Антиподы

      Петр растет в большой семье: он, двое братьев, мать и три разных отца на каждого сына. Поражает то, откуда Флора брала настолько разномастных мужчин: криминальный авторитет, воодуховленный заводчанин и торгаш с рынка. Петя рано попал на улицу: практически вырос среди воровских законов и борьбы за свою жизнь. Младшие же были более домашними: Юра — деятель искусств, и Руслан — малолетний темщик.              Карасёв всегда был ближе к среднему брату. Даже когда мама была занята Русланом, именно Петя сидел в больнице вместе с Юрием. Улица не отпускала, но прощала, если дела обстояли срочные, а брат, едва дышащий от мокроты в лёгких, — стал очень весомой причиной для отсутствии на собрании.       — Ты же придёшь?— воспалённые темно-голубые глаза поднимаются на вход, где инородным пятном выделяется черная кожаная куртка.       — Конечно, приду, Юрец, что за вопросы? — губы тянутся в улыбке, пока зеницы улавливают такую же на чужом лице. Хоть где-то они были похожи. Больной мелко кивает и прикрывает глаза, отпуская брата восвояси.       Дверь хлопает, а Петр думает, что младшему в следующий раз нужно принести фруктов.              Из больницы через две недели Юру забирает именно старший брат, который по-свойски приобнимает за плечо, как только больной подходит чуть ближе и едва ли не за руку усаживает в черную BMW.       Дома мама встречает младшего яркой улыбкой и объятиями, долго расспрашивает о самочувствии и времени, проведенном в больничных застенках. Старшему женщина сдержанно кивает и нехотя обоих просит к столу.       — Юр… — слова застревают в горле на фильтре: а нужно ли это говорить вообще?       — М? — названный оборачивается, — Что?       Брат у порога мнется, не решаясь даже куртку с плеч снять:       — Я пойду, наверное… Ты давай… Выздоравливай, за мамой приглядывай, — пятерня путается в собственных волосах, тревожа пряди, аккуратно уложенные гелем.              Младший театрально закатывает глаза, вплотную подходит, оттягивая чужую ладонь от головы и перехватывая за кисть:       — Не неси ерунды. Снимай куртку и пошли, — говорящий с плеча широкого начинает одежду стягивать, пока по коже Петра пробегается табун мурашек: у брата до безумия теплые пальцы.       — Иди, руки мой, — Юра кожанку на крючок вешает и наблюдает, как удаляется к указанной комнате родная спина.              Вечер проходит напряжённо. Карасёв ощущает себя не в своей тарелке. Так себя он даже на переговорах с другими группировками никогда не чувствовал. Потому что в кармане всегда был ствол, согреваемый теплом собственного тела. А сейчас он обезоружен, и единственная поддержка — это теплый взгляд голубых глаз, иногда бросаемый в его сторону.       — Юр, — Петя по-детски к уху чужому склоняется, пока взгляд прикипает к тому, как мать нежно на Руслана смотрит и иногда гладит по голове. Детская обида ломит кости: почему на Юру так не смотрят? А на него?       — Что? — названный кусок хлеба откусывает, но слушает уже внимательнее.       — Я пойду.       — Куда ты пойдешь? — иногда Пете кажется, что старший ребенок в этой семье — не он, а Юрец. Всегда знает, что делать. Собран, неплохо образован, способен взять ответственность не только за себя, но и за других. Такого бы человека, да в группировку к Петру… А впрочем, такому там делать нечего: слишком гуманный.              Испытывающему взгляду Карасёв никогда не мог противостоять, поэтому голову приклоняет, стыдливо отводя взор в ближайший темный угол:       — Домой, — совсем устало проговаривает старший, будто он сидит не на семейном ужине в честь возвращения брата с больницы, а на нарах.              Средний сын задумывается, оглядывая родственников прямо перед собой: мать внимательно смотрит на них, Руслан увлеченно гоняет что-то на дне тарелки. Юра из-за стола поднимается, легонько дотрагиваясь до руки старшего: им пора. Зелёные глаза странно косятся на вставшего, тогда как в действо включается Флора:       — Куда это вы? — генеральский голос матери прорезает повисшую тишину. Юрий слегка тормозит и, опомнившись, тепло улыбается женщине:       — Пойдем, мам.       — Куда вы оба пойдете? — «оба» выделяется как упрек, как камень в огород Петра. Огород, в котором пора бы собирать личный храм покаяния во всех грехах.       Карасёв рот открывает, собираясь оправдываться, но его вновь перебивают:       — К Пете. Завтра вернусь, — художник оборачивается, поглядывая на брата, — Пойдем.              Старший кивает болванчиком и молча следует по пятам практически след в след.       — А чё это ты вдруг? — «браток» кожанку вновь на плечи натягивает, следя за тем, чтобы младший сам оделся тепло.       — А ты не пустишь? — лисий взгляд, слегка красноватые глаза, только-только отошедшее от болезни тело. Петр понимает, что не может сказать «нет».              — Петь, — Флора рукой к себе манит и названный, как и любой другой ребенок, тянется к теплу матери. Слегка склоняется над женщиной, внимательно вслушиваясь в грядущие слова:       — Постарайся не втягивать никуда Юру, он у меня мальчик светлый, а эти твои дела…       — Хорошо, мам. Я тебя услышал, — Карасёв выпрямляется, как тетива лука, и к двери пулей стремится, цепляя лишь один недоумевающий взгляд: — Я внизу жду, — коротко поясняет парень и скрывается за деревянной преградой.              Тень старшего сына растворяется на лестничной клетки, напоминая о своем присутствии лишь гулкими шагами по лестнице.       — Что ты ему сказала? — Юра взгляд усталый на мать переводит, стараясь найти верный ответ через слои одежды и кожи. Хоть он и стоял на расстоянии не больше метра, а расслышать чужой диалог все равно не сумел.       — Ничего особенного, — женщина волосы русые в пучок собирает, затягивая тугой резинкой, и смотрит на сына: — Никуда не влипай. У тебя есть своя голова на плечах.       Парень кивает: есть. И с ним точно ничего не будет: Петя присматривает.       — Пойду, — молодой человек Флору за плечи обнимает и за порог переступает, отходя к лестнице. Старая дверь, закрываемая изнутри, скрипит под натиском ключа в замке.              Петр, как и обещал, стоит в середине небольшого двора, облокотившись на крыло BMW. Дым срывается с потрескавшихся губ и дотрагивается до лица подошедшего человека:       — Дашь затянуться? — младший впритык становится, заглядывая в мутно-зелёные глаза.       — Мне матушка сказала никуда тебя не втягивать, — рука с дымящей сигаретой опускается вниз, отряхивая пепел с конца. На губах — грустная, но теплая улыбка, отражающая душу.       — Издеваешься, да? — Юра к ладони чужой тянется, забирая окурок. Тот горечь отдаёт на корень языка, пока дым оплетает лёгкие.       — Конечно, — старший, отобрав бычок, последний раз затягивается, вдыхая до самого фильтра, и выбрасывает в близлежащие кусты: — Поехали.              Водитель машину обходит, хлопая дверцей. Юрий поступает так же, залезая в кожаный салон. Петя мягко трогается и плавно выезжает с отчего двора, минуя арку. Ладонь с ручника осторожно соскальзывает на чужое колено, но младший даже головы не поворачивает, продолжая устремлять взгляд на сумерки за окном.       — Ну так чё ко мне-то? — Карасёв не отрывается от дороги, продолжая следить за сменяющими друг друга панельками. Город начинает засыпать, пока на его улицы выбирается вся тьма, что весь солнечный день шкерилась по углам.       — Соскучился, — коротко бросает Юра и прикрывает глаза. С Петей безопасно. Хорошо до одури и также спокойно на душе.       Старший самодовольно улыбается и сжимает бедро под тканью брюк крепче, весомее. Всё, чтобы не чувствовать пустоту, вновь вспыхнувшую от встречи с родной матерью. Художник слегка коленом дёргает, но действительно сбросить обнаглевшую ладонь даже не пытается.              Автомобиль сбавляет скорость, паркуясь около одного из подъездов. Цепкая хватка нехотя сползает с теплого колена, мазнув последним движением по внутренней стороне бедра. Юра из машины выходит, вдыхая вечернюю прохладу. Волосы треплет теплеющий ветер, а сзади прижимается горячее тело, опаляя дыханием ушную раковину:       — Не замёрзнешь? — указ матери «не втягивать в беду» исполняется на все двести процентов.       — Нет, — младший, прижавшись на мгновение ближе, тут же от брата отходит, устремляясь к подъезду.              Квартира встречает высокими потолками и вполне объяснимым холодом: старший никогда не любил закрывать окна. По ощущениям: Петр тут вовсе не живёт, иногда только бывает набегами в апрельские вечера. Лишь одна комната тепло сохраняет, как последняя крупица хоть какого-то бытия в жилище. Юра зябко ведёт плечами, но ничего не говорит.       — Есть будешь? — а вот Петя чувствует себя вполне комфортно в белой майке-алкоголичке и сквозняке по ногам.       — Нет, — собственные руки обхватывают плечи: на брата смотреть – самому мёрзнуть, поэтому младший старается скорее проскочить в хозяйскую спальню.       — Кофта в шкафу есть, — подсказывает старший и скрывается за дверью ванной комнаты.              Юрий кивает и уходит в маломальское тепло. Петя, прислушиваясь к звукам из другой комнаты, хлопает дверцей навесного шкафчика, доставая пакет. У него есть около получаса. Целлофан плотно прилегает к коже, а воздух медленно покидает легкие. Вдох-выдох, вдох-выдох — и под веками расползается чернота. Перед глазами возникает образ Пиковой Дамы, знакомый ещё из детских страшилок. Женщина в темной вуале склоняется над Петром, а изо рта её комьями высыпается земля. Глазницы девы западают, являя собой абсолютную пустоту. Нет там ничего: ни души, ни страха, ровно как и в самом Петре. Молодой человек задыхается, ощущая, как по телу разливается спасительная нега. Мир горит, аки в последний день Помпей, и плавится, расползаясь цветными мушками под веками.              — Петь! Ты там живой?! — стук из-за двери, начавшийся несколько мгновений назад, усиливается. Младший, как провидец, беду почувствовав, старается достучаться до возможной ее причины и увидеть наконец-то брата. Названный слышит. Слышит, как громко скрипит дерево под натиском чужих ударов, слышит, как в щепки разлетается его достоинство, а возможно — и все Юркины ожидания от него.       — Петя, блять, открой!              Пакет, сдавивший шею, рваным движением отбрасывается на пол, а старший дрожащими пальцами дёргает щеколду на двери. Сил на большее не хватает. Тело усталой массой обваливается в теплые руки. Наконец-то в голове наступает тишина. Юра к себе ипостась чужую жмет, приглаживая влажные волосы у висков:       — Ты что творишь? — брат дышит не менее загнано, чем виновник происшествия. Ладони у обоих мелко подрагивают, отбивая едва ли не общий ритм. Петр рваными глотками хватает воздух, пока перед глазами плывут волны. Единственное, что сейчас кажется реальным – теплое тело рядом.              — Она… Она приходила… Пришла опять! Как в детстве… — молодой человек лепечет, что для него в принципе не свойственно, за голову хватается, иногда в исступление потирая шею. Глаза бегают, как у отъявленного наркомана, а зрачок никак не может сфокусироваться на чем-то одном. Гость комнатку небольшую оглядывает, замечая пакет, затем продольный след на шее. События сами складываются в мрачный пазл.              — Тише-тише, — парень старшего по голове поглаживает, на руках убаюкать пытается, аки малое дитя, и мягко прижимает к себе. Собственная ладонь чужую находит, сдавливая: он здесь, рядом. Он не даст Пете упасть: — Дыши, Петь. Давай со мной, вдох, — Юра сам воздух в лёгкие вбирает, следя, чтобы человек в его руках повторил. Тот старается, но кислород рваными клубами покидает лёгкие, будто там образовались дыры: — Выдох, — младший первую гласную тянет, выпуская на ней углекислый газ из полости груди.              Петр повторяет. Со временем дыхание выравнивается, мысли собираются в кучку, а осмысленный взгляд останавливается на чужом лице:       — Сколько время? — сиплый выдох срывается с губ. Гость слегка склоняется к губам, стараясь разузнать, что ему пытаются донести.       — Время сколько? — звучит повторно.       — Начало одиннадцатого… — ладонь вновь гладит по голове, — Петь, кто приходил? Что за игры у тебя такие? — брат начинает допрашивать, чего Карасёв терпеть не может, но вынужден: сам прокололся. Не следовало хвататься за спасительную «дозу», пока рядом находится родственник. Тем более Юра…              — Пошли спать, Юрк? — старший ластится ближе, давит на жалость, которой у него практически и не осталось. Человек напротив задумывается, перебирает русые прядки, но согласно кивает:       — Пошли. Но мы поговорим.       «Браток» кривится: ещё чего не хватало. Он нос придирчиво отводит, морщится, но вздыхает: спорить с Юрой никогда не получалось. Аргументы у Пети заканчивались после второй минуты конфликта. Каждый раз.       — Поговорим-поговорим, — небрежно отбрехивается старший.              Художник удовлетворённо кивает. Ждёт, пока хозяин квартиры с пола поднимется и нетвердой походкой пойдет в спальню. Юра, как тень за спиной, преследует, готовый ловить в любую секунду. Но Карасёв вполне справляется сам: переступает высокий порожек, стягивает верхнюю одежду и ложится на постель:       — Чё мнешься, как телка на трассе?        Младший брови к переносице сводит, но правила игры принимает: ткань кучей оседает на полу, а сам молодой человек забирается на большую постель. Петя ближе прижимает, укладывая другого себе на грудь.       — Синяк будет, — палец мягко касается кожи, силясь размазать налившийся кровью след. Карасёв отмахивается от слов и действий — сам перехватывает чужую ладонь и укладывает себе на сердце, отбивающее неровный стук.       — Переживу как-нибудь, — впервые за прошедшие пару часов сухие губы озаряет улыбка, лишь Юрий с тревогой смотрит в глаза:       — Зачем?              Вопрос нервозностью проходится по коже, вызывая пузырения под ее поверхностью. Петр плечами неопределенно жмёт и отводит голову: он сам не знает «зачем?», но после этого всегда становится легче. Младший обречённо вздыхает: брат всегда был каким-то инородным: слишком одухотворённый для бандита, слишком потерянный для обычного человека, слишком отдаленный для старшего сына, слишком близкий для родного брата.              — Спи, — художник одеяло повыше натягивает, укрывая собственные плечи и грудь старшего. Тот руки поверх комка ткани укладывает и устремляет взгляд в потолок: он должен будет что-то говорить потом Юре. Мысли путаются, а по углам мерещится образ женщины в темных одеяниях. Молодой человек, отлежав около сорока минут и услышав мерное дыхание, осторожно перекладывает тело со своей груди на постель и выходит в протяженный холл квартиры. Сквозняк облизывает ступни. Всё тут как-то не так. Будто квартиры этой никогда не существовало. Существовала лишь память о ней: зыбкая, темная, давно проигравшая времени. Хочется вновь ощутить бессилье, но на сегодня для них обоих хватит потрясений. Сигареты находятся в кармане куртки. Балкон встречает диким холодом, но молодому человеку все равно. Карасёв об коробок спичку щелкает и поджигает конец сигареты. Первая затяжка будто расправляет лёгкие. В голове, ровно как и в грудной клетке, плывет дым. Мысли о собственной жизни как-то неумолимо скатываются во мрак: или тюрьма, или смерть, услужливо шепчет подсознание. Старший пропускает момент, когда за спиной раздаются шаги. А зря. Будь это кто-нибудь не близкий, он бы уже лежал на полу в луже крови.              — Блять! — ладони вздрагивают, едва не теряя бычок за рамой окна.       — Чего не спишь? — Юра поперек живота оплетает руками, виском притираясь к сильной спине. Карасев осторожно поворачивает голову, сам проводит щекой по корням волос младшего:       — Не спится… — сигарета вновь оказывается между губами.              Юрий задумывается: как помочь? Младший тонкими пальцами по прессу чужому мягко постукивает и закусывает губу. Свободная рука тянется к бычку, отравляющему лёгкие старшему, и вероломно выбрасывает сквозь форточку.       — Юра! — Петр гневностно оборачивается, собираясь высказать всё и за всех, да только не успевает: тонкие губы накрывают собственные. Плотно прижимаются, пока голубые глаза в отчаяние зажмурены.              Раз. Пальцы мягко касаются груди.              Два. Они же переползают на щеки.              Три. Ладони прижимают теснее, пока дыхание сбивается напрочь.              Четыре. Юра думает, что уже мертв.              Пять…              Ровно столько секунд понадобилось, чтобы старший ответил. Он, совсем забывшись в чувствах и ощущениях, разворачивается в кольце рук и притягивает младшего ещё ближе к себе. Ладони опускаются на щеки, а дыхания смешиваются, петляя меж природными запахами и сигаретным дымом. Целует до тех пор, пока кислород в лёгких не сгорает в ноль, пока художник не стукает опасливо по груди:              — Задохнусь же, — на неровном вдохе лепечет младший. Хозяин квартиры улыбается, смотря за открывшимся зрелищем: Юрий все также в пол смотрит, стараясь перевести совсем сбитое дыхание. Темнота скрывает румянец на щеках и задорный блеск в глазах, где зрачок практически полностью утопил собой радужку. Почему-то именно сейчас Петру вспоминается его старый приятель — Апрель. Старший за руку гостя хватает и утягивает в сторону спальни. Юра хочет того же, но сейчас страх окутывает душу и непонятно: страх первого раза или страх из-за брата, который сегодня возжелал умереть?              Петр наоборот совершенно спокойно возвращает обоих в теплую комнату и садит на кровать.       — Я не знаю, зачем пакет. Но это, — старший неопределенно взмахивает рукой около своей шеи, — длиться очень долго, и меня оно устраивает.              Невозможно спасти того, кто этого не желает. Младший понял это довольно давно, но сейчас эти откровенность и даже уязвимость Петра настораживают.              — А эта… Женщина? — как-то ненароком вспоминает гость.       — Женщина, — слова черной желчью катаются по языку и забивают глотку, становясь ещё одним надгортанником, — Старая страшилка… Пиковая дама, — ироничный смешок слетает с губ, а взгляд устремляется в стену по левое плечо от младшего. Тот в свою очередь рассматривает родную шею, следит, как нервно дёргается кадык, как хозяин жилплощади ищет слова, чтобы продолжить рассказ: — Жуткая, блять. Темная такая… В платье, в черном стоит. Как будто мне могилу уже выкопала и ждёт… Или просто смотрит, не знаю, — по рукам бегут мурашки, а глаза на миг теряют цвет, словно пленкой затягиваются, которую Петя быстро смаргивает. Юра осторожно касается чужих ладоней, мягко проводит по их внутренней стороне, сжимает обе руки. Как когда-то в детстве это делал Карасёв, когда самому художнику понравилась самая красивая девчонка из класса. Он убивался по однокласснице, как последний дурак, хотя та даже не смотрела в его сторону. И не спасали ни подарки, ни авторитет брата.              Старший замолкает, а младший так и хранит тишину. Каждый думает о своем. Петя – о том, что брат наверняка считает его больным. Юра – о том, как собраться с духом и помочь.              Ладонь осторожно касается шеи, на что «браток» вздрагивает и переводит взгляд на сидящего человека. Тот спокойно оглаживает пологую мышцу, длинным мазком проходят по коже. Карасёв слегка прикрывает глаза, наблюдая из-под полуприкрытых ресниц. Художник ближе пододвигается, обдавая чужие губы горячим дыханием:       — Не обещаю, что решу все твои проблемы, — Юрий вздыхает, прикипая взглядом к приоткрытому рту, — но очень постараюсь, — смешок слетает с губ, когда ладонь полностью накрывает правую сторону груди, где в такт ударяет сердце. Рука Петра сжимает чужую, вдавливая в кожу сильнее, чтобы чувствовать. Чтобы быть. Пальцы другой пятерни ныряют в копну кофейного цвета волос и притягивают ближе к лисьей улыбке:       — Сам, — Петя щурится и замирает, не собираясь помогать ровным счетом никак. Ладонь лежит на затылке, пока губы растянуты в оскале. Юра закатывает глаза: вот таким брат был всегда: хитрым, уверенным, властным в какой-то степени.              Младший вновь к губам приникает, роняя чужое тело на постель. Теплая кофта, отодвинутая горячими ладонями старшего, мягко открывает ипостась. Ладони бережно пробегаются по позвонкам, сдавливая кожу на лопатках. Фигура в руках содрогается от разности температур: от сквозняка в большой квартире и от теплоты, отдаваемой старшим. Петр терзает тонкие губы, кусает до саднящей боли, заставляя младшего сипло простонать. Вздохи смешиваются, а губы начинают садить. Первым, несмотря на свое нижнее положение, отрывается старший:              — Так и будешь сидеть? — хозяин квартиры вниз кивает, намекая на штаны, где в районе паха топорщится ткань. Художник вновь закатывает глаза, но приподнимается, стягивая футболкой, и отбрасывает на пол. Петя увлеченно следит за движением чужих грудных мышц, за кожей, покрывшейся мурашками от сквозняка, и также проникновенно успевает поглядывать на дно черных зрачков.       Юра с колен карасевских сползает, снимает свободные брюки и решает пока что оставить нижнее белье. Старший так и лежит, внимательно смотря то ли на брата, то ли сквозь него. Мысли вновь путаются, а темный образ возникает в углу просторной комнаты, перетягивая на себя внимание.              — Петь? — несколько щелчков пальцами перед лицом разрывают тишину. Названный хватает запястье и опрокидывает младшего на постель, укрывая собой сверху.       — Я здесь, — губы находят шею, тогда как руки путаются в каштановых волосах. Петр совсем нежно стекает по чужому телу, замирает на груди, сердце, животе, когда тот вибрирует от смеха.       — Щекотно? — совсем ласково осведомляется старший, на что гость прикрывает глаза сгибом локтя: щекотно, но признавать это не солидно. Впрочем, Карасёв и не просит, лишь тихонько хмыкает и тянется рукой к нижнему белью. Вот тут-то страх и окутывает душу. Ладони нервозно ложатся на чужие, а глаза испуганно ищут ответ на дне темных зрачков.              — Чё такое?       Петя себя откровенно не узнает. Сколько у него женщин было: и молодых, и постарше, богатых, бедных, продажных, замужних и не очень, и ни разу он не проявлял ни к одной из них столько внимания. Ни разу он не думал, что может сделать кому-то больно или страшно. Улица учила: убивай или умрёшь сам. И Карасев всегда выбирал первое. Но теперь он мог спокойно подставить шею, где ярко бьётся сонная артерия. Надави — и нет его больше в истории улицы и в чьей-либо жизни. Юре позволено многое, и чудо, что он об этом, похоже, не в курсе. Петр выше поднимается, укладываясь на чужую грудь. Руки осторожно оказываются на оголенной коже, а подбородок — на фалангах собственных пальцев. Глаза в глаза. Тихо и размеренно. Лишь возбуждение слегка туманит теплый взгляд, подмешивая перчинку.              Юра понимает: бежать некуда. Невозможно спрятаться от испытывающего взора, теплого дыхания и мелких касаний подушечек пальцев по груди.       — Ничего, — врет. Врёт, потому что не видит иного выбора. Каштановые волосы скрывают глаза, что, в общем-то, плохо спасает от цепкого взгляда рядом. Петя бурчит что-то недовольно, но с груди поднимается, тянется выше, прямо к губам и замирает в миллиметре:        — Ты боишься.       — Нет, — тут же перечит младший, на что «браток» усмехается и стекает к ногам. Он резво хватается за белье, просто дёргая на себя с блеском в зелёных глазх, и даже не пытается снять по-человечески. Хлопок разносится по комнате вместе с тяжёлым вздохом. Юра вздрагивает, но заставляет себя остаться лежать на месте. Карасев заинтересованно смотрит в голубые глаза, и младший сдаётся: он повержено руки поднимает, даже не стараясь поймать чужой взгляд.       — А говорил, что не боишься… — цепко подмечает старший.       — У меня просто никогда не было, — честно и размеренно признается Юрий. Сейчас останется узнать, о чем же подумал брат.       — Совсем или с мужчинами? — Петя оправдывает все ожидания. Он по собственному прессу с нажимом ногтями проводит, оставляя на коже ярко-красные полосы: пытается вернуть себе контроль над собой же.       — С мужчинами, а у тебя..? — как-то слишком странно все это выходит: как будто старший в курсе, что конкретно делать.              — Как-нибудь потом расскажу, — на лицо опадает вуаль неприязни, плотно окутывая острые черты. Воспоминания тонкой паутинкой ложатся в голову и рвут душу в клочья.       Юра горечь чужую чувствует: приподнимается, целует в висок, мягко скользя губами от скулы вниз. Петр весом своим вновь придавливает. Всю силу в поцелуй вкладывает, стараясь затуманить рассудок паренька. Тот ведётся: руки на спину сильную укладывает, ласково гладит за ухом и сам придавливает старшего к себе. Теплые ладони вновь возвращаются к нижнему белью и сдавливают член, на что младший обранивает высокий всхлип. Ткань плавно соскальзывает с тела, оголяя Юрия полностью.              Художественные пальцы скользят по коже, впиваются ногтями, слегка травмируя покров на лопатках: немного неприятно, но в потоке общей страсти действие остаётся незначительным. Юру будто выключает: он истерично скребет руками по чужой спине, когда к его возбуждению вновь притрагиваются, и слегка пинается. Слишком много эмоций , слишком ново́ и необузданно. Петр улыбается: боли чужие действия не причиняют:       — Юрец… Тихо-тихо, — младший инстинктивно тянется за ласковым голосом, но натыкается грудиной на ладонь, придавливающую к постели: — Две минуты, — Карасёв оставляет лёгкий поцелуй на красной скуле и исчезает в дверном проёме.              Названный в непонимании вертит головой, пытаясь осознать: а что же сейчас произошло? Пустота ощущается физически: сквозняком на коже, болью под ребрами, гусиной кожей на теле. Хочется прикрыться, замотаться в одеяло и спрятаться. Юра мысли, вмиг разбежавшиеся, собрать пытается и… Лучше бы он этого не делал: в темечко тут же бьёт собственный скулеж, заставляющий смущённо прикрыть глаза.              Впрочем, все думы испаряются из головы, как только его опять укрывает чужая фигура. Петя снова к губам тянется, мелко целуя и стирая и так рассеянное внимание. Художник тут же проникается, мягко обхватывая щеки тёплыми ладонями, пока по бедру бежит что-то мокрое.       Младший протестующие мычит и с настороженностью, в который раз за вечер, заглядывает в глаза:       — Спокойно, — старший ребром руки приглаживает кожу и неуверенно заглядывает в глаза. Никогда Юрий не видел у брата такого взгляда: дикого, практически животного:        — Вазелин. Чтобы больно сильно не было, — коротко поясняет старший и вновь приникает к губам. Первым отрывается старший, а лежащий под ним человек подаётся следом.              — Сейчас будет неприятно, — говорящий сам кривится: воспоминания опять вгрызаются в кожу, отрывая от нее добротные куски. Юра ноги смущенно разводит, давая больший доступ к себе, да смотрит с напускным спокойствием шаолиньского монаха. Карасёв слегка виснет от вседозволенности: раньше это было стандартом. Петру должны по праву его рождения. Теперь хочется иначе: хочется добиться, показать, что ему доверились не зря.              Первая фаланга оказывается в нутре. Художник крупно вздрагивает, втягивает носом воздух и смолкает, подавившись кислородом. Неприятно, но стерпеть можно. Растяжение не чувствуется остриём ножа в сердце и пулей в лоб, скорее, мерным нагреванием медного быка. Вопреки своему образу, Петя до безумия нежен. Неизвестно, что так на него влияет: природа или практически минутная асфиксия, но факт остаётся фактом.       Другой палец оглаживает колечко мышц, слегка надавливает, проверяя реакцию, а голубые глаза мерно смотрят в потолок: лучше уж так, чем бояться любого шороха и вздоха:              — Расслабь булки, а то кина не будет, — нервный смешок прокатывается по губам обоих братьев, но тут же искажается от болезненного шипения:       — Сука… — брови изламываются, а сам парень натужено спит. Вот. Теперь точно перо под ребро. Петя вновь над губами склоняется: мажет по верхней, цепляя нижнюю, уходит на щеку, притираясь кончиком носа около виска, старается сильно не травмировать чужое нутро толчками. Нашёптывает всякую околесицу, стараясь расслабить. Пальцы только немного начинают скользить свободнее, тогда как тяжёлые вздохи обрывает голос:       — Вынь, — Юра в лоб чужой ладонью упирается, отводя голову. Теперь глаза в глаза, так, чтобы точно услышал: — Я готов.              Старший недоверчиво косится на кожу, обволакивающую пальцы, но у самого начинает не спеша лопаться терпение: слишком надолго затянулась прелюдия. Собственная одежда кучей падает на пол, а возбуждение, истекающее смазкой, грузом ложится в ладонь. Младший ноги раздвигает и вновь уводит взгляд. Карасёв не просит, чтобы тот смотрел. Несколько смазывающих движений по члену — и головка жмется к раскрытому входу.              Художник вдыхает и тут же срывается на болезненный стон. На краях глаз трепещут слезы, а Юра хватается за чужое плечо:       — Стойстойстой…       Петр замирает, боясь даже вдохнуть лишний раз. Младший дышит так, будто ему прострелили плечо. Петя помнит, какого это. Тепля рука вновь покоится на бедре, мягко поглаживая. Назад пути нет и оба это понимают.       — Двигайся.       — Тебе больно.       — Двигайся.              Карасёв толкается, чувствует как стенки плотно смыкаются, едва пропуская на дюйм. Вновь толчок, скулеж снизу, слезы…       — Нет, блять. Стоп. Я тебя дорастяну нормально и продолжим, — Петя, выходя со стоном облегчения, осматривает тело перед собой: мокрые глаза, закушенное ребро ладони, слегка раскрытый вход с темными разводами. Молодой человек за вазелином тянется, пока Юра спокойно вздыхает: старший прав. А он – придурок, понадеявшийся на чудо.       Карасёв молчит. Возможно, он отчитает брата за самоволку потом. Петя спокойно прикасается ко входу, едва видя в ночи, как на пальцах остается кровь.       — Точно продолжения хочешь?       Младший думает, но кивает положительно: он хочет. Хочет помочь Петру унять страх. Хотя бы не надолго. Хочет стать чем-то важным и необходимым, как кислород.              Старший опять растягивает, на этот раз так, как посчитает нужным сам. Через несколько минут Петя удовлетворенно вынимает три пальца, а художник поднимает взгляд:       — Обещаю больше больно не делать, — Карасёв прижимается лбом к чужому, оставляя поцелуй. Ладони обхватывают бедра, а старший пододвигается ближе.       Толчок. Член проскальзывает плавно, как нож в подтаявшее масло. Юра спокойно выдыхает, оплетая руками сильную шею, склонившуюся над ним. Отросшие ногти мягко скребут спину, пока старший прислушивается, скашивая взгляд. Толчок. Тихий вздох срывается с губ, опаляя кожу дыханием. Художник растекается в рука и отпускает контроль. Петр в шею вгрызается, оставляя полумесяцы зубов на мягкой коже. Толчок. Стон прокатывается по слуху, а что-то внутри довольно урчит.               Ночь растекается нефтью по телам и душам. Оба забывают о тех проблемах, что несёт в себе следующее утро, о своих отношениях, обязанностях, грехах. Старший кровоподтёки на коже оставляет, вколачиваясь в разнузданное тело. Юра на ухо громко стонет, да плечи полосами раскрашивает.       Пик наступает, когда художник сжимается и особенно звонко и надрывно воет в ухо. Семя стекает по животам, окрапляя простынь. Карасёв делает ещё несколько завершающих толчков и сам изливается глубоко в нутро. Дыхания, как у загнанных лошадей, смешиваются, переплетаясь кратными связями. Младший поскуливает, пока тело покидает чужой член. Сперма тянется белесой паутинкой и скатывается по коже, оставляя пятна на простынях.       Петя рядом падает, нежно убирая налипшие прядки со лба. Сейчас на душе спокойно, нет того пугающего образа, мерещащегося в каждом темном углу и проулке. Нет страха, облепляющего второй кожей тренированные мышцы, нет убийств, нет жестокости и жестоких решений, нет чувства, что смерть мерно стучит в дверь и ждёт, пока ей откроют. Есть Юра, старающийся хватать ртом воздух. Есть его теплые руки в собственных волосах, есть запах, есть бьющееся сердце.              Младший, приведя дыхание в порядок, кое-как усаживается на постели, разминая основание шеи. Кожа тянется, обнажая небольшие ранки от зубов. Петр со стороны смотрит, как творец на свое полотно, забравшее половину жизни. Рука тянется к открытым позвонкам, проводит, мягко очерчивая остистый отросток.       — М? — растрёпанная макушка поворачивается туда, где, по мнению младшего, должен находиться брат. По лицу последнего бежит лисья усмешка, а ладони притягивают к себе ближе:       — Куда ты? — курчавая голова бодает в бок, пока голубые глаза косятся с усталостью в чужие: — В душ.              Юрий себя с кровати соскабливает, выпутываясь из кольца рук, и перетекает в заветную ванную комнату. Карасёв, внимательно проглядев за тем, как тонкие бедра проскальзывают за порог помещения, с себя липкие капли салфеткой убирает. Молодой человек успевает убрать постельное белье и перестелить новое. Уставшее тело, обремененное нижним бельем, уставшей массой валится на кровать: слишком яркий на события был сегодняшний день.        Младший из ванной комнаты выходит и сразу направляется к шкафу, где без особых проблем находит чистые трусы.       — Ну как? — как только Юра усаживается на край постели, широкая ладонь вновь начинает поглаживать за бок. Кажется, что вся тактильность, копившаяся в Петре с детства, находит выход теперь. Художник и не против: он спокойно подставляется под ласки, лениво прикрывая глаза.       — Устал, — умиротворённо отвечает Юрий и сонно зевает. Старший на себя гостя тянет, укладывая рядом, и накрывает голую спину одеялом. Младший копошится и стихает на некоторое время. Петр практически проваливается в сон, когда ему бурчат вопрос:       — Видишь ее?              Карасёв открывает глаза, всматриваясь в темноту комнаты: пустота. Обычная спальня, погруженная во мрак.              Старший отрицательно качает головой: призраки отпустили, уступив место усталости и сытости.       Художник на грудь укладывается туда, где громко бьётся отзеркаленное сердце. Слушает, как то мерно сокращается, выбрасывая кровь в русло.              Ночь окунает в свои объятия два уставших тела. Она смывает весь прошедший день: утро, вечер, время после заката. Возможно, Юра когда-нибудь возненавидит себя за сегодняшнее преступление, но пока он слушает мерный стук, отдающийся в височную кость. Петр тело влажное в руках поглаживает, трогает спину, лопатки, мокрые волосы на затылке. Дыхание выравнивается, сливаясь в лёгкое сопение. Призраки больше не тревожат воспаленную голову, оставляя в покое сознание.