Глава 18. Похороны
10 марта 2026 г., 18:51
Ад никогда не был тихим, но сегодня его гул изменился. Это не был крик истязаемых душ или грохот тектонических плит. Это был низкий, утробный рокот сотен тысяч глоток, сливающийся с мерным боем барабанов из кожи левиафанов.
Воздух в Преисподней стал густым от пепла. На главной площади перед дворцом Сатаны были возведены не просто костры — это были исполинские зиккураты из черного дерева, пропитанного горючей смолой Междумирья. Центральный, самый высокий, предназначался для Сатаны. Вокруг него, стройными рядами, возвышались тысячи костров поменьше — для легионеров, павших под стенами Цитадели.
Это были похороны не одного правителя. Это были похороны Эпохи.
В личных покоях Евы было непривычно прохладно. Вики осторожно проводила влажной тканью по спине подруги, смывая серую пыль Сильвы и засохшую золотую кровь серафимов. Ева сидела неподвижно, её тело вздрагивало при каждом прикосновении к еще не зажившим ранам.
— Потерпи, — прошептала Вики, откупоривая флакон с нектаром, принесенным Мамоном. — Этот состав вытягивает боль. Мамон сказал, что старые воины Ада используют его, чтобы встать на ноги за час до битвы.
Когда нектар коснулся кожи Евы, она вскрикнула, вцепившись пальцами в край мраморной ванны. Но уже через секунду жжение сменилось глубоким, пульсирующим теплом. Её ребра, вправленные Мальбонте, окончательно встали на место.
— Вики... — Ева подняла голову, глядя на свое отражение в темном зеркале. — Я ведь почти не знала его. Пару недель. Несколько разговоров. Почему же так больно, будто из меня вырвали часть хребта?
Вики замерла, её рука с гребнем опустилась. Она вспомнила Ребекку, лежащую в луже золотой крови в Академии.
— Потому что он был первым, кто увидел в тебе не «ошибку природы», а свою кровь. Он не пытался тебя исправить, Ева. Он просто... открыл тебе двери дома. Сатана не был святым, но он позволил тебе стать дочерью. А это стоит больше, чем тысяча праведных слов.
В соседней комнате Мамон грубо, по-отцовски, встряхивал Мальбонте.
— Ну же, мессия, не падай мне тут! — ворчал демон, вливая в него обжигающую настойку. — Ты выжил в Эдеме не для того, чтобы загнуться от истощения в спальне. Сатана уважал силу. Выпей это, или я сам тебя выпорю.
Мальбонте, бледный как полотно, сделал глоток и закашлялся. Его взгляд прояснился. Он посмотрел на Мамона с кривой усмешкой.
— Ты всегда такой заботливый, когда пахнет большой бедой?
— Я просто не хочу, чтобы Ева плакала еще и по тебе, — отрезал Мамон, помогая ему накинуть тяжелый черный плащ. — Иди к ней. Ей сейчас не я нужна.
Когда они вышли на балкон дворца, Ад замер. Внизу, насколько хватало глаз, стояли легионы.
Люцифер стоял у подножия главного костра. Его черные доспехи поглощали свет пламени. Рядом с ним, закутанная в траурную вуаль, стояла Лилит. Она казалась призраком, потерянным в реальности.
Ева медленно спустилась по ступеням. Мальбонте шел в шаге позади неё, готовый подхватить в любой момент. Его рука коснулась её локтя — едва ощутимое прикосновение, ставшее для неё единственным якорем.
Ева подошла к телу Сатаны. Он лежал на вершине зиккурата, величественный даже в смерти. На его губах застыла та самая едва уловимая, гордая усмешка.
— Прощай... отец, — прошептала Ева, и это слово впервые не показалось ей чужим. — Спасибо за то, что поверил.
Люцифер поднял факел. Его рука не дрогнула, но в глазах отражался пожар целого мира.
— Сегодня мы отдаем огню тех, кто выбрал Свободу вместо Рабства! — проревел он. — Пусть пламя Ада согреет их путь в Небытие!
Он опустил факел. Огонь жадно лизнул сухую смолу, и за секунду главный костер превратился в ревущий столб янтаря. В тот же миг десятки тысяч демонов одновременно опустили свои факелы. Ад вспыхнул. Площадь превратилась в море огня. Исполинское облако искр взметнулось вверх, пробивая своды Преисподней, унося души павших в бесконечность.
Ева смотрела в пламя, чувствуя, как слезы испаряются, не успев скатиться по щекам. Мальбонте обнял её за плечи, прижимая к себе. В этом жесте не было страсти — только общая скорбь и невыносимая усталость.
Внезапно Лилит, стоявшая по другую сторону от Люцифера, покачнулась. Её вуаль откинулась, обнажая лицо с расширенными, невидящими зрачками.
— Он не уйдет... — её голос, тихий и вибрирующий, прорезал гул пламени.
Люцифер резко обернулся к матери, подхватывая её под руку.
— Мама, тише. Всё кончено. Он в огне.
— Нет! — Лилит вцепилась в доспехи сына, глядя куда-то сквозь него. — Огонь не удержит его. Я видела... пепел соберется заново. Когда печати окончательно падут и Матерь крикнет в пустоту... он вернется. Сатана вернется не Королем Ада, а его Мечом.
Люцифер нахмурился, в его взгляде промелькнуло раздражение, смешанное с жалостью. Он посмотрел на Вики, которая испуганно прижала руку к груди.
— Она опять сходит с ума от горя, — сухо бросил Люцифер. — Вики, уведи её в покои. Дай сонного зелья.
Он решил, что разберется с этим бредом позже. Сейчас у него на руках был целый Ад, требующий руководства, и сестра, которая едва стояла на ногах. Но Ева, услышав слова Лилит, вздрогнула. Она вспомнила предупреждение Шепфа. Матерь. Печати.
Она посмотрела на догорающий костер. Если Сатана вернется... то какой ценой? И будет ли это тот отец, которого она успела полюбить, или нечто совсем иное?
Пепел в Аду оседал медленно, застилая красные камни серым ковром. Огромные костры еще тлели, выбрасывая в небо багровые искры, но крики легионов стихли. Наступила ночь — тяжелая, пропитанная запахом гари и невысказанных слов.
Люцифер, Ева, Мальбонте и Вики сидели в малом зале дворца. Огромный камин из костей дракона давал больше тепла, чем света. Люцифер крутил в руках кубок с густым вином, не делая ни глотка. Его корона лежала на столе — тяжелый кусок обсидиана, который, казалось, давил на него даже на расстоянии.
Тишину нарушил глухой голос Люцифера. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к угасающим углям.
— Завтра... в Цитадели будет вторая процессия, — произнес он, и в его голосе прорезалась несвойственная ему хрипота. — Мы будем провожать ангелов.
Он на мгновение запнулся, бросив короткий взгляд на Вики, которая сидела в кресле, обняв колени. Она казалась совсем хрупкой в этом огромном, мрачном зале.
— Ребекку... её тоже будут хоронить? — спросил он тихо.
Это не был вопрос стратега или врага. Люцифер видел, как Вики застывает при упоминании матери, видел ту немую бурю, что бушевала в её душе. Он понимал, что для Вики это — единственный способ поставить точку.
Мальбонте резко выпрямился, его глаза опасно блеснули.
— Ребекка? Она была архитектором этой лжи, Люцифер. Она предала всех: свою кровь, свой вид, саму идею материнства. Она не заслуживает почестей в новом мире. Оставить её прах ветру Междумирья — это максимум, на который я готов пойти.
Ева, сидевшая на кушетке, попыталась пошевелиться, чтобы сесть ровнее. Острая, прошивающая боль мгновенно отозвалась в её ребрах и позвоночнике. Регенерация после Небытия была мучительно медленной — кости словно всё еще помнили, как их выкручивало наизнанку. Она поморщилась, закусив губу.
— Мы объявили, что похороним всех падших ангелов, — произнесла Ева, и её голос, хоть и слабый, не допускал возражений. — Без исключений, Мальбонте.
Она перевела взгляд на Вики, и в её глазах промелькнула тень той прежней, земной нежности.
— Ребекка совершила много зла. Но она была частью того старого, сломанного Равновесия. Если мы начнем делить мертвых на «достойных» и «недостойных», мы станем Шепфа еще до того, как соберем Совет. Завтра мы хороним Серафимов. Ребекка Уокер уйдет со своими легионами.
Вики подняла голову, и в её глазах, полных слез, Люцифер увидел бесконечную благодарность. Она не могла простить мать, но она не хотела, чтобы та гнила в безвестности.
Люцифер горько усмехнулся, залпом осушив кубок. Он встал и подошел к окну, за которым догорал последний костер Сатаны.
— Значит, завтра мы окончательно похороним прошлое, — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Знаешь, Ева... Я всегда думал, что трон — это вершина. А теперь я стою здесь, и мне кажется, что я стою на краю обрыва. Отец ушел. Ты... ты теперь божество, которое видит мир иначе. Я боюсь, что когда дым рассеется, я останусь здесь один в этой чертовой короне.
Ева издала короткий, хриплый смешок, который тут же перешел в стон боли. Она прижала руку к боку, где кость еще срасталась.
— Один? — она посмотрела на брата с мягкой иронией сквозь гримасу муки. — Люцифер, ты слишком драматичен для Короля Ада. Кости еще болят так, будто по мне проехался табун адских коней, но я всё еще слышу твое нытье.
Она кивнула в сторону Вики.
— Ты не один. У тебя есть Вики. Она прошла через свой личный ад, чтобы стоять здесь рядом с тобой. Посмотри на неё. Она — единственный человек, который знает монстра внутри тебя и всё равно выбирает остаться. Ты — Король, но она — твое сердце. Пока она рядом, ты не будешь один.
Люцифер обернулся. Вики медленно подошла к нему и вложила свою ладонь в его огромную руку. Её пальцы были теплыми, живыми.
— Я никуда не уйду, Люцифер, — прошептала она.
Мальбонте подошел к Еве, осторожно помогая ей лечь удобнее. Его взгляд, обычно жесткий и непроницаемый, смягчился.
— Нам всем нужно отдохнуть, — произнес он. — Завтра Цитадель должна увидеть наше единство. Завтра мы прощаемся с ангелами. И Ребекка... она получит свой огонь.
Ночь в Аду продолжалась, но теперь в ней было меньше тьмы. Четыре израненные души сидели у огня, понимая, что завтрашний день принесет новую боль, но они встретят её вместе.
Ночь в Аду была густой и душной, но в личных покоях, куда Мальбонте перенес Еву, царил полумрак, разбавленный лишь мерцанием синих свечей. Битва закончилась, боги пали, костры догорели, но для них двоих тишина была громче любого взрыва.
Ева лежала на высоких подушках, укрытая тонким шелком. Каждый вдох всё еще отдавался резкой болью в груди — сломанные ребра срастались неохотно, словно напоминая о цене, которую она заплатила за чистоту своей души.
Мальбонте сидел в кресле у её постели. Он не снял доспехи, лишь отстегнул тяжелый плащ. Его руки, которыми он когда-то крушил небесные своды, теперь неподвижно лежали на коленях. Он смотрел на Еву, и в этом взгляде было то, чего мир никогда не видел в глазах Мальбонте: отчаяние.
— Ты молчишь уже целый час, — тихо произнесла Ева, не открывая глаз. Её голос был едва слышным, но в этой комнате он звучал как гром.
Мальбонте не сразу ответил. Он медленно поднялся и подошел к самому краю кровати, глядя на её бледное лицо.
— Я пытаюсь понять, — начал он, и его голос надломился. — Пытаюсь понять, как я, тот, кто веками шел к своей цели через горы трупов, кто не дрогнул перед лицом Шепфа… как я мог стоять там, на Сильве, и просто смотреть.
Он опустился на край постели, и его вес заставил матрас прогнуться. Ева поморщилась от боли, и Мальбонте тут же отпрянул, словно от удара током.
— Прости, — прошептал он. — Видишь? Я даже не могу сесть рядом, чтобы не причинить тебе муку.
Он закрыл лицо ладонями, и Ева увидела, как вздрогнули его широкие плечи. Это не было слабостью. Это был крах системы ценностей, которую он выстраивал тысячелетиями.
— Когда ты кричала… — Мальбонте заговорил быстро, словно слова обжигали ему горло. — Когда я слышал, как ломаются твои кости, я впервые в жизни почувствовал, что я — ничто. Никакая магия, никакая тьма, никакое проклятое Равновесие не имело значения. Я стоял в пяти шагах и не мог коснуться тебя. Я готов был вырвать собственное сердце и скормить его этому Небытию, лишь бы оно забрало твою боль вместо моей.
Ева медленно открыла глаза. Она увидела его — великого мессию, символ страха и надежды, который сейчас выглядел как потерянный ребенок в доспехах палача.
— Ты боялся, — мягко сказала она.
— Я умирал от ужаса, Ева! — он резко поднял на неё глаза, и в них блеснули не слезы, а выжженная пустота. — Это было хуже, чем темница Шепфамалума. Хуже, чем одиночество в Междумирье. Это было бессилие. Я — Мальбонте, я должен защищать. А я… я сам привел тебя на этот эшафот. Я сам уговорил тебя выпустить тьму.
Он потянулся к её руке, но замер в нескольких сантиметрах, боясь даже легкого касания.
— Это чувство… оно душит меня. Отчаяние от того, что я не могу тебя починить. Я могу разрушить мир, Ева. Могу стереть Цитадель с лица земли. Но я не могу вернуть тебе те часы на Сильве, где я ломал тебя своей ложью.
Ева сделала над собой усилие и перехватила его руку. Её пальцы были тонкими и прохладными, но они сжались на его ладони с удивительной для её состояния силой.
— Посмотри на меня, Мальбонте, — она заставила его встретиться с ней взглядом. — Ты не «чинил» меня. Ты спасал меня от того, чтобы я не превратилась в камень. Тот страх, который ты чувствовал… то отчаяние…
Она слабо улыбнулась, преодолевая вспышку боли в груди.
— Это то, что делает тебя живым. Не мессией. Не монстром. А мужчиной, которого я полюбила. Ты чувствуешь беспомощность, потому что тебе есть что терять. Раньше у тебя не было ничего, кроме ненависти. А теперь у тебя есть я. И это самая страшная уязвимость в мире.
Мальбонте прижал её ладонь к своим губам, закрывая глаза. Он вдыхал запах её кожи — теперь уже не пахнущей озоном и холодом, а просто теплый, человеческий запах.
— Я никогда больше не хочу чувствовать это снова, — прошептал он в её ладонь. — Эту пустоту внутри, когда ты исчезаешь.
— Будешь, — Ева погладила его по щеке большим пальцем. — Пока мы живы и пока мы любим — мы будем бояться. Это и есть настоящее Равновесие. Не то, что в свитках, а то, что здесь, в этой комнате.
Мальбонте медленно склонился и очень осторожно, почти не касаясь, поцеловал её в висок. Он всё еще боялся своей силы, боялся своей тяжести, но в эту ночь, в самом сердце Ада, он наконец-то позволил себе просто быть рядом.
Мальбонте продолжал сжимать её руку, словно боясь, что если он отпустит, она снова превратится в ту ледяную проекцию божества. В комнате пахло остывающим воском и далекой гарью, но между ними наконец-то начал пробиваться свет, который не имел отношения ни к Небесам, ни к Аду.
Он поднял голову, и в его глазах, обычно полных теней и стратегий, Ева увидела странную, почти пугающую решимость. Это не была решимость воина, идущего на смерть. Это была решимость человека, который осознал, что время — самая хрупкая валюта во Вселенной.
— Ева, — его голос стал тише, глубже, вибрируя от сдерживаемого волнения. — Мы потратили много времени на то, чтобы разрушить этот мир и построить его заново. Мы убили бога, срывали печати и меняли ход истории. Мы всегда бежали куда-то… к победе, к трону, к Равновесию.
Он осторожно потянулся к её лицу, коснувшись большим пальцем скулы. Его кожа была горячей, контрастируя с её всё еще прохладной после ритуала плотью.
— Я не хочу больше бежать. И я не хочу ждать «подходящего момента», потому что завтра может прийти новая Матерь, новый Шепфа или новая бездна. Я хочу закрепить то, что у нас есть, пока мир еще стоит на месте.
Ева замерла, её дыхание на мгновение прервалось. Она видела, как он борется с собственной гордостью и привычкой быть закрытым.
— Стань моей женой, Ева, — произнес он, и эти слова прозвучали как самый важный обет в его жизни. — Не просто союзницей. Не соправительницей. А моей. Пред лицом ангелов, демонов и самой Вечности.
Ева попыталась улыбнуться, но в уголках глаз предательски заблестели слезы. Боль в груди на мгновение отступила, вытесненная волной нежности, от которой кружилась голова.
— Ты предлагаешь это здесь? — прошептала она. — В сердце Ада, среди пепла и траура?
— Нет, — Мальбонте качнул головой, и на его губах промелькнула та самая редкая, настоящая улыбка, которую он дарил только ей. — Не здесь. Когда завтрашний день закончится… когда мы похороним последних призраков прошлого в Цитадели… я хочу забрать тебя туда, где начинается только жизнь.
Он склонился к её уху, обжигая дыханием.
— Остров Амор. Только ты и я. Никаких легионов, никаких советов, никаких войн. Там, где когда-то влюбленные находили убежище, мы создадим свое собственное. Мы поженимся там, под светом тех звезд, которые теперь принадлежат нам.
Ева закрыла глаза, представляя себе этот остров — место, о котором в Академии шептались как о легенде, оазис чистой любви посреди вечного противостояния. Идея казалась безумной и прекрасной одновременно.
— На острове Амор… — повторила она, пробуя слова на вкус. — Ты уверен, Мальбонте? Мессия и Хранительница, клянущиеся в любви на самом романтичном месте всех миров? Это разрушит твою репутацию грозного воителя.
— Пусть рушится, — он мягко прижал её к себе, стараясь не задеть израненные ребра. — После того, как я едва не потерял твою душу на Сильве, мне плевать на репутацию. Я хочу, чтобы каждый знал: ты — мой якорь. И я не отпущу тебя ни в Небытие, ни к Шепфамалуму.
Ева уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется мир.
— Да, — прошептала она. — Я согласна. На острове Амор. После того, как мы поставим последнюю точку.
Мальбонте выдохнул, и это был выдох облегчения человека, который только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Теперь у них была цель. Не политическая, не божественная. Просто человеческая мечта — пережить завтрашний день и улететь туда, где правит только Амор.
Утро в Цитадели встретило бессмертных не привычным золотистым сиянием, а холодным, прозрачным светом новых Небес. На главной площади, перед изувеченными фасадами Совета, собралась толпа, которой это место не видело от начала времен.
Здесь не было деления на высшие и низшие касты. Ангелы с опустошенными глазами стояли плечом к плечу с демонами, которые пришли не праздновать, а убедиться, что их враги наконец обрели покой. Тысячи крыльев — белых, серых, опаленных и разорванных — создавали живой океан, колышущийся под порывами ветра Междумирья.
В центре площади возвышались восемнадцать платформ из белого камня — для Серафимов Совета. А вокруг них длинными рядами тянулись тысячи постаментов попроще — для легионеров.
Когда на балкон вышли лидеры, толпа замерла. Ева шла медленно, каждый шаг отдавался в её теле глухой болью. Её платье из серебряного шелка скрывало бинты, которыми Мальбонте туго стянул её ребра. Она казалась хрупкой статуей, но в её глазах, теперь чистых от чужой тьмы, горела несгибаемая воля.
Мальбонте поддерживал её за локоть, и это не было просто жестом помощи — это был жест собственности и защиты. Его темное присутствие гасило любые шепотки в толпе.
Рядом с ними стояли Люцифер и Вики. Новый Король Ада держал свою женщину за руку так крепко, будто боялся, что она растворится в этом утреннем тумане. Вики была бледной, её взгляд был прикован к центральной платформе, где под прозрачным саваном лежала Ребекка Уокер.
— Смотри, — тихо произнес Люцифер, наклонившись к Вики. — Она наконец-то выглядит спокойной. Без планов, без амбиций. Просто ангел, вернувшийся к истокам.
Вики сглотнула комок в горле. Она видела свою мать — женщину, которая устроила её смерть на Земле, которая лепила из неё оружие, которая любила власть больше собственного ребенка. Но сейчас, глядя на застывшие черты лица Ребекки, Вики чувствовала только пустоту.
— Она получила то, к чему стремилась, Люцифер, — прошептала Вики. — Она останется в истории как последняя Серафима старой эры.
Ева сделала шаг вперед, к краю помоста. Её голос, хоть и тихий от усталости, разнесся над площадью, подхваченный магией Цитадели.
— Сегодня мы не делим кровь на красную и золотую! — провозгласила она. — Мы хороним тех, кто верил, что защищает мир. Мы хороним ошибки прошлого, чтобы они не стали кандалами для будущего. Пусть эти огни станут последним, что напоминает нам о раздоре.
В отличие от яростных костров Ада, похороны в Цитадели были эфемерными. Когда Мальбонте поднял руку, с неба начали опускаться искры звездной пыли. Касаясь тел, они не сжигали их, а превращали в чистый свет.
Тысячи столбов белого и серебряного пламени взметнулись вверх одновременно. Это было величественное и в то же время жуткое зрелище. Мать Вики, учителя Академии, друзья и враги — все они становились частью ночного неба, которое теперь было открыто для каждого.
Ева почувствовала, как её ноги подкашиваются. Мальбонте мгновенно подхватил её, прижимая к своей груди.
— Еще немного, — прошептал он ей на ухо. — Ты справилась.
Люцифер наблюдал за сестрой. Он заметил, как она посмотрела на Мальбонте — не с божественной отстраненностью, а с той искрой, которая бывает только у женщины, нашедшей свою гавань. Он понял: что бы ни случилось в том Раю Шепфа, оно вернуло ему сестру, а не монстра.
— Ты видишь? — Люцифер кивнул в сторону Евы и Мальбонте. — Кажется, Ад и Небо сегодня не единственные, кто заключает тайные союзы.
Вики слабо улыбнулась, вытирая слезу.
— Они заслуживают этого больше всех нас.
Когда последний свет Ребекки растворился в атмосфере, над Цитаделью воцарилась тишина. Толпа начала медленно расходиться. Кто-то плакал, кто-то молча смотрел в небо. Старый мир сгорел.
Ева повернулась к Мальбонте, игнорируя ноющую боль.
— Теперь всё? — спросила она.
— Теперь мы свободны, — ответил он, глядя на неё с такой нежностью, от которой у неё перехватило дыхание. — Следующая остановка — Остров Амор. Наша личная вечность.
Люцифер подошел к ним, его лицо снова стало непроницаемой маской Короля.
— Я возвращаюсь в Ад. Нужно восстанавливать то, что мы разнесли. Но если вы двое решите исчезнуть на несколько дней... я сделаю вид, что не заметил.
Ева улыбнулась брату, впервые за долгое время искренне и тепло.
— Спасибо, Люцифер. Береги Вики. Она — лучшее, что есть в твоей новой короне.
Вечер после похорон ангелов опустился на Цитадель серой дымкой. Дым от тысяч костров всё еще висел в воздухе, смешиваясь с низкими облаками. Город, который всегда сиял, теперь выглядел как израненный зверь, пытающийся зализать раны.
В малом зале Академии, где когда-то проводились лекции о «Великом Равновесии», теперь сидели четверо. Ева полулежала в кресле, прижимая ладонь к боку — магия Мамона действовала, но кости всё еще ныли при каждом движении. Мальбонте стоял за её спиной, положив руки на спинку кресла, его взгляд был прикован к пустой трибуне учителя.
Люцифер и Вики сидели напротив. Вики всё еще не сняла траурную вуаль, она просто откинула её назад. Её пальцы судорожно перебирали край рукава.
— В общежитиях тишина, — не выдержала Вики. — Непризнанные сидят по комнатам. Они боятся. Они видели, как рухнули Небеса, видели смерть Ребекки и Сатаны... Они не знают, есть ли у них завтра.
Люцифер тяжело вздохнул, его пальцы выбивали рваный ритм по подлокотнику.
— В Аду тоже неспокойно. Демоны ждут, что я приведу новую Королеву. Но я не могу забрать тебя просто так, как трофей. Ты должна уйти из этого места официально.
Он посмотрел на Еву.
— Ева, мы не можем просто улететь. Если мы оставим их в этом вакууме, Цитадель захлебнется в хаосе через два дня.
Ева медленно подняла голову. В её глазах, отражавших пламя камина, читалась усталость, но и та самая новая ясность.
— Ты прав, Люцифер. Мы не можем закрыть книгу, не дописав последнюю страницу, — она поморщилась от вспышки боли в ребрах, но продолжила. — Академии больше нет. Шепфа нет. Завтра утром мы соберем всех выживших Непризнанных. Это не будет пышный бал, как они мечтали. Это будет момент истины.
Она посмотрела на Мальбонте.
— Мы дадим им то, чего лишили нас — право на чистый выбор. Без давления Серафимов, без страха перед исключением. Моника, Донни... все, кто остался. Они должны занять свою сторону, чтобы мы могли начать строить Совет.
Мальбонте едва заметно кивнул.
— Это правильно. Нужно поставить точку в их статусе «чужаков». После этого... — он сделал паузу, его голос стал мягче, — после этого мы сможем уйти.
Вики поднялась и подошла к окну. Внизу, в саду, где они когда-то тайно встречались, теперь патрулировали смешанные отряды ангелов и демонов.
— Я сегодня зашла в комнату мамы, — тихо сказала она. — Там пахнет её духами и... пылью. Странно осознавать, что больше никто не будет смотреть на нас свысока с этих трибун. Завтра мы станем взрослыми по-настоящему. Больше никаких «учеников». Только бессмертные.
Люцифер подошел к ней сзади, обнимая за талию, утыкаясь носом в волосы.
— Завтра ты станешь Демоном, Вики. Моей Демоницей. Потерпи еще одну ночь.
Ева смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается горько-сладкое тепло. Она повернулась к Мальбонте, перехватив его взгляд. Он не говорил о чувствах при Люцифере, но его глаза кричали о том, как сильно он хочет забрать её отсюда, на тот самый остров.
— Завтра в полдень, — подытожила Ева. — На главной площади. Последний выпускной старой школы. И первый день нового мира.
