записывать что-то в блокнот. — Ты, наверное, друг? Колебание мешает ему кивнуть — получается лишь наполовину. Этого офицеру достаточно. — Нет, но волноваться не о чем. Да, эти леса огромны, но нас много. Если он просто заблудился — мы найдём его в кратчайшие сроки. Мы профессионалы. В последних словах проскальзывает резкость — почти шипение без звука, от которого Кагеяма хмурится. Офицер тут же смягчает голос, лицо принимает сочувственное выражение. — Есть ли что-то, чт— — Послушай, не пойми неправильно, но тебе здесь вообще-то находиться не положено. Можешь испортить улики. Просто отойди и дай взрослым заняться этим, хорошо? Мы найдём твоего друга. — Шоё. — Что? — Хината Шоё. Его так зовут. Его вы ищете. Офицер хмурится и не удостаивает его ответом. Кагеяма слышит собственный внутренний голос, который кричит, что всё это глупо, по-детски, что Хината просто заблудился, его найдут, и нет причин поднимать панику. Но остальная его часть всё равно идёт вперёд. — У него оранжевые волосы, карие глаза, он примерно такого роста— Ручка с громким щелчком ударяется о блокнот. — Да, не волнуйся, мы все читали описание и видели фото. Мы знаем. Кагеяма кусает внутреннюю сторону губы так сильно, что, кажется, сейчас пойдёт кровь. Лишь бы сдержать злость. Офицер сводит брови в притворном сочувствии, его коллеги тоже смотрят на него — кто-то с осуждением, кто-то с тем же жалостливым выражением. Это, дождь, этот гул голосов — всё ощущается до тошноты знакомым, и какая-то часть его просто ждёт, что сейчас сестра потянет его за плечо, скажет, что пора уходить, что траур уже закончился. Но вместо этого он резко разворачивается и уходит прочь, почти ломая зонт в сжатой руке, скрежеща зубами. «Тупой. Тупой, тупой идиот. Просто вернись уже! Столько проблем из-за тебя. И, конечно же, ты пропадаешь именно перед тренировочным лагерем. Придурок». Его накрывает чувство вины, когда он думает так. Он прокручивал в голове сцену, где Хината прощается, столько раз, что кажется, будто мог бы выучить её как пьесу, нарисовать с закрытыми глазами, вылепить одной рукой за спиной. Эта дурацкая, нелепая, детская улыбка, которая тает во что-то мягкое, тишина прощания. Его короткий взмах рукой, лёгкий толчок — и затем ровный бег трусцой, этот бесполезный велосипед постукивает рядом. Как закат светился в его волосах, обводя силуэт сиянием по краям. Как этот рассеянный свет делал так, что на него почти невозможно смотреть. Кагеяма жалеет, что тогда Хината не обернулся ещё раз. Что они не попрощались снова. Тогда у него было бы больше, за что зацепиться. Больше деталей. Хоть что-нибудь. Теории снова и снова звучат у него в голове, заставляя проживать каждую из них, задумываться об их вероятности. Похищение. Он был один. Было темно. Долгая дорога домой на велосипеде, один и тот же маршрут каждый день. Если кто-то — плохой человек, что-то злое — поджидал лёгкую добычу, то… Кагеяма мотает головой. Их район безопасный — по крайней мере, он всегда так думал. Маленький сонный городок, подобные истории случаются раз в сто лет. Он пытается поверить во врождённую удачу Хинаты, навязать себе эту мысль, сделать её реальной силой собственного убеждения. Его не могли похитить. С ним такое просто не может случиться. Он бы сопротивлялся. Дрался. Нападение животного, кабан — скорее всего. Кабаны агрессивны, могут вырастать до пугающих размеров, могли бы разорвать его клыками и зубами. Нашли обрывок его куртки, зацепившийся за колючий куст — значит, он ушёл в лес. Сошёл с тропы. Кагеяма ненавидит, как легко эта картина возникает в его голове, как легко в ней Хината оказывается сбит с ног, повален, искусан, разодран, убит. Нет. Он обрывает себя. Нет. Это не может быть правдой. Просто не может. К тому же… нашли бы больше, чем один обрывок. Кровь. Кости. Может, его всё-таки похитили. Просто исчез. Исчез. Теория номер три — он упал с велосипеда, перекатился через склон горы и свалился в одну из канав внизу, сломал что-нибудь или просто оказался обездвижен. На этот раз Хината в его воображении не застигнут врасплох — он просто беспомощен, полностью осознаёт происходящее, но изуродован и застрял, с вывернутыми конечностями или бесполезной ногой, пока растения и насекомые принимают его за своего. Внезапное наводнение. Его могло унести. Это объяснило бы отсутствие следов, то, что тяжёлые вещи утонули в грязи...но откуда бы взялась такая вода? В этих лесах нет водоёма такого размера. Его просто не существует. Есть лужи, может быть, но лужи не превращаются в паводок, сколько бы дождя на них ни лилось. Может, он просто заблудился и где-то уснул. Или сбежал. Или вообще придумал себе новую личность. «Когда он вернётся, — думает Кагеяма, сжимая руки в кулаки, — когда он вернётся, я скажу этому придурку выдирать себе волосы каждый раз, когда он теряется. Хотя бы след какой-нибудь оставлял бы». И тут, без предупреждения, появляется другая мысль. Такая, что Кагеяма останавливается, замирает, цепенеет под её тяжестью: «А если он не вернётся?» А если это всё — всё, что с ним случилось, — навсегда? Если в следующий раз они встретятся, то только… с телом в гробу, или у могилы, или с урной? Горло Кагеямы сжимается от этой мысли. Это не может произойти. Не может — потому что ему ещё столько нужно сказать, и он просто не успел понять, как это сказать. Столько нужно сделать, и он даже не начал. Он должен сказать ему важные вещи. Поэтому Хината не может уйти сейчас. Он не переживёт ещё одни похороны. Не так скоро. Он не выдержит так скоро — он сломается. Разум и тело сходятся в этом, повторяют одно и то же: я сломаюсь. Я сломаюсь. Я сломаюсь. Значит, он всё ещё где-то там. А я просто накручиваю себя. Ему больше некуда идти, кроме как домой, и он сдаётся. Вибрация телефона отвлекает его с пугающе точным моментом. ——— От: Сугавара Коуши Кому: Кагеяма Тобио Re: Встреча 06.08.2012, 12:02 Кагеяма, если ты свободен, ты можешь встретиться со мной и остальными в спортзале? Мы собираемся обсудить пути, чтобы помочь найти Хинату. ——— Он не тратит ни секунды, чтобы напечатать ответ. ——— От: Сугавара Коуши Кому: Кагеяма Тобио Re: Встреча 06.08.2012, 12:02 Скоро буду. ——— Ну конечно он так поступит. Хината — его партнёр. Сидеть и просто терпеливо ждать — может, это и правильно, но это не значит, что это правильно ощущается. Кагеяма понимает, что многие вещи именно такие: маленькое, необходимое зло. Он не собирается принимать участие ни в одном из них. Не тогда, когда Хината всё ещё пропал. Да, прошёл всего один день, но это всё равно целые двадцать четыре часа, в течение которых никто не знает, где он и что с ним. Двадцать четыре часа — это квинтэссенция одновременно «слишком много» и «слишком мало»: никогда не достаточно, чтобы найти его снова, и слишком много, чтобы он мог исчезнуть. Боже, Кагеяма уже представляет, как они увидятся снова — его мозг, как всегда, торопится его мучить. Может, он будет комично потрёпан или в беспорядке, но цел и невредим. И с ним всё будет в порядке, он обязан быть в порядке. Он извинится и пообещает, что больше никогда такого не допустит. Они смогут потом вспоминать это и смеяться. Кагеяма сможет поддевать его: «Эй, помнишь тот раз, когда ты свалился с велосипеда и пропал на целый день? Я вот отлично помню, придурок». Значит, с ним всё должно быть в порядке. Когда он приходит в спортзал, он находит несколько товарищей по команде у стены — они сбились в кучу, словно в заговоре. Не помогает и то, что они говорят вполголоса и стоят спиной к выходу, будто исчезновение Хинаты — табу, а не то, о чём Кагеяма готов был бы кричать с крыш, если это помогло бы привлечь больше людей к поискам. Первым его замечает Сугавара, по бокам от него — Дайчи и Танака. Ямагучи и Ячи завершают кружок, оборачиваясь к нему, словно вспугнутые кролики. Кагеяме не требуется много времени, чтобы отразить их серьёзные лица — как и им, чтобы прочитать его. — Ты пришёл, — Сугавара делает вид, будто говорит легко, но выражение лица его выдаёт. Кагеяма кивает и оглядывает малочисленную компанию. — А где все остальные? — А… — Ямагучи нервно теребит пальцы и отводит взгляд. — Цуки не смог прийти. — Это я вижу, — слова Кагеямы режут воздух, вонзаются прямо в его нервозность. — Почему он не смог прийти? — Он… сказал, что лучше оставить это полиции. В смысле, он в каком-то смысле прав. Мы всё равно мало что можем сделать. Он и сам не понимает, почему это происходит. Почему от этих слов у него скрежут зубы и руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Почему ему хочется стереть это снисходительное выражение с лица Ямагучи, даже несмотря на то, что он всего лишь передал чужие слова. Раздражение не остаётся незамеченным: Сугавара осторожно кладёт руку ему на плечо, пытаясь успокоить. Кагеяма отдёргивается. — А что насчёт Азумане? Или Нишинои? — Асахи не стал вдаваться в детали — просто сказал, что ему нехорошо. А Нишиноя уже ушёл сам, пытается поговорить с полицией, — объясняет Дайчи. — Уже пытался. Они ни черта не знают, — слова срываются с него шипением, как из раны: нетерпение, боль и злость. Хватка Сугавары на плече становится крепче. — Прошёл всего один день. Если он заблудился в лесу, его поиски могут занять время. Кагеяма понимает, что это должно его успокоить. По идее, ему должно стать легче от этой мысли: если бы Хината пропал в месте поменьше — например, в школе — и даже полиция не смогла бы его найти, это значило бы, что его там вообще нет. А так, из-за того, насколько огромна гора, он всё ещё может быть где-то там — просто чуть в стороне от тропы, и его ещё не нашли. Пока не нашли. «Пока» — всегда есть это «пока». Значит, надежда тоже ещё есть. Он опускает взгляд и отворачивается, стараясь, чтобы яд в его глазах не вырвался наружу и не ударил по товарищам. Они собрались, чтобы действовать вместе, и его злость сейчас ничего им не даст. Осознание этого не делает его спокойнее. — Слушай, это тяжёлая ситуация, я понимаю. Давайте соберёмся и подумаем, что мы можем сделать. Ячи, может, расскажешь нам свою идею? Кагеяма даже не удостаивает её вниманием. Он слишком занят тем, чтобы самому осознать силу собственных эмоций: он что, переоценивает? Или остальные недооценивают? С каких пор ему вообще так сильно небезразличен Хината? И почему мысль о том, что с ним может случиться что-то плохое, доводит его до тошноты? — Я-я подумала, что мы можем сделать объявления о пропаже с важной информацией — вдруг кто-нибудь увидит его раньше полиции. Мы могли бы расклеить их по городу и раздавать по домам… — Да, это может помочь. Хината же такой чертовски шумный — если бы с ним что-то случилось, люди поблизости точно бы это услышали, — подхватывает Танака. — Кагеяма? Что думаешь? — Думаю, это глупо, — выпаливает он. И будто что-то внутри него окончательно ломается — все накопившиеся страхи вырываются наружу. — Думаю, это глупо, и полиция должна лучше делать свою работу. Он поворачивается к Ямагучи, всё его тело натянуто как пружина, готовая в любой момент сорваться. Тот невольно вздрагивает. — Можешь передать Цукишиме, что он мудак, раз не пришёл. Хината, блять, пропал, а мы тут сидим и нихрена не делаем — это же тупо! Он уже может быть мёртв, вы вообще это понимаете?! Он может быть мёртв, или — или ранен, или напуган, а всё, что мы придумали, — это раздавать чёртовы листовки! Его тихое бурчание быстро перерастает в настоящий крик — такой резкий и нестабильный, что даже Танака напрягается, а Ямагучи и Ячи отшатываются от каждого резкого слова. Дайчи резко встаёт. — Хватит, Кагеяма. Кагеяма уже разворачивается, чтобы направить свою злость на капитана — но взгляд Дайчи сам по себе предупреждение. Тот самый пустой, прямой взгляд, от которого у него когда-то по спине побежали мурашки в первый же день в клубе. Взгляд, кричащий: «Возьми себя в руки». Кагеяма застывает и опускает глаза на бетонный пол — если он сейчас снова поднимет взгляд, он не уверен, что сможет остановиться. — Мы все переживаем за Хинату. С тех самых пор, как сообщили в полицию. Но ты должен понять: мы делаем всё, что можем. А того, что мы можем, катастрофически мало — и мы ничего не можем с этим поделать. Мы не полиция и не детективы. Но мы — его команда. Раз тренировки временно отменены, у нас есть время сделать хоть что-то. И это «что-то» — это…? — …расклеивать объявления, — тихо бормочет Кагеяма. — Именно. — Я думаю, это отличная идея, Ячи, — Сугавара присаживается рядом с ней, пытаясь её успокоить. — Мы можем на тебя рассчитывать? — Д-да! Я постараюсь. И вот так — напряжение в воздухе рассеивается. Кагеяма чувствует, как у него закипает кровь, пока остальные обсуждают всё это почти как обычное клубное дело — будто они печенье продают: кто какой район возьмёт, как лучше распределиться, чтобы было эффективнее. Хината может быть мёртв. Может быть ранен. Его могли похитить — или хуже. Он даже не хочет об этом думать. А они тут — кучка старшеклассников, играющих в дела, которые куда больше их самих. — Кагеяма, можно тебя на минутку? Живой голос Сугавары выдёргивает его из вихря мыслей. Всё ещё хмурый, с перекошенным от напряжения ртом, он кивает и отходит вместе с сенпаем на пару шагов в сторону, чтобы их не подслушали. — Я вижу, ты очень расстроен, — начинает Сугавара мягко, почти так, будто говорит с раненым зверем. От этого у Кагеямы только сильнее сжимаются зубы. — Если тебе нужно выговориться, можешь рассказать мне. Это тяжёлая ситуация. — Конечно я расстроен! — начинает он, голос уже повышается, но он в последний момент обрывает себя. Если он снова заговорит, всё опять сорвётся в крик. — Хината, наверное, значит для тебя больше, чем кто-либо в команде. Логично, что ты переживаешь. Первая реакция — отрицать, отрицать, отрицать. Да плевать ему на Хинату. Тупой идиот наверняка просто потерялся, как ребёнок в супермаркете, и Кагеяму вообще не волнует, что с ним случилось. Он просто ступенька на пути. Шумный, раздражающий и невероятно глупый. Он просто думает о себе — вот и всё: остальные слишком медленные, чтобы успевать за его передачами, конечно он хочет вернуть Хинату. А остальная его часть лишь тупо кивает. — Какой смысл, — бормочет Кагеяма. — Всё равно ничего не изменится. Он, наверное, уже… Он не может это произнести. Слова не выходят — только капли воды собираются в глазах. Он резко смахивает их, прежде чем старший успевает заметить, что он плачет, как беспомощный ребёнок — хотя сил даже на стыд у него уже почти не осталось. Взгляд Сугавары — сплошное сочувствие. Он мягко похлопывает Кагеяму по руке, пытаясь его поддержать, пока тот сам борется со своими эмоциями. — Не думай о таком. С Хинатой всё будет хорошо, ладно? Прошёл всего один день. Его найдут. Полиция знает, что делает. — Кажется, они даже его имени не помнят, — бурчит Кагеяма про себя. Вместо того чтобы выплёскивать эти мысли вслух, он лишь кивает. Нет смысла снова спорить. — Бояться — это нормально. Кагеяма кивает, но его мозг шумит. Нет, не нормально. Бояться ничего не даёт. Бояться — это дерьмово. Но всё же он соглашается взять свою долю листовок, обещает обзвонить номера из семейной книги контактов (хотя их особо-то и нет) и разнести информацию, где сможет. Это максимум, что они могут сделать на данный момент — даже если это глупо, отказаться означало бы сдаться. Что он вообще не станет прилагать усилия, чтобы найти Хинату. А это он не мог позволить. Когда они расходятся, Сугавара бросает ему понимающий взгляд и слегка покачивает телефоном. Как будто говорит: «Можешь поговорить со мной». — Нет, не думаю, — пытается передать Кагеяма. Он не уверен, дошло ли его безсловесное сообщение. Он оставляет дождевик на себе. Заходит домой лишь на минуту, чтобы взять фонарик, моток пряжи и надеть более длинные носки: сколько бы людей ни говорило ему, что это работа для профессионалов, ничто не даёт такого же ощущения уверенности, как поиски в одиночку. Если хочешь сделать работу хорошо — делай её сам. Часы сливаются в один длинный поток, он должен был спать уже как несколько часов. Уже поздно. Он тоже может заблудиться — и что это будет за история? Два старшеклассника пропадают за одну неделю в одних и тех же лесах. Его пряжа может порваться или запутаться, и как тогда он будет прокладывать путь обратно? Но ему плевать. Телефон звонит — ему всё равно. Нужно учиться — ему всё равно. Он найдёт Хинату первым. Прочешет всю гору от подножия до вершины, если понадобится. Хината был кем-то важным, и значит, он просто обязан. Фигуры в лесу перестают пугать по мере того, как проходит время — ничто не страшнее мысли о том, что найдёшь Хинату уже…кусочками, изуродованного, в кровавых клочьях. Какие-то странные папоротники и деревья — ничто по сравнению с этим образом в голове. В ту ночь он почти не спал.