Кошмар наяву

Мягкий свет газовых рожков в книжном магазине отбрасывал причудливые тени на корешки книг, создавая атмосферу уюта, старого доброго волшебства и лёгкой пыли. Кроули растянулся на антикварном диване, ногами в замшевых ботинках на подлокотнике, а голова его покоилась на коленях Азирафаэля. Ангел, уютно устроившийся в углу, нежно поглаживал его волосы, изредка поправляя съехавшие очки. В воздухе витал слабый аромат старой бумаги и чего-то сладкого – возможно, свежей выпечки, которую Азирафаэль недавно приготовил, а возможно, просто магии – тут уж кому что больше придётся по душе. — Я тебе говорю, ангел, они неисправимы! — проворчал Кроули, его голос был приглушен тканью брюк ангела, но нотки фирменного раздражения всё равно пробивались. — В один день они изобретают вакцину, а уже на следующий – начинают войну из-за того, кто первым доберётся до последнего кусочка пиццы. Пиццы, ангел! С ананасами, не иначе! Азирафаэль издал мягкий смешок, который вибрировал сквозь колени и отражался в голове демона приятным эхом. — Ну, дорогой мой, такова их природа. Они полны противоречий, да. Но порой это делает их очаровательными, не так ли? Их стремление к свету, несмотря на все их… причуды, — он нежно погладил Кроули по виску, и демон прикрыл глаза, погружаясь в это редкое, драгоценное ощущение покоя. — Очаровательными? Ты называешь их попытки построить идеальное общество, чтобы потом разрушить его из-за спора о том, какого цвета должен быть газон, очаровательными? — Кроули открыл один глаз, взглянув на ангела снизу вверх. Золотистый свет отражался в его змеиных зрачках, делая их похожими на расплавленное золото. — Их бесконечные драмы, их одержимость правилами, которые они сами же нарушают...а потом, когда ты пытаешься им помочь, они смотрят на тебя так, будто ты предложил им есть булыжники на завтрак. Сколько раз я пытался им объяснить, что красный свет – для остановки? Сколько? А если из-за какого-нибудь идиота пострадает моя машина? — Много, мой дорогой. Очень много, — согласился Азирафаэль, мягко поглаживая щеку Кроули. Его прикосновение было лёгким, утешительным, как далёкий летний ветерок. — Но ты ведь не смог бы без них, верно? Так же, как и я. Кроули на мгновение замолчал, вдыхая знакомый запах Азирафаэля – смеси старых книг, лаванды и чего-то неземного. Он снова закрыл глаза. На самом деле, демон действительно не смог бы. И в этот момент, в этой уютной тишине, после нескольких долгих тысяч лет бесконечных дрязг и примирений, пришло нечто большее, чем просто принятие. Нечто, что он давил в себе, прятал под слоем сарказма и цинизма, но что теперь, в этой уязвимой позе, казалось почти невозможным скрыть. — Знаешь, ангел… Все эти их… Глупые истории…о любви, — пробормотал Кроули, и это слово далось ему с невероятным трудом, цепляясь за нёбо. Он почувствовал, как сердце предательски ускорило свой ритм. Это было так глупо, так по-человечески. Но он должен был. Сейчас или никогда. — Они так много о ней говорят, так много песен, так много драм... И я...я всегда думал, что это всё чушь. Просто биологический импульс. Или социальное давление. Но… — демон сделал глубокий вдох. — Я думаю...я люблю тебя, ангел... Тишина, последовавшая за его признанием, казалась оглушительной. Кроули ждал. Его тело напряглось, ожидая любой реакции – удивления, отвращения, даже смеха. Но Азирафаэль лишь продолжал нежно поглаживать его волосы. Наконец, ангел осторожно, почти шёпотом произнес, и голос его был полон такой пронзительной мягкости, такой нежности, что она пронзила Кроули до самой глубины его демонической сущности, оставив после себя странную, обжигающую пустоту: — Я прощаю тебя, мой дорогой. Прощаю тебя. Не «Я тоже тебя люблю». Не «Как мило». Не «Я об этом знал». Просто «Прощаю тебя». Это было сказано с таким теплом, такой любовью даже, но не той, что Кроули надеялся получить. Это было прощение за что-то, что Азирафаэль, вероятно, считал заблуждением. Прощение за то, что Кроули посмел почувствовать. Или за то, что посмел сказать. Это было...отстранение, обернутое в ласковую покорность. И Кроули почувствовал, как холод, не физический, но гораздо более глубокий, начал расползаться внутри него, вытесняя тепло и покой. Он не ответил. Просто лежал, ощущая странную отстранённость от собственного тела, в то время как рука ангела продолжала утешительно гладить волосы демона.

***

Кроули резко проснулся. Не на диване, не в книжном магазине, и точно не на коленях Азирафаэля. Холод пронзил его до костей, и он весь сжался, пытаясь согреться. Он сидел в своей машине, Бентли, припаркованной на какой-то темной, незнакомой улице. Улица была пуста, лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь лобовое стекло. Двигатель был выключен, салон промёрз. Его ноги лежали на приборной панели, голова покоилась на подголовнике, а руки были скрещены на груди. Никакой мягкой ткани, никакого нежного прикосновения к волосам. Только грубый пластик и холодная кожа. В памяти тут же всплыло каждое слово. Каждое, с таким трудом произнесённое им, и каждое, столь легко обронившееся с губ Азирафаэля. «Мы могли бы быть вместе». И ответ: «Я прощаю тебя, мой дорогой». Это было не просто воспоминание; это был нож, который снова и снова поворачивали в открытой ране. Не было гнева, не было ни капли слёз, только ледяная, всепоглощающая пустота, которая казалась тяжелее любого проклятия. Горло пересохло, а грудь сдавило так, что дышать стало трудно. — Прощаешь меня... За что? За то, что я посмел быть собой, посмел чувствовать, посмел сказать вслух то, что мучило меня тысячелетиями? Кроули медленно опустил ноги на пол, выпрямился. Его тело одеревенело. Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как они слиплись и запутались. Змеиные глаза смотрели в пустоту перед собой. Мужчина никак не мог понять, был ли тот разговор реален, получил ли он то проклятущее «Я тебя прощаю» на самом деле. Да и... Неважно как-то. Ощущение отвратительной безнадежности всё ж было более чем действительным, значит, всё происходило не только в кошмарах Кроули, но и на самом деле. Демон сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Воздух в лёгких казался слишком тяжёлым, слишком пустым. Он чувствовал себя обнажённым, выставленным на показ, и в то же время невидимым. Его признание, его момент максимальной уязвимости, был встречен не взаимностью, не отказом, а...блять, прощением. Как будто это был грех. Грех, который ангел, в своей бесконечной доброте, был готов отпустить. Но это не отпускало Кроули. Это связало его ещё крепче в наступившем одиночестве. Которое, кажется, никогда уже не отпустит... Кроули включил зажигание. Двигатель Бентли рыкнул, а затем завёлся, наполняя салон привычным, утешающим рокотом. Но тепло, которое начала давать печка, не проникало внутрь. Оно касалось лишь поверхности. Где-то глубоко внутри, может, даже в самой душе, демон был заморожен. Он повернул руль, выезжая на дорогу, и двинулся в никуда, оставив позади холодную тишину и обжигающий отзвук такого нежного и одновременно болезненного «Я прощаю тебя»...