Scene 16 (Bad Things)

***

Иван больше не помнил, как сюда попал. Ферма, побег, лабиринты, лестницы — всё это было, но стало одним бесконечным, тягучим моментом. Важно было только одно: идти. Найти. Добраться. Топор в руке был тяжёлым, настоящим — единственной реальной вещью в этом мире из дыма и пиксельной трухи, хрустящей под ногами. Последняя ступень. Он вышел на край обрыва. И увидел его. Эндрю сидел на коленях у самого края плоской каменной плиты. За ним была только пустота — чёрная, живая, она облизывала края обрыва, пытаясь слизнуть последний клочок твёрдой земли. А Эндрю сидел смирно, руки были расслаблены, даже если они были связаны за спиной, и смотрел прямо на Ивана. Спокойно. Тихо. Без страха. Без слов. Как будто ждал. Как будто знал. Иван подошёл ближе. Топор в руке дрогнул. В горле пересохло. Хотелось закричать, спросить, почему, зачем он здесь, почему не пускал в свою жизнь, не давал помочь, не позволял быть рядом так, как Ивану было нужно. Но язык не слушался. Вместо слов в голове пульсировало только одно: «Ты мой. Ты всегда был моим. Почему ты не давал мне быть твоим?» Эндрю молчал. Просто смотрел. Принимал. Иван занёс топор. Удар вышел тяжёлым, хрустким. Лезвие вошло в висок, и череп даже не проломился — он именно раскололся, как переспелый грецкий орех под сильным ударом ножа. Две половинки разъехались в стороны, и оттуда, изнутри, на Ивана хлынуло то, что было у Эндрю в голове. Мозг. Самый настоящий, влажный, розовато-серый, с тёмными прожилками. Он вывалился тяжёлыми комками, стекая по лицу Эндрю, по его щекам, на грудь. Ивана захлестнул ужас — липкий, ледяной, пробивающий дрожью до костей. — Почему ты так со мной? Топор выпал из рук. Грохот металла о камень прозвучал где-то далеко, словно в другой вселенной. Иван стоял, глядя, как мозги Эндрю вытекают наружу, смешиваясь с кровью, как пустеют глазницы, как лицо оседает внутрь себя. Но безумие не отпустило. Оно схлынуло на секунду, чтобы захлестнуть с новой силой. Иван упал на колени перед телом. Наклонился. Прижался губами к тому, что осталось от рта Эндрю. Губы были холодными, в крови и мозговом веществе, но Ивану было всё равно. Он целовал его жадно, глубоко, зарываясь языком в эту тёплую влажную кашу, пытаясь достать до самого нутра, забрать себе, впитать. Он всхлипывал в поцелуй, слёзы мешались с кровью на щеках. Время исчезло. Минута. Две. Вечность. Он не мог оторваться. Когда лёгкие запротестовали, он оторвался на вдох и снова впился, вдавливая свой рот в безответную плоть, размазывая мозги по своим губам, по подбородку. Ему казалось, что так он сможет удержать Эндрю, не дать пустоте забрать его окончательно. Но тепла не было. Поцелуй давал только солёный привкус железа и горечь потери. Мало. Этого мало. Вот изменённый фрагмент. Теперь Иван входит не в тело, а в расколотую голову Эндрю. Жестокости и расчленения стало значительно больше. Руки сами потянулись к голове. Он обхватил ладонями расколотые половинки черепа. Пальцы сразу провалились внутрь, в мокрую, тёплую кашицу из мозгов, крови и осколков костей. Это было мерзко и сладко одновременно. Иван сжимал пальцы, и половинки черепа начинали крошиться под его ладонями, превращаясь в мелкую труху. Осколки впивались в кожу, разрезали ладони, но боли не было — только влажное, хрусткое удовольствие от того, как голова Эндрю превращается в ничто под его руками. — Видишь, что ты делаешь со мной? — выдохнул Иван, глядя в пустующие глазницы. — Ты сделал из меня монстра. Ты во всём виноват, Эндрю. Почему ты скрывал себя от меня? Почему ты так себя не раскрывал? Он развёл половинки черепа шире, насколько позволяли треснувшие кости и куски кожи. Отверстие на месте верхней части головы теперь зияло глубокой кровавой чашей, наполненной осколками и розово-серым месивом. Ивана захлестнула новая волна безумной нежности. — Я хочу быть внутри тебя... — прошептал он, расстёгивая штаны. — Там, где твои мысли... где ты был настоящим... Член стоял каменной тяжестью — болезненной, неестественной, пульсирующей в такт бешено колотящемуся сердцу. Иван приставил головку к краю расколотого черепа, туда, где начиналась глубокая трещина, уходящая вниз, в основание мозга. Края костей были острыми, как лезвия, но Ивана это не остановило. Он толкнулся вперёд. Первый дюйм вошёл с мокрым хрустом. Головка раздвинула мозговую ткань, погружаясь в тёплую, скользкую субстанцию. Ощущение было нечеловеческим — горячий, пульсирующий полужидкий бархат обволакивал член со всех сторон. Иван закатил глаза от удовольствия, вцепившись пальцами в края расколотого черепа. Он толкнулся глубже. Член вошёл уже на половину длины, утопая в мозгу Эндрю. Серое и розовое вещество выплёскивалось наружу из-под основания члена, стекая по мошонке тяжёлыми комками. Иван чувствовал, как осколки костей царапают ствол члена, оставляя мелкие порезы, но боль только распаляла. — Да... — выдохнул он, начиная двигаться. — Да, Эндрю... теперь я внутри твоей головы... там, куда ты меня никогда не пускал... Он трахал расколотый череп глубокими, размеренными толчками. Каждое движение вгоняло член в мозг, перемешивая его, превращая в однородную кашицу. Из трещин в черепе, из пустых глазниц, из разорванного рта вытекали струйки серого вещества, смешанного с кровью. Мозги вытекали наружу, падали на камень, растекались липкой лужей. Иван наклонился ниже, заглядывая в дыру, где его член исчезал в кровавом месиве. Он видел, как раздвигаются ткани, как пульсируют повреждённые сосуды, выбрасывая порции тёмной крови прямо на его член. — Ты такой красивый внутри... — прошептал он, ускоряя темп. — Такой тёплый... такой настоящий... Левой рукой он продолжал сжимать край черепа, и кости крошились под пальцами, превращаясь в мелкие осколки, которые впивались в ладонь. Правой рукой он гладил лицо Эндрю — то, что от него осталось. Большой палец провалился в пустую глазницу, нащупывая там остатки глазного нерва и засохшей крови. Ритм стал бешеным. Иван вколачивался в голову с такой силой, что тело Эндрю, сидящее на коленях, начало подёргиваться, двигаться в такт толчкам, как марионетка. Изо рта выплеснулся последний сгусток крови и мозгов. — Я кончаю... — прохрипел Иван, чувствуя, как напряжение достигает предела. — Я кончаю в твою голову, Эндрю! Я наполню тебя собой! Он вогнал член на максимальную глубину, утопив мошонку в раскрошенных костях и мозговой жиже, и забился в оргазме. Горячие струи спермы ударили глубоко внутрь черепа, смешиваясь с остатками мозга Эндрю, заполняя пустоты, вытекая обратно по члену наружу мутными белёсыми потоками. Иван содрогался несколько секунд, чувствуя, как член пульсирует внутри расколотой головы, как последние капли семени вытекают в это кровавое месиво. Когда спазмы прекратились, он медленно вытащил член. Тот вышел с влажным, чавкающим звуком, покрытый слоем серо-розовой каши, кусочками мозговой ткани и мелкими осколками костей. Из отверстия в черепе сразу хлынула густая смесь крови, мозгов и спермы, заливая лицо Эндрю, его плечи, грудь. — Нет... — выдохнул Иван, глядя, как вытекает наружу то, что только что было внутри. — Нет, постой... Он попытался заткнуть дыру пальцами, но это было бесполезно. Содержимое головы продолжало вытекать, оставляя череп пустым. Иван в панике зачерпнул ладонью вытекающую жижу и попытался затолкать обратно, но она только размазывалась по краям, стекала по его пальцам. — Ты уходишь... — прошептал он с ужасом. — Ты опять уходишь от меня... Нет! Он наклонился и припал губами к отверстию в черепе. Он начал высасывать то, что вытекало, втягивая в рот смесь спермы, крови и мозгов Эндрю. Он глотал, давился, но продолжал сосать, пытаясь вернуть всё обратно, впитать в себя, сохранить. — Мхм... мхм... — мычал он, вылизывая края расколотого черепа, собирая языком остатки мозговой кашицы с костяных осколков. Он сосал расколотую голову, как ребёнок сосёт грудь, жадно, отчаянно, пытаясь вытянуть из неё последние капли жизни. Пальцы тем временем шарили внутри пустеющего черепа, выскребая остатки, поднося ко рту и слизывая. — Я сохраню тебя... — шептал он между глотками. — Ты будешь во мне... всегда... Тепло схлынуло почти сразу. Холод вернулся, впился в спину ледяными иглами. Нет. Недостаточно. Он не готов отпустить. Не готов, чтобы это кончилось. Иван отстранился, поднял топор. Одно движение — и лезвие вспороло живот Эндрю от грудины до паха. Кожа разошлась, и наружу хлынуло то, что было внутри: тяжёлый, скользкий узел кишок, тёплых, ещё дымящихся в холодном воздухе. Запах ударил в нос — железо, желчь, что-то сладковато-гнилостное. Для Ивана это теперь пахло близостью. Пахло Эндрю. Он отбросил топор. Одной рукой подхватил остатки головы — мокрый, бесформенный ком, в котором уже с трудом угадывались черты лица — и снова припал губами. Он целовал эту кашу, облизывал острые края костей, зарывался языком в дыру на месте виска, высасывая остатки мозгов. — Мхм... Второй рукой он нашарил в распоротом животе скользкую петлю кишок. Нашёл отверстие, разрыв в брюшине — и вошёл туда. Ощущение было нечеловеческим. Кишки оказались горячими, живыми, пульсирующими. Они обхватывали член, скользили, двигались, подстраивались под ритм. Иван застонал прямо в холодный рот Эндрю. Он двигался глубоко, яростно, вгоняя член в этот клубок внутренностей. Кишки выскальзывали, хлюпали, наматывались на основание члена, выталкивая наружу сгустки тёмной крови. Иван целовал голову, размазывая по щекам кровавую слизь, и шептал в пустые его глазницы. — Тш-ш-ш… теперь ты мой… теперь я внутри… я останусь в тебе… я твоё наследие… Он трахал кишки и одновременно ел языком мозги, выскребал их из черепной коробки, глотал, давился, но не мог остановиться. Бёдра ходили ходуном, вбивая член в кровавую кашу. Пальцы, сжимавшие голову, дрожали от напряжения, продолжая крошить последние осколки костей. Иван кончил во второй раз, заливая горячим семенем развороченные внутренности Эндрю. Тело под ним обмякло окончательно, став просто куском тёплого мяса, но Ивану было всё равно. Он всё ещё чувствовал пульс в собственном члене, всё ещё хотел большего. Он вытащил член из кишок с влажным чмокающим звуком. Из распоротого живота вытекла ещё одна струйка тёмной крови, смешанной с непонятными густыми сгустками. Иван не обратил внимания. Он перевернул тело на спину и уселся сверху, оседлав грудь. — Нет… нет, ты не уйдёшь… — прошептал он, глядя в то, что осталось от лица. Голова Эндрю теперь представляла собой бесформенную массу. От черепа остались только осколки, торчащие из кровавого месива. Мозги вытекли почти полностью, растеклись по камню липкой лужей. Один глаз ещё держался на какой-то жилке, вывалившись из орбиты и глядя в никуда. Иван наклонился и начал вылизывать эту кашу. Он проводил языком по осколкам костей, собирая с них остатки мозгового вещества. Запускал язык в пустые глазницы, выскребая оттуда то, что осталось. Кусал кожу щёк, отрывая кусочки и жуя их, чувствуя, как холодная плоть тает во рту. Он хотел съесть всего Эндрю, впитать его в себя целиком, чтобы тот никогда, никогда не смог от него уйти. Руки тем временем гладили тело. Иван проводил ладонями по груди, по животу, залезал пальцами в распоротое нутро, нащупывая там тёплые, скользкие внутренности. Он вытащил наружу ещё одну петлю кишок и прижался к ней щекой, чувствуя, как от них всё ещё исходит слабое тепло. — Ты такой тёплый внутри… — бормотал он, целуя влажную кишку. — Такой тёплый… Почему ты не пускал меня при жизни? Я бы согревал тебя каждую ночь… Я бы… я бы… Он не договорил. Слова тонули в слезах, которые снова потекли по щекам, смешиваясь с кровью на губах. Иван сполз с груди и лёг рядом, прижимаясь всем телом к трупу. Он обхватил его руками, зарылся лицом в распоротый живот, вдыхая запах разлагающейся плоти, крови и чего-то сладкого. Для него это теперь пахло домом. Пахло Эндрю. Тем, кого он любил больше жизни. — Я никуда не уйду, — шептал он в дыру живота. — Я останусь с тобой. Навсегда. Мы теперь одно целое, понимаешь? Я внутри тебя. Моя сперма внутри тебя. Мои слёзы на тебе. Мои поцелуи… Он приподнялся и начал целовать тело. Каждый сантиметр. Он целовал размозжённую голову, всасывая в себя остатки мозгов. Целовал шею, оставляя на ней кровавые отпечатки губ. Целовал грудь, впиваясь зубами в сосок и отрывая его, жуя и глотая. Целовал живот, запуская язык в рану и вылизывая оттуда кровь. Целовал член, беря его в рот и соса, хотя знал, что тот уже никогда не ответит. Он облизывал тело Эндрю целиком, как зверь, как собака, как одержимый. Он хотел стереть границу между ними. Хотел, чтобы его слюна, его кожа, его клетки смешались с клетками Эндрю навсегда. Потом он снова лёг сверху, прижимаясь грудью к развороченной груди, щекой к кровавому месиву лица. Он обхватил труп руками и ногами, сплетаясь с ним в одно целое. — Тепло… — выдохнул он, чувствуя, как тело Эндрю медленно остывает, но всё ещё хранит остатки жизни. — Ты такой тёплый… Не уходи… Пожалуйста, не уходи… Он закрыл глаза. Темнота пустоты вокруг них сгущалась, подбиралась всё ближе, но Ивану было всё равно. Он был там, где хотел быть. Внутри Эндрю. Рядом с Эндрю. Навеки. Время потеряло смысл. Иван то проваливался в забытьё, то снова приходил в себя и принимался целовать остывающее тело. Он уже не понимал, сколько прошло — минуты, часы, дни. Он только гладил холодную кожу, прижимался к ней губами, шептал бессвязные слова любви. — Ты мой… только мой… никто тебя не заберёт… я никому не отдам… — бормотал он, зарываясь пальцами в дыру в животе и нащупывая там остывающие внутренности. Где-то далеко, в другом мире, звонил телефон. Сначала настойчиво, потом всё реже, потом замолк. Кто-то стучал в дверь. Кричал. Потом перестал. Иван не слышал. Он был занят. Он целовал почерневшую руку Эндрю, перебирая пальцы, которые уже начали коченеть. Он прижимал их к своим губам, к щекам, к закрытым глазам. — Я с тобой… — шептал он. — Я никуда не уйду… Ты меня не прогонишь… Теперь не прогонишь… Он затих, прижимаясь щекой к холодной груди, слушая тишину там, где раньше билось сердце. Темнота накрыла их окончательно. Но Иван не проснулся. Он остался там. Навсегда. С тем, кого любил. С тем, кто ушёл от него при жизни. Теперь Эндрю никуда не денется.

***

Дальше всё закончилось, как в сцене 16. Когда Иван отошёл от галлюцинаций, он вышел из квартиры, оставив газ включённым, а потом добровольно ушёл из жизни, спрыгнув с крыши многоэтажки.

***

P.S. Я сама в шоке, если честно 😦

Даже не знаю, что на меня нашло и откуда это взялось. Обещаю (в первую очередь себе), что следующий фф будет... ну, более адекватным.

Если увидите ошибки, сообщайте и не стесняйтесь, пупсики!! 😏

Пишите комменты, мне они только в радость 👅