Отцветший салют

      Поздняя рыжая осень сорвала с деревьев последние румяные листья. Мы с Джексом навели в ноябре шороху: выступили в торговом центре перед двумя сотнями людей, завершив пёстрый цирк брызгами из конфетти-пушки. Кто бы мог подумать, что в нашем полудохлом городке будет столько именинников? Преддекабрьская детвора проводила наш скромный тандем с овациями, а родительская кучка нас облаяла напоследок. Дескать, дорогие мы. Вход на мероприятие — три доллара. Ну да, я была бы с ними наполовину согласна. Была бы, если б не Джекс, хотевший повысить сумму, хотя я уже сто раз говорила ему о важности дешёвого добра в мире. О важности улыбок за три бакса на лицах детей. О важности… Да забейте уже.       — А я говорил тебе, Помни. Дело попрёт, если не стесняться и позориться до последнего, — заговорил со мной Джекс, снимая с рук белые резиновые перчатки.       Мы стояли вдали от шума. Джекс решил прикурить вонючую электронную сигарету у замурованного выхода из торгового центра. Присев на корточки, он, в лиловом худи и рваных колхозных джинсах, пускал кольца дыма сквозь щели в жёлтых зубах.       — Дело попрёт, если браться за него смело, — поправила его я, притупляя взгляд на собственные клоунские ботинки. — Что дальше по плану? На завтра есть работа, Джекс?       Я всегда была неглупой девчонкой. Я всегда знала как заработать денег быстро, но, быть честной, если дело доходило до людей в моём окружении, мои мозги как вышибало из виска пулей. И сразу моего хвалёного интеллекта — ни в одном глазу. Я всегда была хорошей, доверчивой девчонкой. У меня была моя мораль, мои принципы — но если мой тупорылый друг скажет мне пойти и выпить воду из унитаза прямо сейчас, я, чёрт возьми, пойду и выпью. Я выбирала друзей по признаку «мне с ними весело». Больше критериев у меня, увы, не было.       — С работой напряг… — выдохнул Джекс с дымом, почёсывая свой затылок под капюшоном. — Сегодня мы, считай, срубили нехилого бабла за праздник мелюзге в фан-зоне. Больше такого триумфа не жди, детка. Я тебе не генератор безу-у-умных идей, — улыбнулся он.       — Предлагаешь мне растянуть мой заработок на… сколько? — я присела рядом с ним на корты, растопырив синюю и красную кружевную юбку. — А ты в курсе, что мне ещё надо скинуть денег за работу Гэнгл? И Зубл? И остальным?       — Кинь их на бабки. Всего-то, — Джекс и его неизменный острый прищур. Джекс и его улыбка с двумя большими кроличьими зубами. — Через неделю нас в этом городе не будет.       — Темщик хренов… — меня обожгло.       — О-оу, только не говори, что хочешь продолжить «дружить», — гад сделал кавычки пальцами, — с этими придурками? Очнись, подруга, они бы сами тебя бросили при первой возможности. Таков уж мир, в котором мы живём.       — Ну уж нет. Я сделаю всё по-честному. И ты тоже — будешь честен с аниматорами, которых сам же нанял, усёк?       — Почему ты думаешь, что я тебя послушаю? — Джекс отряхнул колени в модно-дырявых джинсах, поднимаясь. — Потому что я твой друг?       — Ага, — кивнула я пеленгаторно.       — А если, в теории, я..?       — Т-тогда на этом наши пути разойдутся, — сочинила я, совершенно себе не веря.       — Хм. Ну, это было бы прискорбно.       Вскоре нас выловил пузатый охранник, гаркнув, что курим в неположенном месте. Джекса ещё и оштрафовали. «Вообще супер», — бубнила я с розовыми щеками, пиная упрямый уличный столб.       Чтобы вам стало ещё смешнее, я, пожалуй, напомню вам — в ту минуту я носила костюм клоунессы. Джекс слил девяносто процентов бюджета в мой полосатый колпак с бубенцами, в моё качественное жабо, как собачий ошейник на моей шее, на мои уродливые и такие смешные круглоносые ботинки. Джекс инвестировал в мой крутой аниматорский костюм, и именно поэтому я была вынуждена красоваться на сотне рекламных плакатов и онлайн-брошюр. «И именно поэтому Джекс так не хочет куролесить с праздниками без меня», — придумала я, нелепо обнявшись со столбом, имевшим мою же рожу на листовке.       Ну не наденет же он сам этот клоунский костюм в блёстках? Не наденет же?       Дело близилось к вечеру. Ноябрь не щадил, поддавая прохлады. Меня пробрало до косточек. Мне казалось, что нет момента хуже чем этот. Я была на пороге безденежья, я теряю доверие к своему же другу, некогда такому родному, у меня истекает срок съёма жилья, а ещё — мне холодно. Я думала, думала, думала, вышагивая вперёд солдатиком. Один за другим зажигались фонари. Люди угрюмо совали носы пад вязаные шарфы, безразлично минуя меня, и это было справедливо.       Чисто теоретически, я бомж. Нет, жильё у меня есть, однако оно у меня сменное. Чуть что, сразу качу в иную точку с Джексом под локоть. Меня никогда ничего не удерживало на одном месте, понимаете? Я есть — меня нет. Никакого якоря. Когда мама родила меня с потугой на этот свет, она забыла приколоть меня к этому миру надёжно, воткнув в моё кружевное жабо иголочку.       Торговый центр был таким огромным, что я еле обошла его кругом. И всё это было ради того, чтобы отведать аутентичный тако, сделанный мигрировавшими мексиканцами. Живот начало дрянно скручивать от голода. Я взяла себе тако побольше, с сырной кукурузой. Села за столик у окна, дразнящего меня чистыми улочками, в которых нет места для меня. Я откусила кусочек с хрустом. Вывеска «24 на 7» слепила мои глаза.       — Девушка, извиняемся? — латинос, загорелый до золота, прогудел над моим грустным затылком. — У Вас всё хорошо?       Я еле как отодрала намалёванное лицо от стола. Видимо, я заснула. Судя по недоумевающему парню в промасленном фартуке, заснула надолго.       — Вы уже… три часа так, — сказал он с неловкой улыбкой на щеках. — Полночь на дворе.       — Полночь… — повторила я хрипло, никому не нужная. — Понятно.       — Вам негде переночевать? Я знаю один дешёвый мотель.       — Нет, я… мне… Я у родителей перекантуюсь, — выдала я скорее себе, нежели ему. Я потёрла уголок глаза; тушь на мои ресницах слиплась комьями. Мои ресницы — звёздочки. — Спасибо большое за беспокойство. Пойду я… пожалуй.       Я спрыгнула со стула, неуклюже поправляя вычурную пышную юбку на бёдрах. Если бы не этот поролоновый объём, мои бёдра бы казались мальчишескими. Что меня странно обижало — работник мексиканского кафетерия посмотрел на мой зад скорее с умилением, нежели с каким-то мужским интересом. Такими глазами смотрят на щенят в видео-нарезках. На пухлых карапузов, омерзительно липких от леденцов. На бедных людей, с протянутой ладонью молящих о четвертаке после игры на губной гармошке в метро.       Я выдохнула сквозь мокрые ноздри.       Я, сытая и никому не нужная, ступила наружу, и на мой колпак посыпал редкий белёсый снег.       — Чудесно… — сказала я чернильному небу с сарказмом.       Ночное небо плакало острыми холодными осколками, осыпая меня. Это был даже не первый снег. Это был град.       — Привет… А меня тут… Боженька закидал камнями, — в нос хохотнула я, вызвонив Джекса. — Прости. Имею в виду, тут град. Жизнь дерьмо. Меня аж свыше забуллили, бро.       Что-то в моих словах заставило Джекса неприятно дёрнуться в постели. Я уже видела перед собой картину: Джекс под колючим пледом, вытянув ноги на диване, портил желудок сырными чипсами, а лёгкие травил сигаретами. И тут я. Тупо шучу ему в трубку. Забитым голосом прошу его забрать меня с мексиканского кафетерия на арендованном им мотоцикле.       — Э… Помни, — Джекс мялся. Как самый настоящий друг, искал причины не забирать меня. — Ты чего не дома?       Как будто у меня был постоянный дом. Смешно.       Я начала задумываться об образовании в колледже. А может, ну его в задницу — этого вашего Джекса с планом объехать континент с праздниками? Сколько мы с этого заработаем? Скольких обрадуем? «Отучусь на инженера, не зная математики», — придумала я. «Или на препода искусства, не умея рисовать», — продолжала сочинять я, как маньячка.       — Сейчас заеду за тобой. Жди, — бросил Джекс глухо, и я снова начала им тепло дорожить.       Наверное, мне просто не хватало человеческого внимания. Наверное, Джекс на самом деле — нормальный друг. Это просто я слишком много парюсь в этой жизни, затягивая себя в депрессию.       Я размотала круг, что накрутила, обходя раскидистый торговый центр. Меня совсем засыпало осколками чёрного неба. Щёки искололо холодным льдом. Под вздёрнутую юбку задувал первый морозный ветер, и я ответила на выходку поздней осени стуком крепких зубов друг о друга.       Я — отцветший салют, запущенный накануне праздника. Красиво и ярко расцветаю на глазах у всех. Приковываю восторженные взгляды. Вызываю смех, удивление, радость. А потом затухаю. Падаю на землю; не понимаю, зачем я вообще согласилась на секундный выстрел из праздничной пушки. Чтобы почувствовать что? Нужность?       Ба-бах.

***

      Я опираюсь острыми локтями о землю и думаю, до чего же здешняя чёрная земля уродлива. Меня соскребает с могильной земли мужчина, к чьему запаху я начинаю принюхиваться, точно собачонка.       Меня тащат, взвалив на горб.       Я не существую. Меня нет. Я чувствую себя абсолютно ужасно. Меня прожевали, мои кости перемололи, в меня выстрелили из петарды, мои глаза полопались. Меня тащат, взвалив, сквозь мир к какой-то перекошенной лачуге, загнивающей и построенной явно наспех. Я краем глаза выхватываю пейзаж вокруг нас; понимаю — это не мой мир.       Небо затянуто смолой, чёрной жвачкой. Его сравняли с песком, размазав сереющую линию горизонта вдоль дюн и хребтов. Здесь пахнет металлом, а ещё — смертью.       Незнакомый мне мужчина тяжело дышит, когда со столь полезным грузом идёт вверх вертикальным ползком, цепляясь руками в кожаных перчатках за нагие деревья. Деревья тут имеют колючую листву, выкрашенную в неестественно белый. С листвы сыпет не то пеплом, не то прахом. Я очухиваюсь, обнимаю его за крепкую шею, шепчу: «Мне так холодно».       — Уже почти, — отзывается тот виновато и верно карабкается выше.       Скрип деревянной двери. Вот мы и в лачуге. Его берлога завешана тканями, чтобы сквозь щели не дул проклятый отравленный ветер. Под крышей висят старые канареечно-жёлтые фонари, работающие засчёт здешней бесконечной энергии. Меня опускают на низкую кровать, скорее похожую на армейскую койку. Хотя если хозяин заявляет, что это кровать и что она тянет на пять звёзд, так тому и быть.       Я гипнотизирую глазами потолок. В голове мелькают кадры: изуродованные морды собак без глаз нюхают мои ноги своими влажными чёрными носами, из дула его ружья свистит пуля, не задевая позвонки тварей, он со свистящим акцентом что-то мне затирает.       Я не разбираю ни слова. Собаки бегут от меня, воя тонкими голосами. Их лапы противно шлёпают по сырой земле. Я лежу с плоской болью в груди, заглядывая своему спасителю в лицо.       Думаю — нет никого нужнее, чем он в этот момент.       — Гаммигу, — представляется он, кивая ковбойской шляпой.       Его шляпа повидала всякое дерьмо. Это видно по её покоцанным бокам и сто раз перешитой верёвке, надёжно приковывающую её к голове героя моего дня.       Гаммигу улыбается щербатой улыбкой. Я понимаю, что запомню его кожаную куртку, обветшалый свитер грубой вязки, его тёмно-синие джинсы надолго.       И вот, возвращаемся ко мне, лежащей в его солдатской кровати. Картина складывается неоднозначная, согласны? Но нам некогда думать или возбуждаться. Я чувствую по его энергетике, что ему самому не до похоти.       Я выросла в мире, в котором не доверяют. Твой злейший враг — другой человек, способный подсыпать в твоё шампанское весёлый порошок. Или извращенец, задирающий юбки. Или психически нездоровый человек с топором в руках.       Его же враг — сам мир, разлагающийся на частицы.       — Где я? — естественно, спрашиваю я сухими губами.       Его заскорузлые пальцы касаются моего лица, которое наверняка выглядит странно.       — В Калифорнии, — бросает он глухо, поворачивая моё лицо из стороны в сторону. Он осматривает кожу на наличие ран под светом жёлтых фонарей. — А ты откуда?       — Тоже из Калифорнии, — говорю. — В-вроде того.       — Не выглядишь, как местная.       — Ты тоже, честно признать…       Гаммигу подаёт мне железную ёмкость с водой, отрезвляюще-холодной, от которой хочется одичало дёрнуться. Вода обжигает моё лицо, смывая с него белила. Я без грима выгляжу голой, потому что я слишком привыкла к работе праздничным аниматором. Даже в моих глазах моё лицо — оно такое стрёмное.       — Ого, — отчего-то, он выдыхает.       — Что? — я уже стучу зубами, шмыгаю жалобно носом.       — Такая… красивая, — он удивляется мне, как глянцевой картинке. — Я никогда… не видел таких женщин прежде. Вот это да.       — Что, прости? — кривлюсь ртом.       — Ты как будто с рисунка, — Гаммигу снова улыбается и почёсывает щетину на щеках, переходящую в линию усов. — Или с исторического учебника.       — Я шут, да? — я нервно смеюсь, охватывая взглядом свою пышную юбку, панталоны под ней, всё те же уродские клоунские ботинки. — Это просто костюм… для праздника.       — Для праздника? — Гаммигу качает головой. — Мы тут редко отмечаем таким, кхм, образом.       — А каким тут принято отмечать?       — Ну точно не наряжаться в дурака.       Я не обижаюсь на него, но делаю вид, что его слова меня ранят. Гаммигу заряжается моей игрой и продолжает вести:       — Ты выглядишь, как женщина до апокалипсиса. Такая ухоженная и… круглолицая?       Я хочу думать, что это сон, но пейзажи вокруг, его дом, сколоченный молотком-дебилом, кричат обратное.       Меня пробивает на истерику.       — Стой, стой, стой… — он успокаивает меня, как если бы я была кобылкой, мечущейся в бешенстве с пеной у рта. Ах, да. Так и есть!       — Что за херня?! — я плещу руками, одетыми в синюю и красную перчатки. — Я вообще где?! Какой ещё апокалипсис?!       Я повизгиваю от дикого ужаса.       Я, привыкшая к поведению дерзкого Джекса, ожидаю, что Гаммигу начнёт ржать надо мной, запрокинув пшеничную голову назад.       Этого не происходит.       Гаммигу продолжает меня успокаивать.       — Всё хорошо… Всё хорошо… — он словно обезвреживает бомбу. С открытыми ладонями обходит меня кругом, ссутулив плечи. — Как тебя зовут?.. Давай расскажу всё тебе по порядку. Я Гаммигу, — представляется странным именем снова. — Я из Хилдсбурга… Мне двадцать девять лет. В феврале стукнет тридцать… Я люблю пострелять, поиграть в настолки и когда воздух не воняет гарью…       Он рассказывает мне все эти вещи усыпляющим голосом. Он настраивает меня на свою радио-волну, которой не коснулся никакой ядерный апокалипсис.       До контекста его вселенной я додумываюсь сама, своею клоунской башкой. Ведь я, повторяю ещё раз, — неглупая девчонка.       Я делаю вдох. Я делаю выдох.       Там, в мире, за его досками, завешенными аляпистым полотном, воздух дрожит от злостного миража. Те недозвери, лизавшие мои щиколотки, были всего лишь мутировавшими собаками, глаза которым выпалила старая-добрая радиация.       Руины стали частью ландшафта, очерченные неестественным бликом. Какая-то земля выжжена, какая-то почва светится, вызывая у меня неподдельное омерзение. Разруха. Мутация. Отрава в воздухе. Я смотрю на щели меж досок сквозь усилие. Я понимаю — я в гигантской и жирной жопе.       Горький ком рвоты подкатывает к горлу, но я не поддаюсь. Я прикрываю веки.       Говорю:       — Меня зовут Помни.       Вспоминаю:       — Мне двадцать пять. Я работаю соорганизатором всяких мероприятий… Дни рождения, похороны, годовщины… — зачем я вообще это рассказываю? — Хотелось бы проводить ещё и свадьбы, но… мы с Джексом с-слишком придурки, чтобы… смочь. Вернее, хрен знает. Люди не доверяют нам связать их узами брака. А вот закопать под землю — ещё как да.       Я нервничаю перед ним, вспотевшими узкими ладонями поправляя свою ровно стриженную чёлку над глазами. Гаммигу внимательно слушает каждое слово. Прислонившись плечом к стене, качает ногой в сапоге.       — Здорово, Помни. И добро пожаловать, — дёргает уголками губ вверх.       Он протягивает мне руку для знакомства. Я её вежливо пожимаю, пытаясь не расплакаться от банальной растерянности.       — Я не принадлежу твоему миру…. — шепчу и глотаю мёртвый воздух губами.       — Я уже понял, — он хлопает меня по плечам. — Поплачь, Помни… Может, станет легче.       Меня напрягает штиль в его голосе.       В моём мире не принято доверять, даже если мы живём в той самой плоскости, где люди не пытаются отличить облученное мясо от необлученного.       Я не доверяю ему, вернее, стараюсь не доверять. Я напугана до усрачки. А он продолжает затирать, затирать, затирать мне нечто, от которого мне лишь дуреет.       Он говорит, я похожа на сон — красочный, красивый; ему аж страшно меня коснуться. Он предлагает мне всё, что у него есть в обмен на компанию у его плеча. Он трясёт перед моим носом мешком с вяленым мясом, тортом быстрого приготовления в майлларовом пакете, суёт мне термос с подслащённым утренним кофе.       Честно — от постоянного напряжения у меня упали все возможные показатели. И сахар, и давление, и уровень айкью. Я робко принимаю из его рук подачки, а мои круглые, как два блюдца, глаза продолжают молчаливо плакать.       — Хочешь, я перескажу тебе ход истории вкратце? — спрашивает он осторожно, снова обходясь со мной, как с фарфоровой. — Ты только не бойся. Я не…       — Я не ребёнок, — я хмурю брови, пережёвывая сухое мясо за мокрой щекой. — Я же сказала тебе. Мне целых двадцать пять лет.       — Да, но…       — Да, но что?       — Ты не выглядишь реальной. Когда я говорю с тобой, я чувствую себя самым настоящим бандитом! — хлопая себя по плоскому животу, смеётся Гаммигу.       Я утираю скулы кулаком, хлюпая носом. Выпиваю холодный кофе дрожащим горлом; соображаю, что зря я расходую его ресурсы. Ему ведь нужнее. Он пищу сам добывал.       Меня напрягает, что он почти не выглядит удивлённым моему присутствию. Неужели ему нет дела? Неужели он не задаётся вопросом «какого чёрта»?       Гаммигу поправляет красный нашейный платок на шее, вытягивает длинные стройные ноги вперёд, щуря глаза, словно ностальгически. Он поддаётся воспоминаниям… Говорит всё тем же заземляющим меня карамельно-низким голосом…       «Вот сукин сын, — думаю я, уже не рыдая в три ручья, — его даже не было в то время».       «Вот кретин».       Короче говоря. История берёт начало с того самого дня, когда в небе зажглось «второе солнце», опираясь на слова Гаммигу. Солнечная супервспышка озарила планету, выбросила колоссальное количество плазмы и жадно задушила нас. Всплеск электромагнитного излучения вызвал массовые помехи на спутниках раннего предупреждения. Из строя в тот злополучный день вышла вся техника — и весь человеческий прогресс тормознул, встретив анекдотически резкий конец.       Военные датчики на орбите ослепли. Прямо как те собаки, что сейчас жалко рыщут в поисках еды, на поводу у своих носов. И из-за ложных показаний датчиков пошёл каскад из людских ошибок: наземные радары, увидев сбои, интерпретировали резкий выброс энергии как попытку противников заглушить. На скрытую атаку, которой не было, пошла другая скрытая атака. Вторая, третья, четвёртая, пока в конце концов весь мир не ослеп от метания стрелок. Геомагнитный шторм почти убил нас, а люди ему щедро помогли. И тогда точно — конец. Жирная-жирная задница.       С тех пор вода в реках и озёрах отравлена. С тех пор в воздухе летают микрочастицы, от которых дерёт горло. С тех пор животные-карлики и деревья-гиганты живут на Земле, пугая меня до остановки сердца.       — Как-то так, — хлопает по коленям Гаммигу, который на самом деле не родился в то время.       Я ему вновь киваю, потому что знаю — доверять некому.       Меня выбросило в его время по непонятной мне причине. Гаммигу обхаживает меня, примерно что-то предполагая, но ничего не говоря мне. И я знаю, знаю наверняка, что если я не найду способ вернуться обратно в мой мир как можно скорее, я сдохну.       И именно поэтому вы сейчас читаете мой рассказ, мои любимые друзья-неудачники.       Гаммигу сравнивает меня с чем-то вроде салюта или взрыва петарды. «Иронично», — думаю я. Я, как и их атомная смерть, была рождена на его глазах из яркой ослепляющей вспышки, а этот дурак в ковбойской шляпе меня выходил.       Что ж. Засучиваю синие и красные, как провода бомбы, рукава и криво ему улыбаюсь. Разберёмся.       Время покажет.