Маленький город

      Чонин питал особую слабость к маленьким городам. Особенно, если в таких местах все друг друга знали, была одна-две кафешки, семейные магазины, а за одеждой нужно ездить в ближайший мегаполис. Поэтому, когда пришлось срочно бежать, он взял только отложенную наличку и отправился в путь. Он был из тех людей, у которых не было плана на «всякий случай», деньги на карте долго не задерживались, упавшую еду можно было поднять в течении пяти секунд, а пыль в доме протиралась по праздникам. Чонин хорошо учился, так же хорошо работал. Цветы у него долго не жили, посуда копилась в раковине до последнего. — Латте триста без сахара, — оповещает он, ставит стаканчик на стойку и поворачивается к следующему клиенту, пока его напарник готовит новый шот эспрессо. — Доброе утро! Как обычно? А еще Чонин любит преподносить факты о себе, будто он только что их выдумал. Люди думают, что ты врешь, и больше не задают таких вопросов. Но не его напарник. — Так почему ты переехал сюда? — Хенджин машет на прощание убегающей девушке. — Скрываюсь от правительства, — говорит он в десятый раз за неделю работы в этом кафе. Чонин заливает в свою кружку апельсиновый сок, шот эспрессо, и перемешивает. Хенджин смотрел неодобрительно: он вообще не особо любил кофе, ему просто нравилось его готовить. Были, конечно, люди которым Чонин бы и в шутку ничего подобного не сказал. Как например, один старик, который ходит со своей чашкой и сахаром, чтобы его не отравили. Но Чонин с ним не шутил, не потому что, его предупредили, а потому что у дядечки на лице написано, что с головой он не дружит. Вдруг он действительно пошел бы проверять по своим источникам, и все пришлось бы начинать с начала. И господин Бан. И дело не в том, что он тоже был «чудным», точнее конченным параноиком, который мог кинуть в лицо соль или наставить дробовик. Нет, совсем нет. Взгляд у господина Бана был такой, будто он все о тебе знает. А еще потому, что он мог припомнить каждого жителя в лицо, что по скромному мнению Чонина было невозможно. Город, конечно, маленький, но не настолько. Бан Кристофер Чан — не мэр и не потомок основателей. У него мясная и кожгалантерейная фабрики, доставшиеся по наследству. Семья Бан дала работу половине города, спасая население от голода. Но сами они называют это «счастливым стечением обстоятельств». Каждый раз, когда Кристофер заходил к ним за своим большим капучино без сахара, Чонин смотрел только на его руки в перчатках. В глаза было страшно. — Запал? — шепчет Хенджин на ухо, когда он стряхивает жмых в урну. — Думаю, у тебя есть шанс. — Нормально все? — он замахивается холдером. — У меня от него недобрые мурашки, — Чонин уходит в подсобку к морозилке, доставая сырники и блинчики. — И разве за таким завидным холостяком нет очереди из невест? — «10.10» — пишет маркером на упаковке. — Он гей, — спокойно отвечает Хенджин, ловя удивленный взгляд коллеги. — А что? Их в семье трое. Так что вопрос с наследниками как-то решаем. Да и что мешает ему заплатить какой-нибудь девушке, чтобы родила ему бейбика? — И ты так спокойно об этом говоришь? — В этом городе мало что можно утаить, — он пожимает плечами, опираясь спиной на стойку. — Даже цвет лобковых волос редко остается в тайне. — Его можно определить по бровям, Шерлок.

***

             Жилье здесь никто не сдает, а накопленных денег не хватает на квартиру или домик. Так что Чонин договорился, и пока живет в подсобке. Подселяться к кому-то, даже за мизерную плату, желания не было. Из плюсов: не нужно тратить время на дорогу до работы; из минусов: мыться в огромной промышленной раковине — неудобно. Здесь есть маленькая кухня, на которой сирийская беженка, чье имя переделано в Соню, готовила сладости. Каждое утро, она приходила очень рано, и уходила еще до открытия. Хенджин уходит на час раньше. Чонин сам упросил хозяйку, чтобы закрываться одному. Как он вскоре узнал, хозяйка — младшая сестра Бана. И кафе она открыла, потому что ей показалось, что город без него слишком скучный — негде посидеть после школы, или забежать на выходных. К тому же, это были новые рабочие места, в это плюсик для экономики. Он двигает стулья к столикам, протирает полки витрины, складывает салфетки треугольником. Еще семь минут и он свободен. Сварит рамен, дочитает книжку и ляжет спать. Но колокольчик над дверью предательски звенит. — Добрый вечер, — на автомате говорит он, прежде чем повернуться. — Что будете… а, господин Бан. Вам как обычно? — Привет, — он прочищает горло, и от хрипоты его голоса жар разъедает кожу на шее. — Нет, я за выручкой, — он снимает плащ и вешает его на спинку стула. — Да? Госпожа мне ничего не говорила, — Чонин следит за его руками, как они снимают перчатки и бросают на стол, как пальцы гладят ровные корешки, сложенных салфеток. И красные пятна ползут выше к щекам. — Да я сам узнал недавно, — господин Бан отодвигает стул, и его ножки даже не скрипят по полу, и садиться, облокачиваясь на спинку. Его расслабленная поза заставляет чувствовать себя маленьким. У Чонина чешется грудь под колючим разглядыванием, и от этого языка, толкнувшего щеку. — Так что, бери журнал, сейчас будем расписывать расходы. Деньги же не могут уйти в никуда, правда? — из-за насмешливого тона, Чонин ловит себя на сравнении с младшеклассницей, на которую посмотрел тот самый старшеклассник. — Да-да, сейчас, — он вытирает руки об фартук, делает шаг в одну сторону, потом в другую, где и лежит журнал. Кассовый принтер жужжит, печатая чек Z-отчета. Смена закрыта. Чек закрепить степлером, вписать сегодняшнюю дату и входящий остаток, потом взять журнал с собой. Чонин добегает до двери, закрывает ее и переворачивает карточку на «Close». Вот он уже сидит за столом, напротив господин Бан, он диктует цифры и название расхода. Чонин мельком поднимает взгляд. В его массивную шею так и хочется впиться зубами. Если повалить его сейчас, он вряд ли успеет что-либо предпринять. Хотя господин Бан выглядит так, словно его отпор будет жестче, чем Чонин может себе представить. Но что стоит пустить ему кровь до того, как он среагирует? В какой гримасе исказится его лицо, если Чонин ударит его головой об стол, рессечив его лоб? Просто попробуй. Чонин медленно наполняет легкие воздухом до отказа. Четыре графы расходов заполнены, а ему продолжают что-то говорить. — Чонин, — господин Бан наклонился над столом, и заглядывает в его лицо снизу. — Да? — Чонин дергается, ощущая крепкую хватку на затылке. Когда только успел? — Ты меня не слушаешь, верно? — его взгляд опускается на приоткрытые губы, а потом заглядывают в глаза Чонина, засасывая в омут тьмы. — Я предложил тебе попытаться. Его тянут вверх. Они стукаются зубами. Чужой язык бесцеремонно врывается в рот. Рука соскальзывает, и Чонин спихивает журнал. Он делает шумный вдох, внутренности стягивает в тугой узел. Ножки стола с визгом трутся об пол. Вазочка с сухоцветом разлетается об плитку. Чонин сдавленно шипит, когда его со стуком прикладывают об столешницу. Ярую попытку вырваться пресекают раздвинутыми ногами. Кристофер сжимает ляжку у коленки и прижимает ногу к груди, позорно открывая Чонина на обозрение. — Не дорос еще, покушаться на меня, — Кристофер шепчет, облизывая ухо и напоследок шлепая по щеке. Колокольчик звенит над дверью. Чонин, с пустой головой, спускается на пол. Ошеломленно вскинув брови, он находит ближайшую зеркальную поверхность. — Он что, залез в мою голову? Отражение смотрит в ответ так же удивленно.

***

      В этот раз был какой-то наплыв. С выручки, которую они имеют за последние четыре часа, можно выдать новогоднюю премию. Они даже вызвали Соню, для пополнения запасов выпечки. Оказалось, такое бывает, когда мимо проходит межгородской автобус. Водитель делает недолгую остановку, и люди бегут за кофе. Чонин, выкинув мешок мусора, облокотился на стену, чтобы выдохнуть. Есть возможность отдохнуть. — Здравствуйте, — где-то за углом, женщина, подтянув к себе под локоть мужчину, останавливает компанию детей. Чонин узнает этот голос. От поворота головы щелкает шея. Уши закладывает ударами сердца. — Мы ищем моего брата. Вы не видели его? — и протягивает им фотографию. Дверь хлопает за спиной, капля пота холодит висок. Чонин моргает раз — доходит до зала, моргает два — сжимает футболку Хенджина, прижимая его к стойке: — Ты меня не видел, иначе узнаешь почему я в бегах, — он шипит ему в лицо, а потом сбегает, хлопает дверью подсобки и прячется за коробками с хоз.товарами. — Подожди, что случилось? Эй! — Хенджин останавливается перед дверью, а потом поворачивается в кухонную арку. Соня сидит за столом и крутит сладкие вафельные трубочки. Ее голова поднимается на громкий звук. — Я сам не понял. Колокольчик звенит, оповещая о посетителях. Хенджин поправляет свою форму, прежде чем поворачивается: — Добро пожаловать! — оперевшись руками на стойку, Хенджин натягивает дежурную улыбку. — Вам что-нибудь посоветовать, или вы точно знаете, что будете заказывать? — Нам большой раф, — женщина рассматривает список допингов, а Хенджин находит ногой интернет-кабель и, наступив на него, выдёргивает из кучи кассовых проводов. На экране всплывает предупреждающее окошко, но он закрывает его, — с малиновым сиропом и медовик. С собой. — Хорошо, — Хенджин выбивает позиции, и рукой приглашает оплатить. Терминал отрицательно пищит, когда к нему прикладывают карту. — Ой, попробуйте еще раз, — и ответ снова отрицательный. — Знаете, такое бывает, когда автобус приезжает. Интернет-линия перегружена частой оплатой. У вас получится наличными? Мужчина рядом закатывает глаза, с тихим свистом выдыхая «ну и дыра», протягивает смятые купюры из заднего кармана. Помол сыпется в холдер, под жужжание машины. Тортик отправляется в пластиковый контейнер. — А вы разве не опаздываете на автобус? — С чего вы взяли, что мы из автобуса? Хенджин прессует кофе. Достает сливки и молоко из холодильника. — Не поймите меня неправильно, — струйка эспрессо льется в пинчер, — город маленький, новые лица всегда выделяются. — Тогда, может вы видели этого человека? — женщина показывает магшот. Хенджин оборачивается. В изображении фурии проглядываются черты Чонина. Но это не он — это стихийное бедствие, погубившие много жизней. — Какой красавчик, — он ставит стаканчик рядом с тортиком. — Можно? — женщина отдает ему фотографию, и Хенджин поближе рассматривает жгучую черноту в глазах. — Соня! Из кухни выглядывает маленькая сирийка. — Чито? — яркий акцент режет слух, она отряхивает руки от муки. Хенджин показывает ей магшот. А она резко отворачивается. — Ох! У меня муж, нельзя-нельзя смотреть другие мужчины! — и поспешно убегает обратно. Хенджин втягивает щеки, лишь бы не засмеялся с того цирка, который она устроила. У Сони не было мужа, и она свободно говорила на их языке. — Мы не видели, — он возвращает фотографию и начинает чистить рабочее место. — Вы уверены? Нам очень важно найти его. — Слушайте, — он поворачивается к ним, медленно переводя взгляд с первой на второго, — город — маленький, здесь все знают друг друга в лицо. И пропустить появление маньяка-психопата — невозможно. Это же сенсация. — С чего вы взяли, что это убийца? — не унимается мужчина, убирая фото в папку. Хенджин стучит холдером по урне, стряхивая жмых. — Потому что человек, который после своих преступлений получил денег, не будет скрываться в такой дыре. Ничего не добившись, пара ушла. Хенджин постоял еще пару минут, гипнотизируя вид за стеклом. Он доходит до подсобки и стучит. — Если ты просидишь там весь день, его вычтут из твоей зарплаты, — ответа не следует, и Хенджин на пробу толкает дверь, и та оказывается открытой. — Они ушли, ты можешь выходить. Слушай, если ты переживаешь что кто-то может тебя сдать, то тебе нужно знать кое-что про это место, — он делает паузу, перебарывая щекотную дрожь в сердце. — Люди без такого же греха не могут здесь остаться. Возможно, дети родившиеся тут исключение, но взрослые… Короче, выходи. Все всё знают. — Правда? — Чонин поднимается из-за коробок, в глазах бурлит черная, терпкая смола, как на фото. — Тогда что сделал ты? Хенджин поднимает на него взгляд побитой собаки. — Я толкнул одного хорошего человека, — и видя усмешку на чужом лице, слова иглами рассекают воздух. — Я был так эгоистичен и зол, что видел только одно решение. Раз не мне, значит никому. Я знал, что окна еще не закреплены, и подстроил все так, словно это я ему отказал, и он шагнул, — голос пропал, и слова сипели в тишине. — Город просто сожрет того, на чьих руках нет крови. И пока ты не начнешь по-настоящему каяться — ты не выйдешь отсюда. И видимо, я еще недостаточно сожалею, — добавляет шепотом, слизывая катившуюся слезу. — А я не жалею. — А я да. А теперь приводи себя в порядок, и живо за стойку, — Хенджин выходит из подсобки на звон колокольчика. Сердце шалит, а мозг взрывает бомбы мигрени. Хенджин спотыкается о свою же ногу. Паренёк у стойки — копия его Феликса: веснушки, губы уточкой, разве что волосы — темные кудряшки. — Привет, Ёнбок-а, тебе как обычно или хочешь что-то новенькое? — но его Феликс не был убийцей. А Ёнбок был. Хенджин ловит смущенную улыбку паренька, от пристального взгляда, но видит лишь глаза полные обиды. Как бы Хенджин хотел лететь с того же окна. — Сегодня какао на фундучном, — даже его голос такой же. — Без сахара. — Я бы для тебя лично фундук выдоил, если бы это было возможно, — флиртует Хенджин, доставая безлактозное молоко из холодильника. «Может ты и есть причина, по которой я не могу уехать?»

***

      Чонин пересчитывает наличные, и записывает в отдельную тетрадку количество каждого номинала. Госпожа Бан просила сделать это еще вчера, но он забыл. Колокольчик звенит над дверью. Чонин непонимающе коситься на часы рядом с собой. Он был точно уверен, что закрыл дверь. К тому же время позднее, никто из местных не должен шататься по улице. — Извините, но мы уже закрыты, — он не поворачивается, но смотрит в отражение в железной банке. Там четыре человека. И судя по тому, что они не ушли, и прозвучал щелчок закрытия замка — уходить они не собираются. И он еле успевает наклонить голову, когда банка рядом разлетается на кусочки, а по комнате разносится приглушенный хлопок выстрела. Уши закладывает ускоряющимся биением сердца. Чонин сжимает челюсти, до скрипа зубов. Картинка перед глазами расплывается. Он моргает раз — как удачно, что они недавно резали фрукты. — Надо было спорить, что тот парень что-то скрывает. — Превышаешь полномочия? Моргает два — нож приятно холодит ладонь, до мурашек. — Что поделать, если ты сопротивляешься задержанию? Больше он не открывает глаза. Позволяя видеть тому другому. Сердце колотиться в горле, разгоняя кровь по телу, неся к мозгу больше кислорода. А они летят, считая удары. Раз-два. Порхают, словно бабочка. Взмахивает крыльями, пересекая луга сгнивших цветов. Десять-одиннадцать. И их встречает летний дождь. Он мочит их лицо, плечи и ладони. Горячие капли текут по коже, оставляя красные дорожки. Семнадцать-восемнадцать. У бабочек нет мозга, они не чувствуют боли. Могут жрать пока не лопнет их пузико. Могут лететь до самой смерти. Двадцать пять-двадцать шесть. Но Чонин не бабочка, ему надо передохнуть. Он присаживается на теплое тело, упираясь локтями в колени, и тяжело дышит. Простреленное плечо горит, чужая кровь смешивается со своей и капает с рук. Чонин облизывает, запачканные в крови, пальцы, с причмокиванием выпуская их изо рта. Он доходит до стойки, смахивает осколки на пол, тянется за тряпкой и вытирает лицо. Потом она летит в раковину. На единственный не поваленный столик он ставит уцелевшую банку. И смотрит в свое отражение. — Двадцать шесть ударов, я становлюсь лучше, — говорит отражение. — Минус бал за пойманную пулю, Йена, — Чонин садиться на стул, и морщится от боли в руке. — А еще минус за то, что грязно. И того семь баллов. — Эй! А еще балл куда делся? — возмущается отражение, и Чонин фыркает. — За то, что ты обещал, что здесь нас не найдут, — они встречаются взглядом, и Йена показывает ему язык. — Ты что, еще не понял? Мы в Аду, хоть и в своеобразном. И что они попали сюда с нами — моей вины нет, — Йена улыбается в отражение. Чонин чувствует холодные руки, стекающие по его шее, и цепляющие подбородок вверх. Он моргает, стряхивая с себя прикосновения. — Ты бы обработал рану. Не хочу остаться без руки. — Лучше придумай, как я буду объяснять это завтра. И куда деть трупы, — Чонин жмурит глаза до белых пятен, прежде чем подняться. — Можем съесть их, — успевает сказать Йена. Он уходит в подсобку, облокачивается лбом на холодный стеллаж. Поворачивает голову к небольшому зеркальцу. — И как я объясню такое количество мяса? — Йена в отражении пожимает плечами. — Меня сейчас волнует наше плечо. Чонин берет аптечку и выходит в разгромленный зал, хрустит осколками и замирает. Господин Бан сидит на том же стуле, и ковыряет носком своих дорогущих туфель, труп. — Оправдания? Йена, отпускает аптечку и хватает кусок стекла с пола, бросившись перед. А Чонин просто не успевает закрыть свои глаза, прежде чем отдать тело в его руки. Он отмечает каждое движение Кристофера, как штурман, докладывая звенящими мыслями в голове. Осколок вылетает, выбитый одним четким движением. Йена замахивается ногой, но Кристофер лишь усмехается на жалкие попытки достать его. Йена рычит и брызжет слюной, со сбивающим, горьким чувством поражения. — Я же уже говорил тебе, — Крис хватает его за кровоточащие плечо, пресекая любые попытки продолжить бесполезный бой, — не дорос. Они вскрикивают, сжимая ладонь Криса. — Я не враг тебе, Чонин, — но, противореча своим словам, сильнее давит на рану, опуская их вниз, на пол. — А я не верю, — Чонин бьется о стенки черепа, орет, лишь бы Йена его выпустил и не творил глупости. — Замолчи, — шипит Йена, впиваясь ногтями в держащую руку. С сжатым криком, сквозь стиснутые зубы, Йена выдергивает руку и толкает Кристофера, игнорируя разъедающий жар в руке. Крис лишь слегка отшатывается. Йена ногой подкидывает в воздух сломанную ножку стула. — Заткнись, Чонин! Ты мне мешаешь, — он бросается вперед, загнанным зверем. Лишь бы достать, лишь бы пустить кровь. Впиться зубами, разорвать на куски. Ох сладкая-сладкая кровь. Сердце долбит в ушах, в глотке, с бешеным ритмом пускает по телу сладкий зуд. Йена замахивается раз, но кусок дерева пролетает мимо снова и снова. Он не успевает за подсечкой, и голова встречается с деревянной поверхностью столика. — Интересно, — Крис стягивает руки за спиной, — и давно вас двое? — его ладонь скользит вверх к лопаткам, намеренно задевая свежие синяки. Кристофер наваливается на него сверху, совершенно с определенным смыслом, что Йена на секунду теряется. А потом фыркает, потираясь лбом о столешницу. Серьезно? Все это только что было не попыткой убить друг друга, а прелюдией? Забавный городок. — С тех пор, как Чонин узнал, что сожрал своего близнеца в утробе, — он поворачивает голову, прижимаясь щекой к столу. Йена улавливает этот отстраненный взгляд, направленный на его зад. — О-о-о, он был так огорчен, что убил своего братика, — он облизывает губы, — что создал меня, чтобы подарить тому жизнь. Он до сих пор позволяет мне всё, лишь бы загладить вину. — Прямо все? — руки освобождают с легким толчком в стол. Кристофер делает шаг назад, садится на стул. Йена рассматривает его расслабленную позу и толкает язык в щеку. Лисьи глаза щурятся. Два хищника в одной клетке — либо перебьют друг друга, либо придут к компромиссу. Какая удача, что их мысли сходятся. Йена опускается на колени перед ним, под хруст разбитых осколков под подошвой. Рука уже не беспокоит, лишь при резких движениях, ноет отголосками, где-то далеко. Дорогая ткань брюк — приятно мягкая под ладонями. Итальянские или французские? Хотя, сейчас это не особо важно. Он расстегивает ремень, ширинка звучно вжикает. — Не снимай, давай так, — и облизывает губы в улыбке. Нет, не в улыбке, а в чертовой насмешке. Рука юркает в брюки, ногти предупреждающе касаются члена. — Слышь, я — не какая-то дешевая шлюха, ради которой можно только ширинку расстегнуть. Я за такие выкрутасы и оторвать могу, — ладонь сжимается уже серьезно, на сухую, туго отдрачивая. — Тогда меньше слов — больше дела. Йена стягивает чужую одежду, она с шуршанием и звоном падает на пол. До того, как они попали в эту ситуацию с побегом от всевидящего ока верховного суда, Йена любил так коротать время. Орал для него — хобби, успокоение души и тела, высшая точка концентрации. Он любил сосать с оттяжкой, доводить до исступления того, кто оказался в его руках. Словно член был самым сладким леденцом. Йена чмокает головку. Играет языком с уретрой. Заглатывает по наступательной. Но судя по усталому вдоху сверху, Кристоферу такое не интересно. — Нет, так не пойдет. Йена успевает только выдать вопросительное «м-м-м», как волосы сжимают в кулаке, почти сдирая скальп. Макушка ноет, кашель застревает в горле. Йена едва успевает делать вдохи. Кристоферу интересно по-животному грубо долбить глотку, оставляя синячки на мягком нёбе. Он любит вдавливать ладонь в горло, чувствовать себя, и ворковать, будто это не из-за него у Йены пошли пузыри носом, и вздулась вена на лбу. — Тише-тише, солнышко, — Крис хрипит, скидывая со своих бёдер впившиеся ладони. — Убери руки. Взгляд плывет от слез, застилающих глаза. Больше. Глубже. Шире. Дави. Разбей. Уничтожь. Заставь меня рассыпаться в пыль под твоим натиском. Слюна хлюпает, пенится, стекает по подбородку. Щеки покрылись больным румянцем, губы припухли и натерлись. Крис снимает его с члена, стискивая хватку на волосах. — Красиво, — он заботливо вытирает его лицо, почти влюбленно рассматривая черты. А потом делает то, за что Йена, да и не только он, с корнем вырвал бы руки, ноги и яйца, — смачно плюет в приоткрытый рот. По странному двулично, сидеть на полу, среди трупов, и сосать, но считать плевок в лицо личным оскорблением. Йена рвано смеется, массируя глаза пальцами. Вот же мудак. — Знаешь что еще красивее? — он отпихивает от себя руку, до конца насаживается на член. Он втягивает щеки, двигает головой в бешенном темпе. Давится до рвотных рефлексов, но хриплые вдохи сверху тешат самолюбие. Йена старается жестче, губы плотно обхватывают ствол, едва гранича с болью. Он принял правила этой игры. И как только горечь на языке становится терпкой, Йена соскальзывает, подставляет лицо и жмуриться с едкой улыбкой. Чонин открывает глаза именно в тот момент, когда губы, щеки и лоб покрывают горячей кончей. Он давится воздухом, закашливается от першения в горле. Воспоминания всплывают редкими картинками. От злости спирает дыхание. — А он был прав, — Крис поднимает его за подбородок, и… Боже, теплыми пальцами размазывает сгустки спермы по лицу. — Такое личико действительно красивее. Дар речи покидает тело, оставляя Чонину возможность злобно и шумно дышать. — Я помогу тебе избавится от трупов, — в итоге говорит Крис, шлепая напоследок Чонина по щеке. — Вы оба хорошо постарались. Ах, да. Добро пожаловать. Колокольчик звенит над дверью. Жар поднимается по всему телу, одежда неприятно липнет к коже от пота. — Ах ты тварь, — хрипит Чонин, слыша звонкий смех Йены в голове.

***

— Откуда у нас столько мяса? — Хёнджин выходит из подсобки, неся коробки с замороженными тортиками. Он еле откопал их в среди обилия стейков, ребер и вырезки, опечатанные фабрикой Кристофера Бана. — Соснул у Криса, — Чонин мешает свой бамбл-кофе, разглядывая полку с сиропами, решая между клюквой и персиком, — он подогнал пару коробок. — А-а. Стоп, с каких пор ты зовешь его по имени? — С недавних.